Нормальные люди

Она щурится, пока экран телевизора не превращается в зеленый прямоугольник со светящимися краями. Засыпаешь? – говорит он. Она, не сразу, отвечает: нет. Он кивает, продолжая следить за матчем. Отхлебывает кока-колы, нерастаявшие льдинки тихо позвякивают в стакане. Ее удивляет тяжесть собственных рук и ног на матрасе. Она лежит в комнате Коннелла в Фоксфилде и смотрит, как Нидерланды играют против Коста-Рики в полуфинале чемпионата мира. Комната не изменилась со школьных времен, только края плаката с портретом Стивена Джеррарда отклеились от стены и завернулись внутрь. А все остальное на месте: абажур, зеленые занавески, даже полосатые наволочки.
Я могу в перерыве тебя домой отвезти, говорит он.
Она молчит. Веки, вздрогнув, опускаются, потом она поднимает их вновь, выше – теперь видно движение игроков в штрафной площадке.
Я тебе мешаю? – говорит она.
Да вовсе нет. Просто ты, похоже, спать хочешь.
Можно кока-колы?
Он протягивает ей стакан, она садится, чтобы выпить, и чувствует себя совсем маленькой. Во рту пересохло, жидкость холодит язык без всякого вкуса. Она делает два больших глотка, потом возвращает ему стакан, вытирает рот тыльной стороной ладони. Он берет стакан, не отрывая глаз от экрана.
Ты ведь пить хочешь, говорит он. Там внизу в холодильнике еще есть, если что.
Она качает головой, откидывается назад, подложив руки под затылок.
А куда ты вчера вечером исчез? – говорит она.
А. Не знаю, немножко поторчал в курилке.
И в результате поцеловал эту девицу?
Нет, говорит он.
Марианна закрывает глаза, обмахивает лицо ладонью. Что-то мне жарковато, говорит она. Это в комнате так?
Можешь, если хочешь, открыть окно.
Она пытается продвинуться по кровати в сторону окна и дотянуться до ручки, но так, чтобы не садиться. Замирает, ожидая, станет Коннелл ей помогать или нет. Этим летом он работает в университетской библиотеке, но с тех пор, как она приехала домой, все выходные проводит в Каррикли. Они вместе катаются на машине – ездили в Стрэндхилл, к водопаду Гленкар. Коннелл постоянно грызет ногти и по большей части отмалчивается. Месяц назад она сказала: не хочешь ко мне приезжать – не делай этого через силу, а он без всякого выражения ответил: это единственное, чего я каждый раз очень жду. Она садится и сама открывает окно. Дневной свет гаснет, но воздух снаружи мягок и неподвижен.

Как там ее зовут? – говорит она. Эту девицу из бара.
Ниев Кинан.
Ты ей понравился.
Мне не кажется, что интерес взаимный, говорит он. А тебя вчера вечером Эрик искал – вы повидались?
Марианна садится, скрестив ноги, лицом к Коннеллу. Он полулежит, опираясь на спинку кровати, со стаканом кока-колы на груди.
Да, повидались, говорит она. Очень было странно.
Почему, что случилось?
Он был здорово пьян. Прямо не знаю. Решил почему-то извиниться передо мной за то, как вел себя в школе.
Ну надо же, говорит Коннелл. Действительно странно.
И снова поворачивается к экрану, давая ей возможность подробно рассмотреть свое лицо. Скорее всего, он замечает, что она его разглядывает, но из вежливости ничего не говорит. Свет ночника озаряет его черты: красивые скулы, слегка нахмуренный лоб, тонкую пленку пота на верхней губе. Для Марианны задерживать взгляд на лице Коннелла – привычное удовольствие, смешанное с произвольным набором других чувств, в зависимости от настроения и поворота беседы. Для нее его внешность – как любимая музыкальная пьеса: сколько ни слушай, всякий раз звучит немного иначе.
Еще он и про Роба упомянул, говорит она. Сказал, что Роб хотел бы извиниться. В смысле я не поняла, действительно ли Роб ему это говорил, или Эрик спроецировал на него собственные чувства.
Если честно, я убежден, что Роб хотел бы извиниться.
А мне мучительно об этом думать. Мучительно думать, что и это тоже давило ему на психику. Не держала я на него никакой обиды. Сам знаешь, все это ерунда, мы просто были совсем маленькими.
