Альбы || Цветы для мёртвых

Аталия присела на корточки, аккуратно раздвигая пальцами белый, как мука, песок у самого основания вителии. Ей было всего двенадцать, и крылья за спиной еще не прорвались — под лопатками лишь ныли твёрдые узелки, обещая когда-нибудь превратиться в боль и свободу. Но руки уже помнили каждую трещинку на стебле, каждый шип, который царапал подушечки, оставляя тонкие белые полосы, тут же затягивающиеся светом.

— Двадцать четыре, — прошептала она, пересчитывая лепестки. — Двадцать четыре, двадцать четыре…

Она считала их каждый день. С тех пор как мама научила её дышать в такт с цветком. Если вителия дышит ровно — значит, мир в порядке. Если сфера в центре венчика бледнеет — значит, где-то случилась беда.

Сегодня сфера была нежно-розовой, почти перламутровой. Аталия улыбнулась и провела пальцем по её гладкой поверхности — сгусток отозвался теплом, как живое сердце.

Рядом, на соседних грядках, покачивались такие же белоснежные цветы. Весь Кугурука был покрыт ими — остров, парящий между облаками, казался огромным садом, подвешенным в небе. Снизу, с грешной земли, его почти не было видно — только в ясные дни люди могли разглядеть золотую нить, соединяющую острова. Альбы называли эти нити «полотнами судьбы». Они плели их из солнечного света и собственных волос, и по ним можно было переходить с острова на остров, не взлетая.

Аталия обернулась на золотую нить, ведущую к соседнему острову — Кристаллису. Там жила её тётя, старшая хранительница. Нить мягко мерцала в воздухе, переливаясь, как расплавленный мёд. Всё было спокойно. Как всегда.

Она поднялась, отряхнула колени и побежала к краю острова, туда, где облака расступались и открывался вид на мир внизу. Аталия любила сидеть там, свесив ноги в пустоту, и смотреть, как далеко-далеко копошатся крошечные города людей. Оттуда, с высоты, они казались муравьями. Безобидными. Смешными.

Мама часто говорила: «Люди жадные, но глупые. Они не умеют видеть красоту, только пользу. Поэтому мы и прячем цветы в небе».

Аталия не понимала жадности. Зачем брать больше, чем нужно? Ей хватало одного цветка, чтобы чувствовать себя счастливой. Она вдыхала сладковатый, чуть горьковатый аромат, и ей казалось, что так пахнет сама Богиня Лалия — та, что спустилась на землю много веков назад и подарила людям вителии в знак благодарности за веру.

А потом люди перестали верить. И начали воевать.

Аталия слышала истории о войнах — от старших Альбов. О том, как люди варили лепестки в котлах, делая из них чёрный эликсир, который позволял солдатам не чувствовать боли. О том, как они убивали друг друга бесконечно, потому что смерть перестала быть концом. И о том, как Богиня Лалия отвернулась от них и ушла в Тенебрию — тёмный мир, куда не проникал свет. Но люди не успокоились. Они хотели магии. Они хотели сравняться с Альбами, с драконами, с единорогами — со всеми, кто рождён с даром. И тогда они призвали существ из Тенебрии.

Взрослые редко говорили об этом, только вздыхали и прикрывали крыльями лица. Но она знала, что те существа — тени, шепоты, крики из пустоты — согласились помочь людям. За плату. За души. За кровь. И люди стали слишком сильными.

В тот день, когда всё изменилось, Аталия сидела на краю острова и считала облака. Было тихо, только ветер шевелил белоснежные волосы и напевал мелодию, которую мама напевала по вечерам. А потом небо почернело. Не тучами — чернотой, которая шла снизу. Она поднималась от земли, как дым от огромного пожара, и в этой черноте метались тени — длинные, с красными глазами, без лиц, без рук, без ног. Просто жажда.

Аталия вскочила. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Мама! — крикнула она, но ветер унёс голос.

Она побежала к дому — маленькому каменному домику с крышей, покрытой живым мхом. Но на полпути споткнулась о корень древней вителии, упала и замерла, глядя вверх.

