Тётя

Началась Корейская война. В последующие дни, пока Се-гё в оцепенении сидела дома, в её волосах, словно пепел от сгоревшей деревни, проступила седина, а на лице застыли морщины горя. Новости о падении Бомголь и гибели семьи оказались лишь первым актом трагедии. Пока Се-гё погружалась в своё отчаяние, в Пусане, куда хлынули тысячи беженцев, уже начинала сжиматься стальная петля Пусанского периметра — последнего оплота Республики. Сквозь её слёзы доносился отдалённый гул артиллерии, напоминая, что у войны нет перерывов...  

30 июня 1950-го года. Ресторан «Тхонильгван»(통일관 / 統一館), Пусан, Корея.  

Уже пятый день шла война, в Пусане придумывали план эвакуации. В город съезжалось большое количество беженцев со всей страны. Были даже те, кто прибывал из провинции Северная Хамгён, недалеко от китайской границы. Се-гё после начала войны 26 июня перенесла сильную истерику, на что господин Им решил дать ей временный перерыв. Ведь человек не может работать в таком состоянии.  

И вот, в последний день июня, Ок-сун и Ха-ён сидели за их столом, куда обычно садились в перерыв. Они старались общаться насчёт чего-то спокойного, но обе прекрасно ощущали, насколько сейчас напряжённая ситуация в стране.  

И вдруг к ним подошла вернувшаяся на работу Се-гё. Как же, всё-таки, сильно она изменилась: её лицо, до этого такое нежное и радостное, теперь было изрезано глубокими старческими морщинами, а левая часть её волос, когда-то тёмно-коричневых, стала бело-серебристой, седой. В глазах не было того оптимизма, что был раньше. Се-гё выглядела так, будто ей не 30-ть, а целых 60-т лет.  

–안녕하세요, 여러분(annyeonghaseyo, yeoleobun – Привет, девочки), – произнесла Се-гё, в её голосе появилась хрипотца.  

Ок-сун и Ха-ён взглянули на неё и, конечно, сильно ошеломились её внешним видом.  

–세교(segyo? – Се-гё)? – Спросила, запинаясь, Ха-ён. – 돌아왔어(dol-awass-eo? – Ты вернулась)?  

–당연하지. 일이 가만히 있을 리 없잖아(dang-yeonhaji. il-i gamanhi iss-eul li eobsjanh-a? – Конечно. Работа ведь не будет стоять на месте)? – С каким-то сарказмом, ранее вообще неприсущем ей, ответила Се-гё.  

Ок-сун с тревогой и беспокойством дотронулась до плеча Се-гё:  

–세교, 정말 괜찮은 거야? 좀 더 쉬는 게 좋을 것 같은데(segyo, jeongmal gwaenchanh-eun geoya? jom deo swineun ge joh-eul geos gat-eunde? – Се-гё, ты точно в порядке? Может, тебе стоит ещё отдохнуть)?  

–너희 둘 다 왜 자꾸 나한테 질문해(neohui dul da wae jakku nahante jilmunhae? – Что вы обе пристали ко мне с вопросами)? – Вдруг отрезала Се-гё. – 왜 이렇게 빈둥거리고 있어? 할 일 없어(wae ileohge bindung-geoligo iss-eo? hal il eobs-eo? – И что бездельничаете обе – разве работы нет)?  

Ок-сун и Ха-ён ещё больше ошеломились от такого тона подруги. Се-гё ещё никогда так резко ни на что не реагировала. А Се-гё, буравя их недовольным взглядом, ушла в подсобное помещение.  

–가족의 죽음이 그녀에게 그렇게 큰 영향을 미쳤을까(gajog-ui jug-eum-i geunyeoege geuleohge keun yeonghyang-eul michyeoss-eulkka? – Неужели смерть семьи так сильно повлияла на неё)? – Озадачилась Ха-ён, а Ок-сун ей ответила:  

–하영아, 그런 말 하지 마. 가족을 잃는 건 누구에게나 일어날 수 있는 일이야. 예외는 없어(hayeong-a, geuleon mal haji ma. gajog-eul ilhneun geon nuguegena il-eonal su issneun il-iya. ye-oeneun eobs-eo – Ха-ён, не говори так. Каждый человек может потерять семью, нет исключений).  

Ок-сун с печалью посмотрела на уходящую Се-гё и вздохнула, поднимаясь со стола, чтобы продолжить работу...  

Прошло ещё несколько дней, так наступил июль. Ок-сун и Ха-ён с беспокойством видели, как Се-гё теперь почти всем язвит и общается с сарказмом, будто ей достаёт удовольствие задевать за живое. Но они обе прекрасно знали, что Се-гё переживает смерть своей семьи и её поведение – это попытка жить дальше, найти в себе силы для дальнейшей жизни. А Се-гё, несмотря на появление хамства и раздражительности, старалась себя контролировать, чтобы не лишиться работы. Однако господин Им её прекрасно понимал и потому не делал каких-либо серьёзных замечаний...  

