Нормальные люди

В приемной его попросили заполнить анкету. Стулья ярких цветов расставлены вокруг кофейного столика, на котором лежит детская игрушка – счеты. Столик слишком низкий, ему не наклониться, чтобы разложить на нем листы, так что вместо этого он неловко пристраивает их на коленях. На первом же вопросе он протыкает бумагу шариковой ручкой – остается малюсенькая дырка. Он смотрит на регистраторшу, выдавшую ему бланк, но та отвернулась в другую сторону, и он возвращается к делу. Название второго вопроса – «Пессимизм». Нужно обвести кружком цифру напротив подходящего ответа.

0 Я не тревожусь о своем будущем.
1 Я чувствую, что озадачен будущим.
2 Я чувствую, что меня ничего не ждет в будущем.
3 Мое будущее безнадежно, и ничего не может измениться к лучшему.

Ему кажется, что верными, в принципе, могут быть все эти утверждения и можно согласиться одновременно с несколькими из них. Он засовывает кончик ручки в рот. Четвертое предложение, обозначенное по неведомой причине цифрой три, почему-то вызывает у Коннелла щекотку в носу – оно будто бы взывает к нему. Действительно, он чувствует, что в будущем все безнадежно и ничего не может измениться к лучшему. Чем больше он про это думает, тем ближе ему кажется это высказывание. Об этом даже можно уже не думать, он это чувствует: синтаксис этой фразы как бы родился у него в душе. Он плотно прижимает язык к нёбу, пытаясь выглядеть нейтрально и сосредоточенно. Однако ему не хочется пугать женщину, которая будет вести прием, поэтому он обводит кружком цифру два.
Про прием у психолога Коннеллу рассказал Найл. Сказал дословно следующее: это бесплатно, чего не сходить. Найл – человек практичный, и сочувствие он тоже проявляет в практичном ключе. В последнее время Коннелл видится с ним редко, потому что переехал в жилье для стипендиатов и вообще редко видится хоть с кем-то. Вчера вечером он полтора часа пролежал на полу: слишком устал и не мог дойти от ванной до кровати. Вот она, ванная, у него за спиной, а вон она, кровать, впереди, видно и ту и другую, но он почему-то не в состоянии двинуться ни назад, ни вперед, получилось только вниз, на пол, пока тело не распласталось в неподвижности по ковру. Ну вот, я лежу на полу, подумал он. А что, здесь сильно хуже, чем было бы на кровати или в каком-то совсем другом месте? Нет, здесь совершенно так же. То, каково тебе, определяется только состоянием твоих мозгов. Так что чего бы мне тут не полежать, втягивая вредную пыль с ковра в легкие, ощущая, как правая рука постепенно немеет под весом тела, – это, в принципе, то же самое, что и любое другое жизненное переживание.

0 Я не разочаровался в себе.
1 Я разочаровался в себе.
2 Я себе противен.
3 Я себя ненавижу.

Он поднимает глаза на женщину за стеклом. Тут его вдруг поражает, что между нею и пациентами в приемной поставили стеклянную перегородку. Они считают, что люди вроде Коннелла представляют для женщины за стеклом опасность? Они считают, что студенты, которые приходят сюда и старательно заполняют анкеты, которые снова и снова повторяют свои имена, чтобы женщина ввела их в компьютер, – они считают, что эти люди способны напасть на женщину, сидящую за письменным столом? Они думают, что, если Коннелл иногда часами лежит на полу, он способен купить на каком-нибудь сайте пистолет-пулемет и совершить массовое убийство в торговом центре? Да ему даже мысль о массовом убийстве никогда не придет в голову. Он даже заикнувшись в телефонном разговоре, и то испытывает чувство вины. При этом логика ему понятна: люди с нездоровой психикой вроде как чем-то заражены и представляют потенциальную опасность. Пусть они и не набросятся на женщину за столом во внезапном приступе агрессии, но они могут дохнуть на нее каким-нибудь микробом, после чего она зациклится на осмыслении всех своих нездоровых или неудачных романов. Он обводит кружком цифру три и движется дальше.