С востока шли дирижабли. Не люди — железные чудовища с парусами, натянутыми как кожа. Они разрывали облака, и с них сыпались искры — не огненные, а чёрные, как смола.

И впервые в жизни Аталия услышала крик старшего Альба, который всегда казался ей бесстрашным:

— Они ломают полотна! Острова падают! Она не поняла сразу. А когда поняла — земля под ней дрогнула. Золотая нить, связывающая Кугуруку с Кристаллисом, вспыхнула багровым и начала рваться, как пережжённая струна.

— Беги в сад! — рядом оказалась мама, сильные руки схватили Аталию за плечи, крылья за спиной матери распахнулись, закрывая дочь от летящего пепла. — Спрячься между корнями Древней! И не выходи, что бы ни случилось!

— Мама, я боюсь!

— Знаю, — мама поцеловала её в лоб, и в этом поцелуе была горечь тысяч прощаний.

— Но ты Альб. Ты сильнее, чем думаешь. Цветы — наша жизнь. Пока жив хоть один — мы живы. Запомни: вителии не прощают предательства.

Мама оттолкнула её, взметнулась в воздух, и в следующую секунду черная тень с дирижабля ударила её прямо в грудь, прошив насквозь длинным копьём, светящимся тусклым красным. Аталия открыла рот, но крик застрял в горле. Она не помнила, как добежала до сада. Как упала между корнями Древней вителии — той, что старше всех Альбов.

Как прижалась к тёплому, влажному стволу, зажмурилась и закрыла уши ладонями. Вокруг падали цветы. И люди. И мир, который был таким беззаботным и невинным всего час назад, рассыпался на осколки. Она не слышала своего крика — потому что крик не вышел. Он застрял где-то в груди, колючим комком, и она просто втянула его обратно, зажимая рот ладонью так сильно, что пальцы побелели.

Под корнями Древней вителии пахло сырой землёй и гниющим мхом. Аталия вжалась спиной в тёплый, шершавый ствол, подтянула колени к подбородку и стала маленькой-маленькой, как нераскрывшийся бутон. Над ней, где-то там, снаружи, гремело, свистело и стонало. Она слышала шаги — тяжёлые, лязгающие, не человеческие. И крики. Крики Альбов, которые она знала по имени. Соседка Илиана, которая учила её плести венки. Старый Фабиан, который всегда давал ей сладкий корень. Их голоса обрывались резко, как переломленные ветки.

Она зажмурилась ещё крепче и принялась считать лепестки в уме. Один, два, три… Двадцать четыре. Двадцать четыре. Двадцать четыре. Если считать — значит, ты жива. Мама так говорила. Мама… Она не дала себе договорить. Не дала себе увидеть то копьё, тот красный свет, лицо мамы, когда она падала. Вместо этого Аталия закусила край рукава своей белой туники и замерла.

Прошла вечность. Или минута. Она не знала. И вдруг — сквозь гул, сквозь звон в ушах, сквозь собственное всхлипывающее дыхание — она услышала другой звук.

Совсем рядом. Справа. Словно кто-то царапал землю дрожащими пальцами.

Аталия резко распахнула глаза. В темноте под корнями — лишь тонкий луч багрового света пробивался сквозь сплетения старых ветвей — она разглядела силуэт. Маленький. Сжавшийся в комок у соседней корневины. Кто-то смотрел на неё. Два глаза. Светло-голубые, почти прозрачные, с огромными зрачками, расширенными от ужаса. Они горели в полумраке, как две капли утренней росы. Мальчик. Лет десяти, не больше. Его золотистые волосы слиплись от пота и пепла, а на щеке чернела грязевая полоса. Он прижимал обе ладони ко рту, плечи его мелко-мелко тряслись, и она слышала, как он пытается дышать через нос, но у него вырываются тонкие, почти мышиные всхлипы.