Не ерунда, говорит Коннелл. Он над тобой издевался.
Марианна молчит. Они действительно над ней издевались. Эрик однажды при всех обозвал ее плоскогрудой, а Роб заржал и тут же что-то прошептал Эрику на ухо, то ли соглашался, то ли выдал еще худшее оскорбление – настолько пошлое, что и вслух не скажешь. В январе, на похоронах, все говорили о том, каким Роб был замечательным – жизнелюбивым парнем, любящим сыном и все такое. Но одновременно он был невротиком, помешанным на собственной популярности, и от отчаяния иногда делался очень жестоким. Марианна не в первый раз думает о том, что жестокость бьет не только по жертве, но и по обидчику, причем зачастую куда болезненнее и необратимее. Если над тобой издеваются, ты вряд ли узнаешь о себе что-то уж очень важное, а вот издеваясь над другим, узнаешь о себе такое, чего потом не забудешь.
После похорон она много вечеров подряд просматривала страницу Роба в фейсбуке. Многие одноклассники оставляли комментарии у него на стене, писали, как по нему скучают. Что у них в голове, думала Марианна, что заставляет их писать на стене у покойника? Какое значение могут иметь эти послания, эта реклама собственной утраты? И что предписывает делать этикет, когда ты видишь их у себя в ленте: лайкать в знак поддержки? Пролистывать в поисках чего получше? Впрочем, тогда Марианну злило буквально все. Думая про это теперь, она сама не понимает, почему бесилась. Нельзя сказать, что одноклассники поступали неправильно. Они таким образом скорбели. Да, писать у Роба на стене в фейсбуке было глупо, но ведь ничего умнее все равно не придумаешь. Если люди в скорби ведут себя бессмысленно, то лишь потому, что человеческая жизнь вообще бессмысленна, а скорбь лишь обнажает эту истину. Ей очень хочется простить Роба, пусть даже для него это ровным счетом ничего не значит. Теперь, если она про него думает, он всегда прячет от нее свое лицо: отворачивается, загораживается дверцей шкафчика в гардеробе, поднимает стекло в машине. Кем ты был? – думает она – теперь, когда уже некому дать ответ на этот вопрос.
И ты приняла его извинения? – говорит Коннелл.
Она кивает, разглядывая ногти. Да, разумеется, говорит она. Я не злопамятная.
Это мне повезло, отвечает он.
Свисток – конец тайма игроки поворачиваются, опустив головы, и медленно идут к краю поля. Счет по-прежнему нулевой. Марианна потирает нос пальцами. Коннелл садится прямо, ставит стакан на тумбочку. Она думает, что он еще раз предложит отвезти ее домой, но вместо этого он говорит: хочешь мороженого? Да, говорит она. Я мигом, говорит он. Выходит, оставляет дверь спальни открытой.

Впервые после окончания школы Марианна живет дома. Мать и брат целыми днями на работе, а Марианне заняться нечем, кроме как сидеть в саду и смотреть, как насекомые копошатся в земле. Зайдя внутрь, она варит кофе, подметает полы, вытирает пыль. Прежней чистоты в доме нет, потому что Лоррейн устроилась на постоянную работу в гостиницу, а замены ей не нашлось. Без Лоррейн дом сделался неуютным. Иногда Марианна уезжает на день в Дублин, они с Джоанной гуляют по Хью-Лейн – в блузках без рукавов, отхлебывая воду из бутылок. Иногда к ним присоединяется подружка Джоанны, Эвелин, – когда она не на занятиях и не на работе: к Марианне она проявляет неизменную доброту и живо интересуется ее жизнью. Марианна так рада за Джоанну и Эвелин, что умиляется всякий раз, как видит их вместе, ей приятно даже слышать, когда Джоанна бодро говорит Эвелин по телефону: давай, люблю тебя, скоро буду. Перед Марианной как бы распахивается окно с видом на подлинное счастье – окно, которое самой ей не открыть, в которое никогда не забраться.
