Альбы || Цветы для мёртвых

Прошло пять лет.

Аталия стояла в очереди у городских ворот, опустив голову и плотно запахнув потёртый шерстяной плащ. Холодный ветер с равнин Тристийской Империи забирался под одежду, щипал кожу, пах дымом, мокрой глиной и чем-то кислым — запахом сотен тел, сбившихся в кучу у каменных стен.

Она научилась не поднимать глаз. Научилась сутулиться, делать плечи узкими, прятать лицо в тени капюшона. Научилась двигаться плавно, бесшумно, как тень — чтобы не привлекать внимания. Пять лет обучения выживанию в мире, который хотел её смерти.

Она помнила тот день. Помнила, как они с Элианом бежали по пеплу, как земля уходила из-под ног, как золотая нить обрывалась у самого края. Помнила, как она упала, расцарапала колени, а когда поднялась — увидела его. Последний лепесток Древней вителии, чудом уцелевший среди обугленных корней. Она сорвала его, зажала в кулаке и бежала дальше, чувствуя, как он пульсирует теплом в ладони.

Позже, уже в городе, она нашла старый медный медальон у бродячего торговца — тот отдал его за кусок хлеба. Она спрятала лепесток внутрь, зажала створки и с тех пор никогда не снимала его с шеи. Кожа под медальоном всегда чуть теплела — так цветок напоминал ей, что надежда ещё жива.

«Пока жив хоть один — мы живы», — шепнула она себе, касаясь пальцами холодного металла через ткань плаща.

Сзади кто-то толкнул её в спину. Грубый голос прохрипел: — Шевелись, девка! Не задерживай! Она шагнула вперёд, даже не обернувшись. Спорить нельзя. Привлекать внимание нельзя. Показывать лицо — тем более.

Впереди, у тяжёлых кованых ворот, стояли трое стражников в чёрных латах с алыми нашивками — герб Тристийской Империи: скрещённые мечи над раскрытой ладонью. Но не они были главной опасностью. Рядом с ними, чуть поодаль, неподвижно застыла фигура в длинном сером балахоне. Лица не видно — только глубокий капюшон, из которого доносилось тихое, мерное шипение, будто там внутри дышала змея. Охотник. Аталия почувствовала, как под лопатками заныли давно затянувшиеся шрамы. Там, где когда-то должны были прорасти крылья, теперь остались только тонкие серебристые полосы.

Лалия позаботилась о них — о последних выживших Альбах. В последний миг перед тем, как её голос навсегда замолк, Богиня накрыла своих детей покровом невидимости. Крылья перестали расти. Кожа потеряла тот самый белоснежный, светящийся отлив. Волосы потускнели до пепельного, обычного цвета. Они стали похожи на людей.

Но не для всех.

Охотники носили в груди осколки Тенебрии — маленькие чёрные камни, которые пульсировали в такт с демонами, что жили в них. Эти камни открывали глаза. Охотник мог видеть сквозь покров Лалии. Мог различить золотистый отблеск в глазах Альба, едва заметное свечение под кожей. Мог почувствовать их. Аталия опустила взгляд ещё ниже, спрятала руки в складках плаща — на ладонях до сих пор оставались крошечные, почти незаметные точки, где шипы вителий оставляли свои следы.

— Документы, — бросил стражник, даже не глядя на неё.

Она протянула мятую бумажку — поддельное разрешение на вход, купленное на последние монеты у контрабандиста в прошлом городе. Стражник мельком глянул, махнул рукой.

— Проходи.

Аталия шагнула вперёд, стараясь дышать ровно. Просто иди. Не беги. Не оглядывайся. И вдруг — шипение за спиной. Она замерла.

— Стой, — прошипел голос из-под капюшона. Слова сочились, как масло из треснувшего кувшина. — Девочка. Подойди.

Аталия медленно обернулась. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышат все вокруг. Охотник шагнул к ней — высокий, тощий, с пальцами, слишком длинными для человека. Из-под капюшона на неё смотрели две точки — не глаза, а угли, тлеющие в темноте.

— Подними голову, — сказал он. Она медленно подняла. Смотрела прямо в эти угли, стараясь не моргать. Заставила себя улыбнуться — глупой, растерянной улыбкой, какой улыбаются деревенские дурочки.

— Я ч-что-то не так сделала, господин? — голос дрожал.

Правильно. Испуганный голос — самый безопасный. Охотник наклонился к ней, почти коснулся её лица капюшоном. Вдохнул. Долго, шумно. Шипение внутри него стало громче.

Аталия чувствовала, как под кожей, под лопатками, начинают пульсировать старые шрамы. И — о, нет — медальон на её шее дрогнул. Лепесток внутри отозвался на близость Тенебрии: слабый, едва заметный теплый импульс прошёл по коже. Аталия замерла. Если охотник почувствует это — всё кончено.

Она закусила губу изнутри, чтобы не дрожать, и мысленно взмолилась: Лалия, пожалуйста… только не сейчас… Охотник выпрямился. Секунда. Другая.

— Иди, — сказал он. — Вижу, что ошибся. Ты просто человек. Грязный, вонючий, никчёмный человек.

Она поклонилась, бормоча благодарности, и быстро прошла в ворота, не оглядываясь. Только когда массивные створки захлопнулись за ней, а городской шум поглотил её — стук телег, крики торговцев, лязг кузниц, — она позволила себе выдохнуть. Она коснулась медальона. Лепесток внутри успокоился, затих, снова стал просто сухим, мёртвым на вид листком. Но она знала — он жив. Пока жив хоть один — они живы.