Нормальные люди

На кухне он достает из холодильника банку пива, садится к столу, открывает ее. Через минуту хлопает дверь, он слышит звон ключей Лоррейн. Привет, говорит он – погромче, чтобы она услышала. Она входит, закрывает кухонную дверь. Стук каблуков по линолеуму липкий, будто размыкаются влажные губы. Он замечает, что на абажуре под потолком сидит совершенно неподвижно раскормленная муха. Лоррейн мягко кладет ладонь ему на затылок.
Марианна домой ушла? – говорит Лоррейн.
Да.
Чем там матч закончился?
Не знаю, говорит он. Кажется, пенальти.
Лоррейн отодвигает стул, садится с ним рядом. Вытаскивает шпильки из волос, складывает на стол. Он отхлебывает пива, согревает его во рту, прежде чем проглотить. Муха над головой пошевеливает крыльями. Штора над кухонной раковиной не задернута, можно смутно разглядеть черные силуэты деревьев на фоне неба.
А я прекрасно провела время, спасибо, что поинтересовался, говорит Лоррейн.
Прости.
У тебя вид расстроенный. Что-то случилось?
Он качает головой. На последней встрече неделю назад Ивонна сказала, что видит у него «положительную динамику». Специалисты по психическому здоровью предпочитают такие вот выхолощенные выражения – слова, протертые начисто, будто классные доски, лишенные всяческих коннотаций, бесполые. Она спросила, появилось ли у него ощущение «привязанности». Раньше ты говорил, что застрял между двумя точками, сказала она: и дома чувствуешь себя чужим, и здесь не прижился. Это чувство осталось? Он только пожал плечами. Препараты делают у него в мозгу свою химическую работу, вне зависимости от того, что сам он совершает или говорит. Каждое утро он встает, принимает душ, приходит на работу в библиотеку, не помышляет о том, чтобы спрыгнуть с моста. Он принимает таблетки, жизнь идет своим чередом.

Разложив шпильки, Лоррейн начинает пальцами расправлять волосы.
Слышал, что Иза Глисон беременна? – говорит она.
Да, слышал.
Твоя давняя подружка.
Он берет банку с пивом, взвешивает ее в руке. Иза была его первой девушкой, первой его бывшей девушкой. После того как они расстались, она звонила ему по ночам по домашнему телефону, а трубку брала Лоррейн. Лежа в своей комнате под одеялом, он слышал голос матери: прости, лапушка, он сейчас не может подойти к телефону. Ты лучше с ним в школе поговори. Когда они встречались, она носила брекеты – сейчас, наверное, уже не носит. Да, Иза. С ней он часто смущался. Она делала невероятные глупости, чтобы вызвать у него ревность, а потом разыгрывала невинность, как будто им обоим не было понятно, что она натворила: то ли она действительно считала, что он не заметит, то ли и сама не замечала. Его это страшно бесило. И он отдалялся от нее все больше и больше, а в конце концов написал в эсэмэске, что больше не будет с ней встречаться. Они уже сто лет не виделись.
Не знаю, зачем ей сохранять ребенка, говорит он. Она что, из тех, кто против абортов?
Тебе кажется, это единственная причина, по которой женщины рожают детей, да? Из-за своих отсталых политических взглядов?
Ну, насколько мне известно, с отцом ребенка она рассталась. И кажется, даже не работает.
Я, когда тебя родила, тоже не работала, говорит Лоррейн.
Он пристально смотрит на сложный красно-белый узор из букв на банке пива – завиток на «В» загибается назад, а потом еще и внутрь.
И ты об этом не жалеешь? – говорит он. Я знаю, ты сейчас станешь щадить мои чувства, но ответь честно. Тебе не кажется, что жизнь сложилась бы удачнее, если бы ты тогда не родила?
Лоррейн смотрит на него в упор, лицо застыло.
Господи, говорит она. Ты о чем это? Марианна беременна?
Чего? Нет.
Она смеется, прижимает ладонь к ключице. Вот и хорошо, говорит она. Господи.
В смысле я так полагаю, добавляет он. А если беременна, я тут ни при чем.
Мама его некоторое время молчит, не отнимая руки от груди, а потом говорит дипломатично: ну, это не мое дело.
В каком смысле – ты думаешь, что я вру? Я тебя уверяю, у нас с ней вообще ничего.