Неделю назад они с Коннеллом и Найлом ходили на демонстрацию против войны в Газе. Демонстрантов собрались тысячи, они несли плакаты, мегафоны, флаги. Марианне тогда захотелось сделать что-то значительное, остановить любое насилие сильных против слабых – она вспомнила, что несколько лет назад чувствовала себя такой умной, молодой и могущественной, что ей вроде бы такое было по силам, а теперь она знает, что она совсем не могущественная, что она будет до самой смерти жить в мире, где обижают невинных, и даже в самом лучшем случае помочь сможет лишь нескольким отдельным людям. Мучительно было смиряться с мыслью о помощи немногим – проще не помогать вообще никому, чем совершать что-то настолько малозначительное, но дело даже не в этом. Демонстрация оказалась очень шумной и медлительной, многие били в барабаны и что-то скандировали, усилители то включались, то выключались. Они перешли через мост О'Коннелла, внизу медленно текла Лиффи. Стояла жара, у Марианны обгорели плечи.
В тот вечер Коннелл отвез ее на машине обратно в Каррикли, хотя она сказала, что доедет на поезде. Возвращались они страшно уставшими. Когда ехали через Лонгфорд, в машине работало радио, звучала песня White Lies, которая была очень популярна в их школьные годы, и Коннелл – не приглушая звука и не повышая голоса, чтобы перекричать радио, сказал: знаешь, я люблю тебя. И ничего не добавил. Она сказала, что тоже его любит, он кивнул и снова сосредоточился на дороге, как будто ничего не произошло – по большому счету так оно и было.
Брат Марианны теперь служит в совете графства. По вечерам возвращается с работы и рыщет по дому, разыскивая ее. Она даже из своей комнаты вычисляет его по шагам – он всегда ходит дома в уличных туфлях. Не найдя ее в гостиной и на кухне, он стучит в ее дверь. Я просто хочу с тобой поговорить, говорит он. Ты чего делаешь вид, что меня боишься? Ну давай поговорим минуточку. Ей приходится подойти к двери, а он начинает разбирать перепалку, которая случилась между ними накануне вечером, она говорит, что устала и хочет спать, но он не уйдет, пока не услышит, что она извиняется за вчерашнюю перепалку, так что она извиняется, а он говорит: ты считаешь меня полным гадом. Про себя она гадает, так это или нет. Я ведь пытаюсь с тобой по-хорошему, говорит он, но мне вечно за это прилетает. Ей ситуация видится совершенно иначе, но она понимает: брат, скорее всего, верит в собственную правоту. Как правило, ничего более неприятного не происходит, только это, раз за разом, ничего более, а потом длинные пустые будни, когда она протирает мебель от пыли и выжимает мокрые губки в ванну.

Коннелл возвращается и бросает ей эскимо в блестящей обертке. Она ловит его и сразу подносит к щеке – от упаковки исходит приятный холод. Коннелл садится, прислонившись к спинке кровати, разворачивает свое мороженое.
А ты в Дублине с Пегги хоть иногда видишься? – говорит она. Или вообще с кем-то из этих?
Он молчит, обертка похрустывает в пальцах. Нет, говорит он. Мне казалось, ты с ними разругалась, разве нет?
Просто хочу знать, слышал ли ты про них что.
Нет. Вряд ли мне будет что им сказать при встрече.
Она стягивает обертку, достает эскимо – оранжевое, с ванильным кремом. На язык попадают кристаллики чистого безвкусного льда.
Слышал вот, что у Джейми все не очень, добавляет Коннелл.
Полагаю, обо мне он вспоминает не слишком лестно.
Да. Я, понятное дело, сам с ним не разговаривал. Но, насколько я понял, он высказывался в этом смысле.
Марианна поднимает брови, будто услышав что-то забавное. Когда до нее впервые дошли слухи на ее собственный счет, ей было совсем не смешно. Она снова и снова приставала с расспросами к Джоанне: кто про нее болтает, что именно. Джоанна отмалчивалась. Уверяла, что через пару недель разговоры стихнут, появятся новые темы. У людей вообще младенческое отношение к вопросам сексуальности, считала Джоанна. На чужой сексуальной жизни они зацикливаются даже с бóльшим фетишизмом, чем на других поступках. Марианна даже сходила к Лукасу и заставила его стереть все ее фотографии – впрочем, ни одной из них он так и не вывесил в интернет. Стыд спеленал ее, будто саван. Поди сквозь него что разгляди. Ткань мешала дышать, колола кожу. Казалось, что жизнь кончена. Сколько времени она это чувствовала? Полмесяца или дольше? А потом все прошло, завершилась некая короткая глава ее юности, она сумела выжить, все, кончено.
Ты никогда мне ничего об этом не рассказывал, говорит она Коннеллу.
