Цвет Иллюзий

Сайлент проснулся от тишины.

Это была особая тишина — не та, что бывает ранним утром, когда город ещё спит, а та, что бывает только в мёртвых местах. В ней не было птиц, не было шума машин, не было далёких голосов соседей. Только ветер, гуляющий по пустым улицам, да редкий скрип вывесок, качающихся на ржавых цепях.

Он открыл глаза. Над ним был потолок — облупившийся, с пятнами сырости, когда-то белый, а теперь серый. Он лежал в спальне на втором этаже старого жилого дома, того самого, где когда-то была его комната.

Когда-то. Четыре года назад.

— Сай? — раздался тихий голос откуда-то слева.

Он повернул голову. Мира сидела на стуле, который он притащил из соседней комнаты. Поджав ноги, завернувшись в старое одеяло, она смотрела на него огромными глазами. В них было столько всего, что Сайлент не мог разобрать — страх, усталость, и ещё что-то, чему он не решался дать имя.

— Ты как? — спросила она.

— Живой, — ответил он.

Мира слабо улыбнулась.

— Это уже хорошо.

Она огляделась. Комната была маленькой, заваленной вещами. Книги стопками на полу, несколько артефактов на подоконнике, консервы в углу. Кровать, на которой лежал Сайлент, была единственным более-менее обустроенным местом.

— Где мы? — спросила она.

Сайлент сел. Всё тело ломило, будто он пробежал марафон. Звезда Возврата в груди пульсировала слабо, тускло. Он помнил, как телепортировался — последнее усилие, вспышка, темнота. А потом он уже был здесь, на этой кровати, а Мира держала его за руку и не отпускала.

— Мой город, — сказал он. — Точнее… то, что от него осталось.

Он встал, прошёл к окну. Мира подошла следом.

Перед ними расстилался город. Серый, мёртвый, пустой. Дома с выбитыми окнами. Машины, стоящие на перекрёстках, покрытые слоем пыли и ржавчины. Витрины магазинов, за которыми всё ещё виднелись товары — одежда, книги, посуда. Всё осталось на своих местах. Люди просто… исчезли.

Мира прижала руку к стеклу.

— Где все? — прошептала она.

— Не знаю, — ответил Сайлент. — Четыре года назад я проснулся, а города больше не было.

Они спустились на улицу. Мира шла рядом, оглядываясь по сторонам, и Сайлент видел, как ей страшно. Не от того, что здесь могла быть опасность — опасности не было. А от того, что здесь ничего не было. Абсолютная пустота.

— Расскажи, — попросила она, когда они остановились у старой аптеки.

Сайлент помолчал.

— Мне было одиннадцать, — начал он. — Я проснулся утром, а дома никого не было. Вышел на улицу — пусто. Весь город — пустой. Как будто люди просто испарились. Машины стоят, вещи на местах, еда на столах. А людей нет.

— Совсем никого?

— Никого. Я искал. Месяцами. Обходил квартал за кварталом. Думал, может, кто-то спрятался, кто-то остался. Но нет.

Он посмотрел на неё.

— Я был один. Четыре года.

Мира сжала его руку.

— А теперь не один, — сказала она.

Сайлент не ответил, но она почувствовала, как его пальцы сжались в ответ.

Своё убежище Сайлент устроил в старой водонапорной башне на окраине. Туда никто не ходил даже тогда, когда город был живым. А теперь — тем более.

Башня была высокой, с толстыми кирпичными стенами и узкими окнами-бойницами. Внутри Сайлент оборудовал спальное место, сложил запасы еды — консервы, сухари, воду, которые находил в уцелевших магазинах. Здесь же хранились вещи приёмного отца: старые книги, записи, артефакты.

Мира осматривалась молча, трогала предметы, читала корешки книг. Когда её взгляд упал на старую фотографию, приколотую к стене, она замерла.

На фото был мужчина с усталыми глазами и мальчик лет семи. Мужчина держал мальчика за плечи, оба улыбались.

— Это ты? — спросила она.

— Я, — ответил Сайлент. — И мой отец. Приёмный.

— Где он?

— Исчез. Как и все. За два дня до того, как город опустел.

Он подошёл к фотографии, снял её, посмотрел на лица.

— Я думал, он вернётся. Думал, он не мог меня бросить. Но прошло четыре года.

— А он… знал? Про твою душу?

Сайлент кивнул.

— Он и сказал мне, кто я. И дал амулет. Чтобы я прятался. Говорил, что если кто-то узнает, меня заберут. Комиссия.

— Комиссия по делам межпространственных дел, — тихо сказала Мира. — Я слышала о них. Они охотятся на Красных.