Несколько секунд Лоррейн не произносит ни слова. Он отхлебывает пива, ставит банку на стол. Его безумно злят эти материнские выдумки о том, что они с Марианной – пара, при том что прямо сегодня вечером именно это едва не сбылось, впервые за много лет, но кончилось его слезами в пустой спальне.
Так ты каждые выходные приезжаешь домой, только чтобы навестить любимую мамочку? – говорит она.
Он пожимает плечами: если я тебе мешаю, я не буду приезжать.
Да ну тебя.
Она встает, наполняет чайник. Он тупо смотрит, как она опускает чайный пакетик в любимую чашку, снова трет глаза. У него такое ощущение, что он испортил жизнь всем, кто хотя бы мимоходом испытал к нему добрые чувства.

В апреле Коннелл отправил один из своих рассказов – единственный по-настоящему законченный – Сейди Дарси-О'Шей. Через час по электронной почте пришел ее ответ:
Коннелл, как здорово! пожалуйста, давай опубликуем!
Пока он читал эти слова, сердце стучало сразу во всем теле, громко и мощно, будто какой-то механизм. Ему пришлось лечь и вытаращиться в белый потолок. Сейди была редактором университетского литературного журнала. В итоге он сел и ответил:
Рад, что тебе понравилось, по-моему, печатать пока еще рано, но все равно спасибо.
Сейди мигом откликнулась:
НУ ПОЖАЛУЙСТА!!!
Все тело Коннелла грохотало, будто конвейер. Чужой человек прочел его текст впервые. Перед ним открылась перспектива захватывающего, неизведанного опыта. Некоторое время он ходил по комнате, массируя затылок. А потом написал:
Ладно, давай так, можешь напечатать под псевдонимом. Но пообещай, что никому не скажешь, кто это написал, даже другим редакторам журнала. Ладно?
Сейди ответила:
хаха, какой загадочный, просто прелесть! спасибо, заинька! уста мои запечатаны навеки))))
Рассказ без всякой редактуры был опубликован в майском выпуске журнала. Едва тираж привезли из типографии, Коннелл отыскал экземпляр на факультете искусств и сразу же долистал до нужной страницы – текст был подписан псевдонимом «Конор Макреди». Таких и имен-то не бывает, подумал он. Мимо него шли на утренние лекции студенты – несли кофе, разговаривали. На первой же странице Коннелл увидел две ошибки. Пришлось на несколько секунд закрыть журнал и сделать пару глубоких вдохов. Мимо все так же проходили студенты и преподаватели, даже и не догадываясь о его терзаниях. Он снова открыл журнал, стал читать дальше. Еще ошибка. Захотелось заползти под какое-нибудь растение и зарыться в землю. На этом вся история с публикацией и завершилась. Поскольку никто не знал, что рассказ написал он, отследить какие бы то ни было отклики оказалось невозможно, и ни одна живая душа так и не сказала ему, хороший текст или плохой. Через некоторое время он убедил себя в том, что опубликовали его только потому, что Сейди не хватало материала в номер. В целом мучений от этой истории вышло гораздо больше, чем удовольствия. Тем не менее два экземпляра он сохранил – один в Дублине, другой дома под матрасом.

А чего Марианна так рано ушла? – говорит Лоррейн.
Не знаю.
Ты поэтому такой смурной?
Ты что имеешь в виду? – говорит он. Хочешь сказать, я по ней сохну, что ли?
Лоррейн разводит руками – в смысле понятия не имею, а потом откидывается на спинку стула и ждет, когда закипит чайник. Она его смутила, и накатило раздражение. Чего только не было между ним и Марианной, а ничего хорошего не получается. Результат один – смятение и страдания. Что бы он ни делал, помочь Марианне он не в состоянии. Есть в ней что-то пугающее, как будто внутри у нее – провал, пустота. Ты словно ждешь прибытия лифта, двери открываются, а там – ничего, лишь страшная темная пустота шахты, уходящая вниз, в бесконечность. Марианне не хватает какого-то базового инстинкта, самозащиты или самосохранения, того самого, который делает других людей понятными. Склоняешься к ней, ожидая сопротивления, и все перед тобой просто берет и рушится. Тем не менее он готов в любой миг лечь и умереть за нее – это единственный известный ему о самом себе факт, заставляющий чувствовать себя стоящим человеком.