Ну, я слышал, что Джейми страшно психовал, что ты его бросила, и повадился болтать о тебе всякую хрень. Но это же, по сути, даже не сплетни, парни часто так себя ведут. Никто, насколько я знаю, его не слушал.
Мне кажется, речь скорее идет об испорченной репутации.
А как так вышло, что репутация Джейми не пострадала? – говорит Коннелл. Ведь это он вытворял с тобой невесть что.
Она поднимает глаза – Коннелл уже доел эскимо. Он крутит в пальцах сухую деревянную палочку. У Марианны осталось совсем чуть-чуть – гладкая бомбочка ванильного мороженого поблескивает в свете ночника.
К мужчинам не так относятся, говорит она.
Да, я тоже начинаю это понимать.
Марианна дочиста облизывает палочку, быстро ее осматривает. Коннелл несколько секунд молчит, а потом произносит: хорошо, что Эрик перед тобой извинился.
Знаю, говорит она. Да и вообще одноклассники очень со мной милы с тех пор, как я вернулась. При том что сама я не рвусь с ними общаться.
А может, следовало бы.
Зачем? Я что, веду себя неблагодарно?
Нет, мне просто кажется, тебе довольно одиноко, говорит он.
Она молчит, держа палочку средним и указательным пальцами.
Не привыкать, говорит она. Мне, собственно, всегда было одиноко.
Коннелл кивает, хмурится. Да, говорит он. Понимаю, о чем ты.
А тебе с Хелен не было одиноко?
Не знаю. Иногда было. И с ней я никогда не чувствовал себя самим собой.
Марианна ложится на спину, голова на подушке, голые ноги вытянуты поверх одеяла. Смотрит на лампу на потолке – абажур тот же, что и много лет назад, пыльно-зеленого цвета.
Коннелл, говорит она. Знаешь, вот мы вчера вечером танцевали?
Да.
Сперва ей хочется просто остаться лежать, продлевая многозначительное молчание и глядя на абажур, упиваясь самим ощущением, что она опять в этой комнате, с ним, за разговором, – но время не стоит на месте.
Ну так и что? – говорит он.
Ты на меня за что-то рассердился.
Нет. Ты вообще о чем?
Ну, ты же ушел и бросил меня там, говорит она. Мне было довольно неловко. Я подумала – может, ты решил пофлиртовать с этой Ниев или что еще, – я тебе именно поэтому про нее и сказала. В общем, не знаю.
Никуда я не ушел. Я спросил, хочешь ли ты выйти покурить, ты сказала: нет.
Она поднимается на локтях, смотрит на него. Он покраснел до самых ушей.
Ты не спросил, говорит она. Ты сказал, я хочу выйти покурить, и сразу же ушел.
Нет, я сказал, хочешь ли ты пойти покурить, а ты покачала головой.
Наверное, я тебя просто не расслышала.
Наверняка, говорит он. Я точно помню свои слова. Но музыка, совершенно верно, была очень громкая.
Они снова погружаются в молчание. Марианна ложится, смотрит на лампу, чувствует, как сияет ее лицо.
Я подумала, что ты на меня обиделся, говорит она.
Прости, если что. Не обижался.
Помолчав, он добавляет: мне кажется, нам проще было бы дружить, если бы, ну... некоторые вещи происходили по-другому.
Она поднимает ладонь ко лбу. Он не продолжает.
Как именно по-другому? – говорит она.
Не знаю.
Она слышит его дыхание. Понимает, что насильно втянула его в этот разговор, и не хочет теперь нажимать еще сильнее.
Знаешь, не хочу врать, говорит он, меня, понятное дело, до определенной степени тянет к тебе. Не буду искать себе оправданий. Но мне кажется, что все стало бы гораздо проще, если бы в наших отношениях не было этого элемента.
Ладонь ее опускается к ребрам, она чувствует медленное движение диафрагмы.
Ты думаешь, уж лучше бы мы никогда не были вместе? – говорит она.
Не знаю. Мне трудно представить, какой стала бы тогда моя жизнь. Например, не знаю, в какой бы я университет поступил, где бы оказался сейчас.
Она молчит, давая себе время это обдумать, ладони лежат на животе.