0 Я никогда не думал покончить с собой.
1 Ко мне приходят мысли покончить с собой, но я не буду их осуществлять.
2 Я хотел бы покончить с собой.
3 Я бы убил себя, если бы представился случай.

Он снова оглядывается на женщину. У него нет желания признаваться этому совершенно незнакомому человеку, что он хотел бы покончить с собой. Вчера ночью на полу он прикидывал, а что, если остаться вот тут лежать, пока не настанет смерть от обезвоживания, – сколько бы это ни заняло. Наверное, сколько-то дней, но это будут спокойные дни: не придется ничего делать или сосредоточиваться. Кто потом найдет его тело? А какая разница? Фантазия, отточенная многими неделями повторения, обрывалась в момент смерти: веки спокойно и беззвучно закрываются навсегда. Он обводит кружком цифру один.
Заполнив анкету до конца – все вопросы носят сугубо личный характер, последний посвящен половой жизни, – он складывает листки и отдает регистраторше. Он не знает, что его ждет после того, как он сообщил незнакомому человеку самое сокровенное о себе. Он сглатывает – горло болезненно сжалось. Регистраторша берет листки так, будто он с опозданием сдал домашнее задание, а потом одаривает его бессмысленной жизнерадостной улыбкой. Спасибо, говорит она. Подождите, доктор вас позовет. Он стоит, обмякнув. В ее руках – сведения настолько личные, что он никогда еще ни с кем ими не делился. Ее равнодушие вызывает в нем желание потребовать их обратно – он типа неправильно понял, о чем речь, надо бы ответить по-другому. Но вместо этого он говорит: хорошо. И снова садится.
Некоторое время не происходит ничего. Желудок тихонько ноет, потому что Коннелл не позавтракал. В последнее время он так устает к вечеру, что приготовить себе поесть уже не в силах, а потому подписался на ужины на университетском сайте и ест в столовой. Перед едой все встают для молитвы, которую читают на латыни. После этого другие студенты подают еду – они одеты в черное, чтобы отличаться от в целом таких же студентов, которых они обслуживают. В меню всегда одно и то же: соленый оранжевый суп с булочкой и квадратиком масла, завернутым в фольгу. Потом – кусок мяса под соусом и картофель на серебряных блюдах. Затем десерт, какой-нибудь водянистый сладкий торт или фруктовый салат, в основном из винограда. На стол это все ставят стремительно и так же стремительно забирают, а с портретов на стенах таращатся мужчины в богатых одеждах, жившие в разные века. Когда Коннелл ужинает вот так, в одиночестве, слушая чужие разговоры, но не участвуя в них, он ощущает глубокую и почти невыносимую отрешенность от собственного тела. После еды снова читают молитву, потом стулья с надрывным звуком отодвигаются от стола. К семи он выходит во тьму Франт-сквер, зажигаются фонари.
В приемной появляется женщина средних лет в длинном сером кардигане и произносит его имя: Коннелл? Он пытается состроить на лице улыбку, а потом, бросив эти попытки, потирает нижнюю челюсть ладонью и кивает. Меня зовут Ивонна, говорит она. Пойдем со мной. Он встает с дивана и входит вслед за ней в небольшой кабинет. Она закрывает за ними дверь. В одной части кабинета – стол, на котором громко гудит старенький компьютер, в другой – два низких зеленоватых кресла, развернутые друг к другу. Итак, Коннелл, говорит она. Садись куда хочешь. Он садится в кресло лицом к окну, сквозь окно видна задняя стена бетонного здания и ржавая водосточная труба. Она садится напротив, берется за очки, которые висят на цепочке у нее на шее. Пристраивает их на носу, смотрит в свои бумажки.