Аталия узнала его. Это был Элиан — младший сын хранительницы Кристаллиса. Она видела его на празднике сбора урожая прошлой осенью. Он тогда уронил корзинку с лепестками и разревелся, а она помогла ему собрать. Теперь он не плакал открыто. Он скулил тихо, как раненый зверёк.

— Элиан, — беззвучно прошептала она одними губами. Он вздрогнул, но узнал её. Его глаза стали огромными, мокрыми, и он уже открыл рот, чтобы — о, только не это — чтобы позвать её, заплакать громко…

Аталия прыгнула к нему быстрее, чем думала. Всего мгновение — и она уже сидела рядом, прижимая его голову к своей груди и зажимая его рот ладонью. Он дёрнулся, захрипел, но она зашептала прямо в ухо, почти неслышно:

— Тихо-тихо-тихо… Молчи, слышишь? Пожалуйста, молчи…

Его слёзы текли по её пальцам, горячие и солёные. Она чувствовала, как он дрожит — всем телом, каждой косточкой, — и сама дрожала так же, но держала его крепко, как мама держала её всего час назад. Или год назад. Или в прошлой жизни.

Снаружи шаги приблизились. Тяжёлые, железные, с лязгом. Голос — не человеческий, с присвистом, как будто говорил ветер: — Здесь корни. Проверь. Аталия замерла. Сердце колотилось так громко, что казалось, его услышат. Она перестала дышать. Элиан затих под её рукой — видимо, понял, что смерть рядом. Он только дрожал беззвучно, и она чувствовала, как его слёзы пропитывают её тунику.

Над ними, в просвете между корнями, мелькнула тень — черная, безликая, с длинными, тянущимися, как щупальца, руками. Она пошарила в темноте, прямо у их головы. Аталия видела, как эти пальцы — не пальцы, а сгустки тьмы — коснулись её волос, и она чуть не закричала от холода, которым они дышали.

Но тень не нашла их. Или не захотела лезть глубже. Она выпрямилась, произнесла что-то на непонятном языке и ушла. Шаги стихли.

Аталия не отпускала Элиана. Они сидели так долго — пока не перестали греметь дирижабли, пока не замолкли крики, пока не наступила тишина. Такая тишина, которой она никогда раньше не слышала. Мёртвая. Пустая. И тогда она убрала ладонь от лица мальчика. Он посмотрел на неё мокрыми, красными глазами и прохрипел:

— Аталия… там… там все упали…

— Знаю, — сказала она. И удивилась, как спокоен её собственный голос. Словно внутри неё что-то сломалось. Или, наоборот, стало твёрже камня.

Она взяла его за руку. Ладонь у Элиана была холодной, липкой, но она сжала её.

— Надо вылезать, — прошептала она. — Мы не можем оставаться здесь. Остров… я чувствую, он наклоняется. Полотна порваны. Кугурука падает.

Элиан всхлипнул и кивнул.

Она осторожно выглянула из-под корней. И то, что она увидела, заставило её похолодеть. Сад был уничтожен. Вителии лежали сломанными, чёрными, обугленными. Белые лепестки были разбросаны по земле, смешаны с грязью и кровью. Там, где стоял их дом, зияла пустота — только обгоревшие камни. Воздух пах гарью, железом и сладким, приторным запахом увядших цветов. А небо — небо больше не было голубым. Оно стало пепельно-серым, и в нём, на горизонте, медленно разворачивались ещё три дирижабля, похожие на чёрных пауков.

Но самое страшное — земля под ногами плыла. Остров медленно кренился вбок, теряя равновесие.

Аталия крепче сжала руку Элиана и почувствовала, как под лопатками заныли нераспустившиеся крылья. Они ещё не прорвались. Но она поняла: если она сейчас не найдет способ удержаться, не найдет уцелевшую вителию, не найдет путь к другому острову — они упадут вместе с Кугурукой в пропасть. Она повернулась к мальчику и сказала только одно:

— Бежим.

Они побежали по пеплу, среди мёртвых цветов, туда, где всё ещё мерцала тонкая, почти истлевшая золотая нить — последняя связь с соседним островом.