Случившееся сегодня видится ему неизбежным. Он знает, как может представить это другим – Ивонне, или даже Найлу, или другому воображаемому собеседнику: Марианна – мазохистка, а он, Коннелл, – этакий славный парень, он не станет бить женщину. Действительно, если не вдаваться в подробности, именно это и произошло. Она попросила ее ударить, а когда он сказал, что не будет, она не захотела дальше заниматься сексом. Вот только почему, несмотря на верность фактам, такое изложение кажется ему подтасовкой? Какого элемента тут не хватает, какая из рассказа изъята подробность, способная объяснить, на что они оба так болезненно среагировали? Ему понятно, что все это как-то связано с историей их отношений. Он еще со школьных времен осознает свою власть над ней. Об этом говорит то, как она отвечает на его взгляд, на прикосновение руки. Как она краснеет и замирает, будто ожидая, что сейчас прозвучит приказ. Он без всяких усилий помыкает человеком, который остальным кажется совершенно неприступным. И он страшится утратить это влияние, как боятся потерять ключ от пустующего жилья, оставленного «до будущих времен». Более того, он культивирует эту власть и сам об этом знает.

Что им теперь остается? Похоже, полуотношения для них невозможны. Слишком уж много между ними всякого произошло. Так что же – всему конец, они друг другу никто? Что это вообще значит – быть ей никем? Можно, конечно, избегать встреч, но, как только он увидит ее снова, пусть это даже сведется к обмену взглядами в лекционной аудитории, в этом взгляде обязательно окажется какой-то смысл. Да он, собственно, и не хочет такого развития событий. Он совершенно искренне хотел умереть, но никогда не хотел, чтобы Марианна о нем забыла. Единственная часть собственного «я», которую он хочет сберечь, – это та часть, которая находится внутри ее.
Закипает чайник. Лоррейн смахивает разложенные в ряд шпильки в ладонь, сжимает их в кулак, сует в карман. Потом встает, наливает себе чашку чая, добавляет молока, ставит бутылку обратно в холодильник. Он следит за ее движениями.
Ладно, говорит она. Пошли спать.
Хорошо. Спокойной ночи.
Он слышит, как она дотрагивается до дверной ручки у него за спиной, но двери не открывает. Он поворачивается – она стоит и смотрит на него.
Кстати, я об этом не жалею, говорит она. Что родила тогда. Это было самое правильное решение во всей моей жизни. Я люблю тебя сильнее всех на свете и очень горжусь тем, что ты мой сын. Надеюсь, ты в курсе.
Он смотрит ей в глаза. Быстро прочищает горло.
Я тебя тоже люблю, говорит он.
Ну, тогда спокойной ночи.
Она закрывает за собой дверь. Он слышит ее шаги на лестнице. Проходит несколько минут, он встает, выливает остатки пива в раковину, тихо ставит банку в корзину для мусора на переработку.
На столе звонит его телефон. Он поставлен на вибрацию, поэтому танцует, отбрасывая блики света. Коннелл спешит подхватить его и не дать упасть со стола, видит, что звонок от Марианны. Замирает. Смотрит на экран. Наконец проводит по нему пальцем, чтобы ответить.
Привет, говорит он.
На другом конце слышно ее тяжелое дыхание. Он спрашивает, все ли у нее в порядке.
Прости меня, пожалуйста, говорит она. Я чувствую себя полной дурой.
Голос звучит смазанно, можно подумать, у нее насморк или что-то во рту. Коннелл сглатывает, подходит к кухонному окну.
Ты о том, что случилось? – говорит он. Я тут тоже об этом думал.
Нет, не в этом дело. Глупая история. Я тут вроде как споткнулась и слегка покалечилась. Мне неудобно тебя тревожить. Дело пустяковое. Но я не знаю, как мне быть.
Он опускает ладонь на раковину.
Ты где? – говорит он.
Дома. Ничего серьезного, но только чего-то больно. Я сама не знаю, зачем звоню. Прости.
Приехать к тебе?
Она молчит. А потом отвечает глухо: да, пожалуйста.
Уже еду, говорит он. Сажусь в машину прямо сейчас, ладно?
Зажав телефон между плечом и ухом, он выуживает из-под стола левую туфлю, надевает.
Спасибо тебе большое, говорит ему в ухо Марианна.
Через несколько минут увидимся. Я уже еду. Хорошо? Давай, до скорого.