— Охотились, — поправил Сайлент. — Пока Красных было кого ловить. Теперь я, кажется, последний.

Он повесил фотографию обратно.

— Или не последний. Но других я не встречал.

Вечером они сидели на крыше башни, ели консервы и смотрели, как солнце садится за серые крыши. Мира не отходила от Сайлента ни на шаг — то ли боялась потеряться в пустом городе, то ли боялась, что он исчезнет, как исчезли все остальные.

— Сай, — сказала она, когда последние лучи солнца погасли. — Что теперь?

Он посмотрел на горизонт. Там, далеко за городом, в той стороне, где когда-то была трасса, ведущая к другим городам, он увидел огни.

Не природное свечение. Не остаточное мерцание старой энергии. Огни машин. Колонна. Идущая к городу.

— Они уже здесь, — сказал Сайлент.

Мира проследила за его взглядом. Её лицо побледнело.

— Комиссия?

— Кто же ещё, — Сайлент встал. В его глазах вспыхнул алый огонь — всего на секунду, но Мира это заметила.

— Они узнали. Я показал себя, и они узнали. И теперь они пришли.

— Что мы будем делать? — спросила Мира, и в её голосе не было страха. Только решимость.

Сайлент посмотрел на неё. На её лицо, освещённое последними отблесками заката. На её руку, сжимающую его руку.

— Мы будем прятаться, — сказал он. — Я знаю этот город. Каждый угол, каждую подворотню, каждую крышу. Я прожил здесь четыре года один. Я знаю, где спрятаться.

Он сжал её руку в ответ.

— Но если найдут… я готов. Я больше не буду прятаться. Никогда.

Огонь в его глазах разгорелся ярче.

— Я покажу им, что такое настоящая Красная душа.

Мира смотрела на него. На алый огонь в его глазах. На его сжатые кулаки. На его лицо, на котором застыла решимость, граничащая с чем-то пугающим.

Она шагнула вперёд и крепко-накрепко обняла его.

Сайлент замер. Его руки повисли вдоль тела, не зная, что делать. Он не привык к прикосновениям. Четыре года одиночества отучили его от тепла.

— Обещай мне, — сказала Мира, уткнувшись лицом ему в плечо. Её голос дрожал, но в нём была сталь.

— Что?

— Обещай, что не причинишь никому критичного вреда, — она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Я знаю, ты сильный. Я знаю, ты можешь уничтожить их всех. Но не становись ими, Сай. Не становись убийцей.

Алый огонь в его глазах колебался.

— Мира, я…

— Обещай, — повторила она. — Пожалуйста. Я не хочу потерять тебя. Не так.

Она сжала его так сильно, словно боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, как исчезли все остальные четыре года назад.

Сайлент стоял неподвижно. Внутри него боролись две силы — желание защитить, уничтожить любую угрозу, стереть в пыль тех, кто посмел тронуть его друзей, и что-то другое. Что-то, что шептало: она права. Не становись чудовищем. Даже ради защиты.

Он медленно поднял руки и обнял её в ответ. Неловко. Непривычно. Но искренне.

— Обещаю, — сказал он тихо. — Я не причиню никому критичного вреда. Если смогу.

— Если сможешь?

— Если у меня будет выбор, — он посмотрел в сторону горизонта, где огни Комиссии уже расползались по городу, как рой светлячков. — Я не знаю, что будет, когда они нас найдут. Но я постараюсь.

Мира отстранилась, посмотрела на него. В её глазах блестели слёзы.

— Постарайся, — сказала она. — Пожалуйста. Очень сильно постарайся.

Сайлент кивнул.

— Постараюсь.

Он взял её за руку и повёл вниз, в темноту города, туда, где даже в эпоху белых и чёрных всё ещё были места, в которые никто не хотел смотреть.

Где они могли спрятаться. Хотя бы на время.

Внизу, у въезда в город, колонна машин остановилась. Из первой вышла женщина с белыми волосами и чёрными глазами. Серафина.

Она посмотрела на тёмные окна пустых домов, на пустынные улицы, на город-призрак, который стал убежищем для единственного выжившего.

— Он здесь, — сказала она. — Я чувствую его. Звезда всё ещё горит.

Она улыбнулась.

— Начинаем прочёсывание. Квартал за кварталом. Улицу за улицей. Я хочу найти его до рассвета. И помните — он опасен. Красный огонь в глазах — отступать. Не дайте ему войти в ярость. Но и не убивайте. Он нужен мне живым.

Агенты в чёрном молча кивнули и растворились в темноте пустого города.