Удивительно, какие иногда можно принять решения только потому, что тебе кто-то нравится, говорит он, а потом это меняет всю твою жизнь. Мне кажется, мы сейчас в таком странном возрасте, когда одно простое решение может изменить все дальнейшее. Но в целом ты очень хорошо на меня повлияла – в смысле я считаю, что чисто по-человечески стал гораздо лучше. Благодаря тебе.
Она лежит и дышит. Чувствует, как саднит глаза, но руки к ним не поднимает.
А когда мы были вместе на первом курсе, говорит она, ты чувствовал себя одиноко?
Нет. А ты?
Нет. Иногда – потерянно, но не одиноко. С тобой мне вообще не бывает одиноко.
Да, говорит он. Это, если честно, был такой идеальный период моей жизни. Мне кажется, до того я не был по-настоящему счастлив.

Она нажимает рукой на живот, выдавливая из тела весь воздух, потом вдыхает.
Вчера вечером мне очень хотелось, чтобы ты меня поцеловал, говорит она.
Правда?
Грудь ее снова вздымается, потом медленно опадает.
Мне тоже хотелось, говорит он. Похоже, мы просто друг друга не поняли.
Ну, ничего страшного.
Он откашливается.
Я не знаю, как для нас будет лучше, говорит он. Мне, понятное дело, приятно слышать от тебя такие слова. Но, с другой стороны, в прошлом наши отношения всегда заканчивались плохо. В смысле ты – мой лучший друг, и этого мне ни за что не хотелось бы лишиться.
Конечно, я тебя прекрасно понимаю.
Слезы того и гляди покатятся у нее по щекам, приходится поднять руку и вытереть глаза.
Можно я об этом подумаю? – говорит он.
Конечно.
Я не хочу, чтобы ты сочла меня неблагодарным.
Она кивает, вытирает пальцами нос. Думает, удобно ли будет повернуться на бок, лицом к окну, чтобы он не видел ее лица.
Ты меня всегда очень поддерживала, говорит он. Во время депрессии и все такое – не будем в это вдаваться, но ты мне очень помогла.
Ты ничем мне не обязан.
Это я знаю. Я про другое.
Она садится, свешивает ноги с кровати, прячет лицо в ладонях.
Что-то мне делается не по себе, говорит он. Ты, надеюсь, не думаешь, что я тебя отталкиваю.
Не волнуйся. Все в порядке. Но я, пожалуй, пойду домой, если ты не против.
Я тебя подвезу.
Зачем тебе пропускать второй тайм, говорит она. Дойду пешком, ничего страшного.
Она надевает туфли.
Если честно, я и вообще забыл про этот матч, говорит он.
Однако не встает, не начинает искать ключи. Она выпрямляется, разглаживает юбку. Он сидит на кровати и следит за ее движениями – лицо сосредоточенное, взволнованное.
Ну, ладно, говорит она. Пока.
Он тянется за ее рукой, она бездумно позволяет ее взять. Мгновение он держит ее, поглаживая большим пальцем костяшки. А потом поднимает ее ладонь к губам и целует. На нее наваливается блаженная тяжесть его власти над ней, бескрайняя экстатическая глубина ее готовности делать ему приятно. Вот здорово, говорит она. Он кивает. Она чувствует в теле тихую умиротворяющую боль – в тазовой кости, в пояснице.
Я просто нервничаю, говорит он. В смысле совершенно же понятно, что я не хочу, чтобы ты уходила.
Она едва слышно шепчет: мне не понятно, чего ты хочешь.
Он вылезает из постели, встает перед ней. Она, будто дрессированный зверек, замирает, при том что в теле натянут каждый нерв. Хочется заскулить вслух. Он опускает ладони ей на бедра, она позволяет ему поцеловать себя в раскрытые губы. Ощущение умопомрачительное по своей силе.
Мне так этого хочется, говорит она.
Я очень рад от тебя это слышать. Если не возражаешь, я выключу телевизор.
Пока он выключает телевизор, она залезает в постель. Он садится рядом, они снова целуются. Его прикосновения действуют на нее как наркотик. Наваливается приятный ступор, ей страшно хочется остаться совсем без одежды. Она откидывается на покрывало, он склоняется над ней. Как давно этого не было. Она чувствует прикосновение его напряженного члена к бедру и содрогается от мучительной силы собственного желания.
Гм, говорит он. Я скучал.
С другими все совсем не так.
Ну, ты мне нравишься куда сильнее других.