Ну, хорошо, кивает она. Не хочешь поговорить о том, что ты чувствуешь?
Хочу. Ничего особенно хорошего.
Сочувствую. И давно оно так?
Ну, говорит он. Месяца два. Кажется, с января.
Она щелкает кнопкой на ручке и что-то записывает. С января, уточняет она. Хорошо. В январе что-то случилось или оно началось само по себе?
Вскоре после Нового года Коннелл получил эсэмэску от Рейчел Моран. Было два часа ночи, они с Хелен возвращались с вечеринки. Заслонив от нее телефон, он открыл сообщение: оно было отправлено всем его одноклассникам, их спрашивали, видел ли кто или слышал Роба Хегарти. Его, говорилось, не видели уже несколько часов. Хелен спросила, что за сообщение, и он почему-то ответил: да так, групповая рассылка. Поздравление с Новым годом. На следующий день тело Роба выловили из реки Корриб.
Позже друзья рассказали Коннеллу, что несколько недель перед тем Роб очень много пил и, похоже, сильно нервничал. Коннелл ничего об этом не знал, он в последнем семестре редко бывал дома, мало с кем общался. Полез на фейсбук проверить, когда Роб в последний раз ему что-то присылал, оказалось – в начале 2012 года: фотография с вечеринки, Коннелл обнимает за талию Марианнину подружку Терезу. Подпись была такая: ты ее поимел? Класс ХАХА. Коннелл не ответил. В Рождество он Роба не видел и даже не смог вспомнить, видел ли он его летом. Попытался вызвать в памяти лицо Роба, но не получилось: образ вроде как появлялся, полный и узнаваемый, но при попытке всмотреться черты расползались, расплывались, перемешивались.
После этого одноклассники начали вывешивать в соцсетях статусы, призывавшие не совершать самоубийства. И с этого момента психологическое состояние Коннелла начало ухудшаться, постепенно, неделя за неделей. Тревога, прежде неотвязная, но довольно слабая, служившая своего рода универсальным предохранителем от необдуманных порывов, резко усилилась. Во время простейших будничных дел – например, заказать кофе или ответить на вопрос во время занятия – руки начинало покалывать. Раза два случились самые настоящие панические атаки: одышка, боль в груди, иголки по всему телу. Ощущение расстройства всех чувств, неспособности мыслить здраво или реагировать на то, что он видит и слышит. У действительности менялись вид и звук – она становилась замедленной, искусственной, ненастоящей. Когда это случилось в первый раз, он решил, что сходит с ума, что весь его когнитивный аппарат, с помощью которого происходит осознание мира, сломался навсегда и теперь удел его – неразличимые звуки и цвета. Через пару минут все прошло, оказалось, что он лежит на своем матрасе, обливаясь потом.
Теперь он поднимает глаза на Ивонну, человека, которому университет за деньги поручил разбираться в его проблемах.
В январе покончил с собой мой друг, говорит он. Одноклассник.
Как печально. Я тебе сочувствую, Коннелл.
В принципе, после выпуска мы почти не общались. Он учился в Голуэе, я здесь, все такое. Наверное, я чувствую себя виноватым за то, что вроде как бросил его.
Я понимаю, говорит Ивонна. Но как бы ни грустно было потерять друга, в том, что с ним случилось, нет твоей вины. Это его решение.
Я даже не ответил на его последнее сообщение. В смысле это было очень давно, но тем не менее я не ответил.
Да, я понимаю, это очень тяжело, конечно же, тебе очень тяжело. Ты считаешь, что упустил возможность помочь другу в трудную минуту.
Коннелл молча кивает, трет глаз.
Когда кто-то близкий совершает самоубийство, совершенно естественно задаваться вопросом, не мог ли я ему чем-то помочь, говорит Ивонна. Я уверена, что все, кто знал твоего друга, теперь так же мучаются.
Другие хотя бы попытались ему помочь.
Это прозвучало агрессивнее и жестче, чем Коннелл рассчитывал. К его удивлению, вместо ответа Ивонна просто смотрит на него сквозь стекла очков и щурит глаза. Кивает. А потом берет со стола листы бумаги и деловито ставит перед собой.
Я, видишь ли, просмотрела анкету, которую ты для нас заполнил, говорит она. Скажу честно, Коннелл, то, что я тут вижу, меня тревожит.
Понятно. Правда?
Она перебирает листы. Он видит первую страницу, которую надорвал ручкой.
Это называется шкала депрессии Бека, говорит она. Полагаю, ты разобрался, как она устроена: за каждый ответ начисляются баллы от нуля до трех. Человек вроде меня наберет, скажем, от нуля до пяти баллов, а человек в состоянии легкой депрессии – пятнадцать или шестнадцать.
А, говорит он. Понятно.
А ты набрал сорок три балла.
Да. Понятно.
А значит, мы имеем дело с достаточно серьезной депрессией, говорит она. Как тебе кажется, это совпадает с твоими собственными ощущениями?
Коннелл снова трет глаза. И выдавливает из себя негромкое: Да.
Я вижу, что у тебя крайне негативное самоощущение, посещают мысли о самоубийстве. У нас принято к этому относиться всерьез.
Понятно.
После этого она начинает описывать варианты лечения. Говорит, что ему нужно сходить к университетскому терапевту, обсудить возможность приема препаратов. Как ты понимаешь, я выписывать рецепты не имею права, говорит она. Ему делается не по себе, он кивает. Да, это я знаю, говорит он. И продолжает тереть глаза, их саднит. Она предлагает ему стакан воды, он отказывается. Она начинает задавать вопросы про семью, про мать – где она живет, есть ли у него братья и сестры.
А девушка или друг на данный момент имеются? – спрашивает Ивонна.
Нет, говорит Коннелл. Сейчас совсем никого.

