Шаманский зов ||Лескович

Солнце уже садилось, и сквозь деревья лишь пробивались последние лучи, оставляя на поляне золотистые пятна.

Семён шёл по тропинке не торопясь, пытаясь привести в порядок мысли. Завтра он должен был уехать. Эта мысль не давала покоя, царапала изнутри, заставляла сжиматься что‑то в груди.

Он не хотел уезжать вот так — с заблокированным номером в телефоне, с ощущением, что его просто стёрли из чьей‑то жизни. Ему нужно было увидеть Варю, услышать её голос, заглянуть в глаза и понять: что он сделал не так? Почему она вдруг стала такой далёкой?

И вот он увидел её.

Варя стояла по щиколотку в воде, глядя куда‑то вдаль. Её волосы развевались на ветру. В этот момент она казалась не просто девушкой — она была частью этого места: леса, озера, ветра, угасающего солнца.

Семён замер на секунду, не веря своим глазам: там стояла Варя, и это не было сном. Потом он выдохнул и позвал:

— Варя!

Она вздрогнула, резко обернулась, и в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на испуг, смешанный с раздражением.

— Не подходи! — крикнула она; голос прозвучал хрипло. — Не надо! Просто уходи.

Но Семён не остановился. Он подошёл к кромке берега, туда, где трава ещё оставалась сухой, и замер, не решаясь ступить в воду.

— Я не могу уйти, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я весь день ходил по деревне, смотрел на эти дома, на эти деревья, и всё, о чём я мог думать, — это ты. А потом я понял: я не могу просто уехать, будто ничего не было.

Варя покачала головой.

— Ты не понимаешь, — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты уедешь. Ты вернёшься в свой город, в свою жизнь, где нет ни этого леса, ни этого озера. И через месяц ты будешь вспоминать это как странный отпуск, как приключение, которое закончилось. А я останусь здесь. И мне нельзя к тебе привязываться. Нельзя.

Семён шагнул ближе — не к воде, а к ней, к её страху, к её сомнениям, к тому, что заставляло её прятаться.

— А если я не забуду? — спросил он. — Если я не смогу? Ты думаешь, это так просто — стереть эти дни, стереть тебя, как ненужную фотографию?

Варя закрыла глаза. Казалось, она пыталась удержать слёзы, но одна всё равно скатилась по щеке.

— Ты говоришь сейчас, потому что тебе кажется, что это важно, — прошептала она. — А потом пройдёт неделя, другая. Ты вернёшься к своей привычной жизни, и эта тишина начнёт давить. Тебе захочется громкой музыки, разговоров, движения. И ты поймёшь, что я слишком тихая, слишком странная, слишком привязанная к этому месту, к этим старым обычаям, к этим невидимым правилам, которые я даже не всегда могу объяснить. И тогда ты уйдёшь. А я останусь здесь, и мне придётся снова учиться дышать без этой надежды.

— Может, я и не пойму всего, — спокойно ответил он. — Может, я буду ошибаться. Может, случайно пойду по той тропинке, по которой нельзя, и ты будешь злиться. Но я буду стараться. Я хочу быть рядом, когда тебе нужно просто помолчать, слушая ветер. Хочу сидеть с тобой на берегу и не говорить ничего, потому что слова тут лишние.

Варя застыла: его слова ударили как волна. Она смотрела на него, и в этом взгляде боролись страх и надежда — как два зверя, которые не могли поделить одну территорию.

Потом она вдруг резко вышла из воды, не глядя под ноги, не замечая, что джинсы намокли. Подошла к Семёну почти вплотную — так близко, что он почувствовал знакомый запах трав, который всегда витал вокруг неё. И вдруг взяла его лицо в свои ладони — крепко, будто хотела убедиться, что он настоящий.

— Если ты обманешь меня, — прошептала она, и в голосе её не было угрозы, только хрупкая, отчаянная просьба. — Если ты уйдёшь и забудешь, я не переживу.

Семён накрыл её руки своими, прижал к своим щекам.

— Я не забуду, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Клянусь. Я буду приезжать. Я найду способ. Даже если это будет раз в месяц.

Варя смотрела на него ещё секунду. Потом резко притянула его к себе и поцеловала — так, будто этот поцелуй был единственным способом сказать «да», не произнося слова вслух. Это был не нежный поцелуй, а горячий, отчаянный, полный страха и надежды — как крик, который нельзя было выпустить голосом.

Когда она отстранилась, её глаза были мокрыми, но в них уже не было паники — только решимость.

— Ладно, — выдохнула она, уткнувшись лбом ему в плечо. — Ладно. Я попробую. Но не жди, что всё будет просто. Иногда мне нужно уходить в лес и просто слушать. Иногда я буду молчать часами. Это не потому, что я злюсь или не хочу быть с тобой. Просто это часть меня.

Семён обнял её и прошептал ей в волосы:

— Я приму это. Всё приму.

Они стояли так несколько минут, пока солнце окончательно не скрылось за лесом, а небо не стало тёмно‑синим, усыпанным первыми звёздами.