Еще один поцелуй, а потом она чувствует, как руки его скользят по ее телу. Она – пропасть, до дна которой он может дотянуться, пустота, возникшая, чтобы он смог ее заполнить. Она слепо, механически начинает раздеваться, слышит, как звякает пряжка его ремня. Время делается эластичным, растянутым звуками и движением. Она лежит на животе, уткнувшись лицом в матрас, он прикасается рукой к внутренней стороне ее бедра. Ее тело – всего лишь собственность, предмет, и, хотя он походил по рукам, которые нещадно им пользовались, тем не менее он всегда принадлежал ему, и вот сейчас она понимает, что вернула ему этот предмет.
У меня презервативов нет, говорит он.
Ничего, я на таблетках.
Он дотрагивается до ее волос. Она чувствует, как его пальцы скользят по затылку.
Хочешь так? – говорит он.
Как тебе лучше.
Он забирается на нее сверху, поставив одну ладонь на матрас рядом с ее лицом, другую погрузив ей в волосы.
Я довольно давно этим не занимался, говорит он.
Ничего страшного.
Когда он входит в нее, она слышит собственный голос, снова и снова, странные первобытные крики. Хочется прижаться к нему, но не получается, и она бессмысленно вцепляется правой рукой в покрывало. Он склоняется лицом поближе к ее уху.
Марианна? – говорит он. А давай это повторим, ну, в следующие выходные, а потом еще?
В любой момент, как захочешь.
Он сжимает рукой ее волосы, не тянет, а просто держит. Правда, как захочу? – говорит он.
Ты можешь делать со мной все, что захочешь.
Он шумно дышит ртом, наваливается на нее чуть сильнее. Вот и хорошо, говорит он.
Теперь голос ее звучит хрипло. А тебе приятно слышать эти слова? – говорит она.
Да, очень.
Ты мне дашь знать, что я – твоя?
Ты это о чем? – говорит он.
Она молчит, лишь тяжело дышит в покрывало, чувствуя собственное дыхание на лице. Коннелл не двигается, дожидаясь ее ответа.
Ударишь меня? – говорит она.
Несколько секунд ей не слышно ничего, даже его дыхания.
Нет, говорит он. Мне просто этого не хочется. Прости.
Она молчит.
Ты не обиделась? – спрашивает он.
Она снова молчит.
Хочешь перестать? – говорит он.
Она кивает. Чувствует, как он отрывается от нее. Снова ощущает внутри пустоту и внезапный холод. Он садится в постели, натягивает на себя покрывало. Она лежит лицом вниз, неподвижно, не в состоянии придумать ни одного уместного движения.
Ты там как? – говорит он. Прости, что не захотел, но получилось бы как-то странно. В смысле не странно, а... не знаю. Ничего хорошего бы не получилось.
Ей неудобно лежать ничком – грудям больно, лицо покалывает.
Ты считаешь меня странной? – говорит она.
Я этого не говорил. Я имел в виду – я не хочу, чтобы между нами происходило что-то странное.
Ей теперь ужасно жарко – жар неприятный, по всей коже и в глазах. Она садится лицом к окну, отбрасывает волосы с лица.

Я, наверное, пойду домой, если ты не против, говорит она.
Да. Если тебе так хочется.
Она отыскивает свои одежки, надевает. Он тоже начинает одеваться, говорит, что как минимум отвезет ее домой, она отвечает, что хочет пройтись. Между ними начинается фарсовое состязание – кто оденется первым, она, имея фору, берет верх и бежит вниз по лестнице. Он успевает добежать только до лестничной площадки, а за ней уже захлопывается входная дверь. Оказавшись на улице, она ощущает себя раскапризничавшимся ребенком: бухнула дверью, когда он выскочил на площадку. На нее что-то нашло, она и сама не понимает что. То же ощущение не раз захлестывало ее в Швеции: полная пустота, как будто внутри – никакой жизни. Она ненавидит того человека, в которого превратилась, но не чувствует в себе сил измениться. Даже у Коннелла она вызывает омерзение, она перешла ту грань, на которой он еще мог ее терпеть. В школе они были в одинаковом положении – оба запутались и так или иначе страдали, и с тех самых пор она надеялась, что если они вернутся вместе туда, где все начиналось, то все станет как прежде. Теперь она знает: все прошедшие годы Коннелл постепенно приноравливался к миру, процесс этот шел постоянно, пусть даже порой и мучительно, она же деградировала, все дальше и дальше отступая от нормы, уродуя себя до неузнаваемости, – и в итоге у них не осталось совсем ничего общего.