Июль 1950-го года. Ресторан «Тхонильгван»(통일관 / 統一館), Пусан, Корея.  

Как-то раз в ресторане Се-гё нужно было принять очередной заказ. Одетая в привычную форму официантки, она подошла к указанному столику и, без какого-либо энтузиазма, даже с сухостью, спросила:  

–무엇을 주문하시겠어요(mueos-eul jumunhasigess-eoyo? – Что будете заказывать)?  

Она подняла взгляд и увидела, что за столом сидит четверо солдат-американцев. Это были, по всей видимости, войска из США, прибывшие, чтобы помочь Южной Корее. Одного из них Се-гё узнала – это был Уолтер Гросбек, 25-летний солдат и знакомый Ха-ён, которого Се-гё видела вместе с подругой несколько раз. Гросбек был родом из города Рединг, штат Пенсильвания. Его напарник, Ларри Декер, о котором Се-гё слышала от Ха-ён, но ещё не видела, заметил её и с какой-то игривостью сказал:  

–Wow, look, guys, what a beauty! A sexy chick(Ба, смотрите, парни, какая красотка! Сексапильная тёлочка)!  

С этими словами Декер нахально рассмеялся, на что некоторые посетители стали оглядываться на них. Се-гё, нисколько не впечатлённая "флиртом" Декера, лишь скрестила руки:  

–Watch your language, boy. You're old enough to be my son. If not my grandson(Выражения подбирай, мальчик. Ты мне в сыновья годишься. Если не во внуки)...  

–Larry, calm down(Ларри, успокойся), – обратился к другу Гросбек и повернулся к Се-гё. – Mrs. Shin, I'm sorry about my friend, Larry... He's a little(Миссис Шин, я прошу прощения за моего друга. Ларри... Он немного)...  

–Let's not start chatting! I just asked, what would you like to order(Давайте без болтовни! Я вопрос задала, что будете заказывать)? – Отрезала Се-гё. На её лице читалось недовольство.  

Гросбек посмотрел в меню(он немного понимал корейский) и потом спросил:  

–Can we please have some kimchi-jjigae and, perhaps, some bulgogi? All of us(Можно нам, пожалуйста, кимчи-ччигэ и, пожалуй, пулькоги? Всем нам)?  

–Is that all you need(Больше ничего не надо)? – С некой агрессией в голосе спросила се-гё. – So I don't have to run back and forth later? I actually have a whole crowd of onlookers to serve besides you(Чтобы я потом не бегала туда-сюда? У меня, вообще-то, помимо вас ещё целая толпа зевак, которых нужно обслужить)!  

–Hey, you, we're actually(Слышь, ты, мы, вообще-то)..! – Нахмурился, возмущённый её речью, Декер.  

–LARRY(ЛАРРИ)!.. – Прикрикнул на него Гросбек. – I apologize again, Mrs. Shin. That's all(Прошу прощения ещё раз, миссис Шин. Это всё).  

Се-гё хотела уйти, но тут Гросбек дотронулся до её руки:  

–Mrs. Shin, I understand this is difficult for you. But please believe me—we want to help you. The United States is helping Korea(Миссис Шин, я понимаю, что вам сейчас тяжело. Но пожалуйста, поверьте – мы хотим вам помочь. США помогает Корее).  

–I hope so(Да уж надеюсь)! – С сарказмом отпустила его руку Се-гё и ушла на кухню, не оглядываясь.  

Гросбек сел обратно, а Декер нахмурился ещё больше:  

–Listen, what's she so worked up about? I was just joking, by the way, and she(Слушай, что она так завелась? Я, между прочем, пошутил, а она)...  

–Larry(Ларри)! – Строго взглянул на друга Гросбек. – You're a real talker sometimes. Don't you understand? This woman lost her family. Her relatives died at the start of the war! What did you expect? Naturally, she'll be suspicious(У тебя иногда язык как помело. Ты что, не понимаешь? Эта женщина потеряла семью. Её родные погибли в начале войны! Что ты ожидал? Естественно, она будет подозрительной)!  

Декер хмыкнул, но ничего не сказал. Он повернулся и стал смотреть в окно на город...  

Июль 1950-го года. Район Ёндогу, улица Поннэ, дом 123, Пусан, Корея.  

После случая с другом Гросбека и после окончания дня Се-гё вернулась к себе в квартиру. Сев на свою кровать, в комнате, она тяжело вздохнула. Взгляд упал на зеркало. Се-гё снова посмотрела на своё отражение. Оттуда на неё смотрела ссутулившаяся частично седовласая и морщинистая женщина в тёмной кофте, белой рубашке и тёмно-бежевой юбке. Через старые руки Се-гё проступали заметные вены. Се-гё будто постарела ещё больше.  