Хелен приехала с ним в Каррикли на похороны. Утром перед службой они молча одевались у него в комнате, сквозь стену доносилось гудение фена Лоррейн. Коннелл надел свой единственный костюм, который купил в шестнадцать лет к первому причастию двоюродного брата. Пиджак стал узковат в плечах – он почувствовал это, когда поднял руки. Ощущение, что он ужасно одет, было неприятным. Хелен сидела перед зеркалом и красилась, он встал сзади, чтобы завязать галстук. Она подняла руку, дотронулась до его лица. Очень хорошо выглядишь, сказала она. Его это по непонятной причине разозлило, как будто она сказала что-то совершенно бесчувственное, пошлое, – он не ответил. Тогда она уронила руку и пошла надевать туфли.
Они остановились в церковном притворе, Лоррейн заговорила со знакомой. Волосы у Коннелла намокли под дождем, он то и дело приглаживал их, не глядя на Хелен, ничего не говоря. А потом сквозь открытую дверь церкви он увидел Марианну. Он знал, что она собирается приехать из Швеции на похороны. В дверном проеме она казалась очень худой и бледной, в черном пальто, с мокрым зонтом. После Италии он ее еще не видел. Ему показалось, что она стала почти бестелесной. Она повернулась к стойке у дверей, поставила туда зонт.
Марианна, сказал он.
Сказал вслух, даже не подумав. Она подняла глаза, увидела его. Лицо ее напоминало маленький белый цветок. Она обвила руками его шею, он крепко прижал ее к себе. Одежда Марианны пахла ее домом. В последний раз, когда они виделись, все было нормально. Роб был жив, Коннелл мог в любой момент послать ему сообщение или даже позвонить, поговорить по телефону – тогда это было возможно, еще возможно. Марианна коснулась рукой макушки Коннелла. Все стояли и смотрели на них, он это чувствовал. Когда стало понятно, что больше так нельзя, они отстранились друг от друга. Хелен торопливо погладила его по руке. Гости входили и выходили, с плащей и зонтов на пол беззвучно стекали капли.