К себе она возвращается после десяти. Машины матери у дома нет, в прихожей прохладно и вроде бы пусто. Она снимает сандалии, ставит на обувную полку, вешает сумочку на крючок, приглаживает руками волосы.
Алан выходит из кухни в дальнем конце прихожей, в руке у него бутылка пива.
Где ты, блин, шлялась? – говорит он.
У Коннелла была.
Он подходит к лестнице, покачивая бутылку в руке.
Нефиг тебе там делать, говорит он.
Она пожимает плечами. Ей ясно, что он нарывается на ссору, и помешать ему она не в состоянии. Скандал наползает на нее со всех сторон, нет такого движения, которое способно спасти, жеста, с помощью которого можно уклониться.
А я думала, он тебе нравится, говорит она. В школе-то точно нравился.
Ну да, откуда я знал, что он больной на голову? Он на таблетках и все такое, ты что, не знала?
Мне кажется, сейчас с ним все в порядке.
А на фиг он вообще к тебе лезет? – говорит Алан.
Вот ты его об этом и спроси.
Она делает шаг к лестнице, но Алан кладет свободную руку на перила.
Я не хочу, чтобы вокруг болтали, что этот псих трахает мою сестру, говорит Алан.
Пожалуйста, можно я поднимусь наверх?
Алан крепко сжимает в руке бутылку. Я не хочу, чтобы ты вообще к нему приближалась, говорит он. Считай, что я тебя предупредил. О тебе всякие сплетни ходят.
Даже представить не могу, как бы я жила, если бы меня заботило, кто и что обо мне думает.
Стремительно – она ничего не успевает сообразить – Алан поднимает руку и швыряет в нее бутылку. Она разбивается об кафель у нее за спиной. В глубине души она понимает, что он не хотел ее изувечить, – они стоят совсем рядом, а бутылка ее даже не задела. Тем не менее она бежит мимо него вверх по лестнице. Мчится сквозь прохладный воздух дома. Он поворачивается и бросается в погоню, но она успевает проскочить к себе в комнату и всем весом навалиться на дверь. Он дергает ручку, она, напрягаясь, не дает ее повернуть. Потом он ударяет в дверь ногой. Ее трясет от выброса адреналина.
Ты, дрянь! – говорит Алан. Открой дверь, блин, я тебе ничего не делал.
Прижавшись лбом к гладкой древесине, она отвечает: оставь меня в покое, пожалуйста. Иди спать, ладно? Я внизу все уберу и ничего не скажу Денизе.
Открой дверь, говорит он.
Марианна наваливается на дверь всем телом, крепко сжимая ручку, плотно зажмурив глаза. Она с самого детства жила ненормальной жизнью, это ей известно. Но многое уже скрылось за завесой времени – так земля скрывается под ковром осенних листьев, которые рано или поздно смешиваются с почвой. То, что происходило с ней раньше, теперь погребено в ее теле-земле. Она пытается быть хорошим человеком. Но в глубине души знает, что она человек плохой – испорченный, изломанный, и все ее старания вести себя правильно: формировать правильные взгляды, говорить правильные вещи – лишь попытки спрятать то, что схоронено внутри, прикрыть испорченность своей натуры.
Тут ручка выскальзывает у нее из пальцев и дверь распахивается еще до того, как она успевает отступить в сторону. Дверь с хрустом влетает ей в лицо, в голове возникает странное ощущение. Она делает шаг назад, Алан входит. Слышен звон, но это не звук в физическом смысле, скорее где-то у нее в черепе трутся друг о друга две воображаемые металлические пластины. Из носа течет. Она понимает, что в комнате оказался Алан. Поднимает руку к лицу. Из носа так и хлещет. Отведя руку, она видит, что пальцы перемазаны кровью – теплой, мокрой. Алан что-то говорит. Похоже, кровь – с ее лица. Мир куда-то уплывает по диагонали, звон делается громче.
Будешь делать вид, что это я виноват? – говорит Алан.
Она снова подносит ладонь к носу. Кровь льется с такой силой, что пальцами не зажмешь. Стекает по губам к подбородку, она это чувствует. Видит, как тяжелые капли падают на синий ворс ковра.