Выйдя из дома, он садится в машину, запускает двигатель. Включается радио, он вырубает его одним хлопком. Что-то случилось с дыханием. Всего-то банка пива, но он чувствует непонятную рассеянность – отсутствие концентрации или слишком сильную концентрацию, до нервозности. В машине слишком тихо, но про радио ему даже думать не хочется. Руки потеют на руле. Свернув налево, на Марианнину улицу, он видит свет в окне ее комнаты. Включив поворотник, съезжает на пустую дорожку. Захлопывает за собой дверцу машины, звук отражается от каменного фасада дома.
Он нажимает кнопку звонка, дверь отворяется почти сразу. Марианна стоит, правой рукой придерживает дверь, а левой прикрывает лицо смятым бумажным платком. Глаза припухли, как будто она плакала. Коннелл видит, что ее футболка, юбка и часть левого запястья в крови. Предметы, попавшие в его поле зрения, то делаются резче, то расплываются рывками, как будто кто-то схватил земной шар и как следует тряхнул.
Что случилось? – говорит он.
За спиной у нее на лестнице раздаются шаги. Брат Марианны спускается вниз, и Коннеллу кажется, что он видит эту сцену через телескоп.
Ты почему в крови? – говорит Коннелл.
Кажется, нос сломала, говорит она.
Кто там? – раздается у нее за спиной голос Алана. Кто пришел?
Отвезти тебя в больницу? – говорит Коннелл.
Она качает головой, говорит, что ничего срочного нет, она уже в интернете посмотрела. Если до завтра не пройдет, сходит к врачу. Коннелл кивает.
Это он тебя так? – говорит Коннелл.
Она кивает. В глазах испуг.
Садись в машину, говорит Коннелл.
Она смотрит на него, не меняя положения рук. Лицо по-прежнему скрыто платком. Он звенит ключами.
Давай, говорит он.
Она отрывает руку от двери, раскрывает ладонь. Он вкладывает туда ключи, и она, все так же глядя на него, выходит.
Ты куда? – говорит Алан.
Коннелл стоит в дверном проеме. Смотрит, как Марианна садится в машину, подъездную дорожку затягивает разноцветной дымкой.
Что происходит? – говорит Алан.
Убедившись, что она села в машину, Коннелл закрывает входную дверь, и они с Аланом остаются наедине.
Ты что делаешь? – говорит Алан.
Зрение у Коннелла мутнеет окончательно, он даже не может понять, разозлил он Алана или напугал.
Разговор есть, бросает Коннелл.
В глазах плывет все сильнее – ему приходится положить руку на дверь, чтобы не покачнуться.
Я ничего ей не делал, говорит Алан.
Коннелл идет на него, пока Алан не оказывается зажат между ним и перилами. Он как бы стал меньше ростом и явно перепугался. Зовет маму, вывернув голову так, что шее больно, но сверху никто не приходит. Лицо у Коннелла мокро от пота. Лицо Алана он видит как мозаику из цветных точек.
Если ты еще хоть пальцем тронешь Марианну, я тебя убью, говорит он. Понял? Вот и все. Попробуй еще хоть раз сказать ей какую-нибудь гадость – я вернусь и убью тебя, так-то.
Коннеллу кажется – хотя ни зрение, ни слух к нему не вернулись, – что Алан плачет.
Ты меня понял? – говорит Коннелл. Отвечай: да или нет.
Алан говорит: да.
Коннелл поворачивается, выходит из дома, закрывает за собой дверь.
В машине молча ждет Марианна, одна рука прижата к лицу, другая безжизненно лежит на колене. Коннелл садится на водительское сиденье, вытирает рот рукавом. Теперь они заперты вдвоем в тесной тишине машины. Он смотрит на нее. Она слегка клонится вперед, как будто от боли.
Прости, что побеспокоила, говорит она. Прости меня. Просто я не знала, что делать.

Не извиняйся. Очень хорошо, что ты мне позвонила. Ты поняла? Посмотри на меня. Тебя больше никто никогда не тронет.
Она смотрит на него поверх белого платочка, и на него накатывает все то же осознание власти над ней, осознание безграничного доверия в ее взгляде.
Все будет хорошо, говорит он. Поверь мне. Я тебя люблю, и я больше никогда ничего такого не допущу.
Секунду-другую она смотрит ему в лицо и наконец закрывает глаза. Откидывается на спинку сиденья, опустив голову на подголовник, все так же прижимая к лицу салфетку. Он ощущает в ее позе то ли бесконечную усталость, то ли облегчение.
Спасибо, говорит она.
Он заводит машину, трогается. Зрение пришло в норму, предметы больше не расплываются, он может дышать. Деревья у них над головами молча и не в такт качают серебристыми листьями.