Пойдем принесем соболезнования, сказала Лоррейн.
Они встали в очередь, чтобы, как и другие, пожать руки родным Роба. Его мама, Айлин, просто неумолчно рыдала, это было слышно с другого конца церкви. Когда очередь продвинулась наполовину, у Коннелла уже дрожали ноги. Было бы легче, если бы рядом стояла Лоррейн, а не Хелен. Ему казалось, что его вот-вот вывернет. Когда до него наконец дошла очередь, отец Роба, Вэл, вцепился ему в руку и сказал: Коннелл, молодчина. Слышал, ты отлично учишься в Тринити. Ладони у Коннелла были мокрые – хоть выжимай. Примите мои соболезнования, выдавил он пискляво. Самые искренние. Вэл не выпускал его руки и смотрел ему прямо в глаза. Славный парнишка, сказал он. Спасибо, что пришел. На этом все кончилось. Коннелл сел на первую подвернувшуюся скамью, его трясло. Хелен села рядом, она выглядела смущенной, то и дело одергивала подол юбки. Подошла Лоррейн, дала ему бумажный носовой платок, он вытер лоб и верхнюю губу. Лоррейн сжала его плечо. Порядок, сказала она. Ты свое дело сделал, расслабься. А Хелен отвернулась, как будто ей было за него стыдно.
После отпевания все отправились на кладбище, потом – в Таверну, где в бальном зале пили чай и ели бутерброды. За барной стойкой девушка из их школы, на класс младше, в белой блузке и жилетке, разливала пиво. Коннелл налил чашку чая Хелен, другую себе. Они стояли у стены, рядом с чайными подносами, пили и молчали. Чашка Коннелла дребезжала на блюдце. Подошел Эрик, встал с ними рядом. На нем был блестящий синий галстук.
Как жизнь? – сказал Эрик. Давно не видались.
Да, верно, сказал Коннелл. Сколько времени прошло.
А это кто? – сказал Эрик, кивнув в сторону Хелен.
Хелен, сказал Коннелл. Хелен, это Эрик.
Эрик протянул руку, Хелен ее пожала, вежливо удерживая чайную чашку в левой, – лицо ее напряглось от усилия.
Девушка твоя, да? – сказал Эрик.
Хелен, глянув на Коннелла, кивнула и ответила: да.
Эрик отпустил ее руку и ухмыльнулся. Ты, я гляжу, дублинка, сказал он.
Она растерянно улыбнулась и сказала: да, верно.
Видимо, это из-за тебя он больше к нам ни ногой, сказал Эрик.
Не из-за нее, из-за себя, сказал Коннелл.
Да я так, дразнюсь, сказал Эрик.
Несколько секунд они стояли молча, разглядывая зал. Хелен откашлялась и сказала воспитанно: Эрик, прими мои соболезнования. Эрик повернулся и этак галантно ей кивнул. Опять осмотрел зал. Да, трудно поверить, сказал он. А потом налил себе из чайника у них за спиной чашку чая. Молодец Марианна, что приехала, заметил он. Она ведь, кажется, в Швеции или где-то еще.
Да, там, сказал Коннелл. Приехала на похороны.
Здорово она похудела, да?
Эрик сделал из чашки большой глоток, причмокнул губами. Марианна, закончив разговор с кем-то из гостей, двинулась в сторону чайного подноса.
А вон и она сама, сказал Эрик. Ты молодчина, что приехала аж из самой Швеции, Марианна.
Она поблагодарила его и стала наливать чай в чашку, добавив, что очень рада его видеть.
А ты с Хелен знакома? – спросил Эрик.
Марианна поставила чашку на блюдце. Ну разумеется, сказала она. Мы же все вместе учимся.
И все дружите, полагаю, сказал Эрик. В смысле никакой ревности.
Слушай, язык не распускай, сказала Марианна.
Коннелл наблюдал, как Марианна наливает чай, улыбается, произносит это «язык не распускай», – и его поразила ее естественность, та легкость, с которой она двигалась по жизни. В школе все было не так, скорее даже наоборот. В те времена это он, Коннелл, всегда знал, как себя вести, а Марианна вечно попадала в неловкое положение.
