Сделка на любовь

Алсу

В назначенный час Аслан приехал. Я ждала его в отцовском доме — надела длинную юбку тёмно-синего цвета и шёлковый топ молочного оттенка, на запястье — мамин браслет, тонкая золотая цепочка. Макияж — идеальный тон, коричневые тени, длинная стрелка, много туши, карандаш для губ, нюдовая помада. Я стояла у плиты, переворачивая хычины на раскалённой сковороде, когда услышала звук мотора.

Он вошёл без стука, остановился в дверях кухни. Я обернулась. Сегодня он был одет проще — тёмные джинсы, чёрная футболка, на шее — тонкая серебряная цепочка. И пахло от него не дорогим парфюмом, а чем-то свежим, как будто он только что умылся ледяной горной водой.

— Хычины, — сказал он вместо приветствия, глядя на сковороду. — С картошкой?

— С картошкой и сыром. Садись.

Он сел за стол. Я поставила перед ним тарелку, чашку чая. Он отломил кусок, попробовал, кивнул.

— Вкусно. У матери так же получается.

— Это её рецепт. Фатима-ханум мне дала.

Мы ели молча. Я чувствовала, что он хочет что-то сказать, но не торопится. Наконец он отодвинул тарелку и посмотрел на меня.

— Алсу, расскажи мне про мать.

Я замерла. Чайная ложка звякнула о блюдце. Я не ожидала этого вопроса — не сейчас, не здесь.

— Зачем тебе?

— Потому что я хочу знать. Ты — моя будущая жена. А я не знаю о тебе почти ничего.

Я долго смотрела в чашку. Потом подняла глаза.

— Мне было три года. Мы ехали с мамой из города — она возила меня к врачу, у меня была аллергия на что-то. С нами был водитель. Отец остался дома.

Аслан слушал, не перебивая.

— На трассе нас подрезала другая машина. Водитель попытался уйти, но не смог. А потом начали стрелять. Мама схватила меня и прижала к себе, закрыла собой. Я помню её запах — духи с жасмином. Помню, как она шептала: «Тихо, дочка, тихо, всё будет хорошо». Помню грохот. А потом — темноту.

Я замолчала, переводя дыхание. Руки дрожали. Я столько лет не рассказывала эту историю никому — только Зарема и Лейла знали её в общих чертах.

— Водитель погиб на месте, — продолжила я тише. — Мама получила несколько ранений. Она умерла до приезда скорой. А я выжила. Врачи сказали — чудо. Пуля прошла в сантиметре от позвоночника.

Аслан смотрел на меня. В его тёмных глазах что-то дрогнуло.

— Ты помнишь её лицо?

— Помню. Смутно, но помню. И запах. И голос. Иногда мне кажется, что она приходит ко мне во сне. Улыбается.

Я сглотнула ком в горле.

— Знаешь, что самое страшное? Отец знал, что на него могут напасть. Ему угрожали. Но он всё равно отправил нас с мамой одних. Сказал, что занят. Что у него дела.

— И ты винишь его, — сказал Аслан.

— Я виню его всю жизнь. Но что толку? Маму не вернуть.

Он помолчал. Потом медленно, словно решаясь на что-то, протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были горячими и шершавыми — вечные мозоли от тренировок.

— Я не знал подробностей, — сказал он. — Отец рассказывал, что на вас напали, что мать тебя спасла. Но я не знал, что ты была в той машине.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю. И я хочу, чтобы ты знала: со мной ты в безопасности. Я не твой отец. Я не отправлю тебя одну туда, где опасно.

Я посмотрела в его глаза. В них не было пустоты, которую я видела при первой встрече. Там было что-то другое — тепло, смешанное с яростью. Яростью не на меня — на тех, кто сделал это с маленькой девочкой двадцать лет назад.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За то, что спросил. Никто не спрашивал меня об этом. Даже подруги — они знают, но стараются не трогать эту тему. А ты спросил.

Он убрал руку — не резко, но как будто смутился собственного порыва.

— Я же сказал: ты — своя. А про своих я хочу знать всё.

Я улыбнулась — слабо, но искренне.

— Тогда расскажи и ты. Почему ты дерёшься? Не бизнес, не сделки — именно бои. Откуда это?

Он откинулся на спинку стула. Долго смотрел в окно на горы.

— Это началось в детстве. Мой отец — Ахмад — был известным человеком. Богатым, влиятельным. У него были враги. Когда мне было восемь, меня попытались похитить — хотели выкуп. Я шёл из школы с охранником, но их было больше. Охранника вырубили, меня схватили. Я отбивался, кусался, кричал. Но они были взрослыми мужиками.

У меня перехватило дыхание.

— Что было потом?

— Отец заплатил выкуп. Меня вернули через три дня. А ещё через неделю он отвёл меня в секцию борьбы. Сказал: «Сын, в этом мире есть только один закон — будь сильнее врага. Тогда никто тебя не тронет». Я тренировался каждый день. До кровавых мозолей. До переломов. Потом начал выступать — сначала в любителях, потом в «Крепости». И знаешь, я понял: отец был прав. Сила — это единственная валюта, которая имеет значение.

— Но ты не просто сильный, — сказала я. — Ты ещё и справедливый. Я видела тот бой. Ты мог добить Тимура, но не стал. Почему?

— Потому что бой — это не убийство, — повторил он фразу, которую я уже слышала. — Я дерусь, чтобы доказать, что я лучший. А не чтобы калечить тех, кто слабее. Это было бы низко.

Я задумалась. Он говорил о низости — человек, которого многие считали бандитом. И в этот момент я поняла: внутри него, под коркой жёсткости и силы, живёт кодекс чести. Может быть, старомодный, может быть, суровый. Но кодекс.

— Ты не такой, как о тебе говорят, — сказала я.

— А ты не такая, как я думал, — ответил он.

— А что ты думал?

— Что ты просто дочка должника. Испуганная, послушная, готовая на всё ради спасения семьи. А ты... — он запнулся, подбирая слово. — Ты воин.

— Воин? — я усмехнулась. — Я даже драться не умею.

— Воин — это не тот, кто дерётся. Это тот, кто не сдаётся.

Я опустила глаза. В горле защипало. Чтобы скрыть это, я встала и начала убирать посуду.

— Я не воин, — сказала я, не оборачиваясь. — Я просто дочь женщины, которая пожертвовала собой. И я пытаюсь быть достойной её.

Аслан подошёл сзади. Я почувствовала его присутствие — огромное, тёплое, надёжное.

— Ты достойная, Алсу, — сказал он негромко. — И я сделаю всё, чтобы твоя мать могла гордиться тобой. Где бы она сейчас ни была.

Я закрыла глаза. Слёзы всё-таки прорвались — не бурным потоком, а двумя тонкими дорожками, которые испортили мой идеальный макияж. Но впервые за много лет мне было всё равно.

---