Потом она взглянула на стол, на котором стояла фотография в рамке. На ней Се-гё, ещё молодая, одетая в нарядный ханбок бело-розового цвета, вместе с братом, невесткой и 3-летней Э-сун стояла на фоне их родной деревни и улыбалась. На фото она была такая счастливая, а теперь!  

Се-гё подошла и, слегка ковыляя, взяла фотографию. Смотря на фото, она снова панически задышала и всхлипнула. Потом ещё раз, ещё и ещё – и Се-гё снова заплакала. Прижав фотографию к груди, Се-гё опустилась на пол и залилась слезами.  

–주님(junim – Господи)... – Прошептала она, плача. – 왜? 왜 제가 이런 고통을 겪어야 합니까? 왜 그들을 제게서 데려가셨습니까? 왜 제가 이런 무거운 짐을 져야 합니까(wae? wae jega ileon gotong-eul gyeokk-eoya habnikka? wae geudeul-eul jegeseo delyeogasyeossseubnikka? wae jega ileon mugeoun jim-eul jyeoya habnikka? – За что? За что мне такая участь? Почему Ты у меня их Отнял? За что я должна нести такой груз)?  

Се-гё выронила из рук фоторамку. Та упала и стекло на фотографии треснуло. А Се-гё снова зарыдала, закрывая лицо руками. Казалось, её жизнь больше никогда не будет счастливой...  

На рассвете Се-гё шла на работу, пробираясь сквозь знакомые, но изменившиеся улицы. Воздух был густ от запаха пота и пыли, доносившихся из здания школы, превращённого в госпиталь. Повсюду виднелись стихийные палатки беженцев, а подвыпившие солдаты в переулках напоминали ей о вчерашнем инциденте. Внезапно пронзительный вой сирены воздушной тревоги заставил всех замереть на секунду, а затем ускорить шаг. Она прижала сумку к груди и, не глядя на испуганные лица, молча пошла дальше — её личное горе уже сделало её глухой к общей панике. Город кипел войной, а внутри неё бушевало своё, тихое опустошение...  

Июль 1950-го года. Ресторан «Тхонильгван»(통일관 / 統一館), Пусан, Корея.  

День в ресторане был таким же, как и все предыдущие, когда началась война. Се-гё обслуживала клиентов, но сегодня практически не взаимодействовала с Ок-сун и Ха-ён. Всё шло своим чередом, как обычно.  

И вот, во время небольшого перерыва Се-гё что-то обсуждала с Чон-ёлем, что-то бытовое, но пустяковое.  

–... 네, 네, 그렇게 할게요, 정열 씨(ne, ne, geuleohge halgeyo, jeong-yeol ssi – Да, да, я так и сделаю, Чон-ёль), – кивнула Се-гё и пошла к своему столику. Но подходя туда, она услышала вдруг голоса двух мужчин и двух женщин с соседнего столика. Те тоже были азиатской внешности, но говорили на другом языке:  

–据说战火已经逼近大邱了。想想就令人担忧(Jùshuō zhànhuǒ yǐjīng bījìn dàqiūle. Xiǎng xiǎng jiù lìng rén dānyōu – Говорят, бои уже близко к Тэгу. Страшно подумать)。  

–我听说上海的情况好一些。也许我们应该搬过去(Wǒ tīng shuō shànghǎi de qíngkuàng hǎo yīxiē. Yěxǔ wǒmen yīnggāi bān guòqù? – Слышал, в Шанхае ситуация получше. Может, стоит попробовать перебраться туда)？  

–安静！别这么大声谈论搬家。也许这里还有其他人懂中文(Ānjìng! Bié zhème dàshēng tánlùn bānjiā. Yěxǔ zhèlǐ hái yǒu qítā rén dǒng zhōngwén – Тише! Не говори так громко о переезде. Может, здесь есть ещё люди, понимающие китайский)。  

–每天都有越来越多的人受伤……太可怕了(Měitiān dū yǒu yuè lái yuè duō de rén shòushāng……tài kěpàle – С каждым днём раненых всё больше... Как это ужасно)。  

Се-гё, хотя и не понимала, о чём те говорят, догадалась, что это китайский. Видимо, это – китайцы.  

"Смотрите-ка, друзья коммунистов решили нас почтить своим присутствием! – Усмехнулась про себя Се-гё. – Интересно, что им здесь надо? Вроде, по одежде не примешь их за военных. А что, если они – шпионы? Хотя... Возможно, они – тоже беженцы. Кто знает... ".  

Не зная, чему верить, Се-гё равнодушно пожала плечами и скрестила руки на груди, смотря в окно...