После похорон он плакал, но при этом ничего не чувствовал. В десятом классе, когда Коннелл забил гол за школьную футбольную команду, Роб выскочил на штрафную площадку и обнял его. Он выкрикивал его имя, а потом принялся целовать его в голову дикими, неистовыми поцелуями. Гол был первый, до конца матча еще оставалось двадцать минут. Но для них это было тогда самой важной вещью в мире. В повседневной жизни их заставляли тщательно скрывать свои чувства, загонять их внутрь и не давать им много места, поэтому даже такие малозначительные события приобретали безумную, устрашающую значимость. По ходу футбольных матчей допускалось касаться друг друга и даже плакать. Коннелл по-прежнему помнит, как Роб стиснул ему предплечья. А на выпускном вечере Роб показал те фотографии Лизы, голышом. Одобрение окружающих казалось Робу невероятно важным: чтобы про него хорошо думали, чтобы его уважали. Ради успеха в обществе он предал бы любого друга и отплатил бы злом за добро. Коннелл не имел права его за это осуждать. Он бы и сам поступил так же или даже хуже. Он всего лишь хотел быть нормальным человеком, скрывать те свойства своего существа, которые самому ему казались постыдными и смущающими. А то, что вести себя можно и по-другому, он узнал от Марианны. После этого жизнь изменилась, он, видимо, и сам не понимал, насколько сильно.
Вечером после похорон они с Хелен лежали у него в комнате, в темноте, но не спали. Хелен спросила, почему он не познакомил ее со своими друзьями. Говорила она шепотом, чтобы не разбудить Лоррейн.
Я же познакомил тебя с Эриком, сказал Коннелл.
Только после того, как он сам об этом попросил. И, если честно, по-моему, тебе не очень этого хотелось.
Коннелл закрыл глаза. Дело же было на похоронах, сказал он. В смысле человек умер. Мне кажется, не самое подходящее место для знакомств.
Знаешь, если ты не хотел, чтобы я сюда ехала, не звал бы, сказала она.
Он медленно вдохнул и выдохнул. Ладно, сказал он. Я жалею, что я тебя позвал.
Она села рядом с ним в постели. Ты это о чем? – сказала она. Ты жалеешь, что я пошла с тобой?
Нет, я сожалею, что создал у тебя ложное представление о том, как оно там будет.
То есть ты вообще не хотел брать меня туда?
Если честно, я и сам не хотел там находиться. Прости, если тебе было муторно, но это, типа, все-таки похороны. Не знаю, чего ты ждала.
Она резко вдохнула через нос, он услышал.
На Марианну ты успел обратить внимание, сказала она.
Я на всех успел обратить внимание.
Но, согласись, ее ты был особенно рад видеть.
Хелен, да какого хрена, сказал он тихо.
Что?
Почему, если мы в чем-то расходимся, ты всегда об этом? У нас только что друг покончил с собой, а ты выговариваешь мне насчет Марианны? Ты это серьезно? Ну да, я рад был ее видеть – я что, после этого чудовище?
Ответ Хелен не проговорила, а тихо прошипела. Я очень сочувственно отнеслась к твоему горю, ты сам это знаешь, сказала она. И что, после этого я должна делать вид, что ничего не замечаю, когда ты прямо на моих глазах таращишься на другую женщину?

Я на нее не таращился.
В церкви – таращился.
Ну, не специально, сказал он. Уж ты мне поверь, в церкви атмосфера была не очень сексуальная. Гарантирую.
А почему ты всегда так странно себя ведешь в ее присутствии?
Он нахмурился – он так и лежал с закрытыми глазами, лицом в потолок. В ее присутствии я веду себя самым нормальным для себя образом, сказал он. Наверное, я просто такой вот странный.
Хелен ничего не ответила. Просто легла с ним рядом. Прошло две недели – и все кончилось, они расстались. К этому времени Коннелл уже так измучился и исстрадался, что даже не знал, как на это реагировать. Чего только с ним не происходило: приступы плача, панические атаки, – но ему казалось, что все это находит на него извне, а не порождается внутри. Внутри он вообще ничего не чувствовал. Он напоминал продукт из морозилки, который слишком быстро разморозили: снаружи он уже оттаял, а внутри еще – кусок льда. Получалось, что ведет он себя эмоционально, как никогда, а чувствует при этом меньше обычного или совсем ничего.
Ивонна медленно кивает, сочувственно жуя губами. А как тебе кажется, здесь, в Дублине, у тебя появились друзья? – говорит она. Люди, с которыми ты близок, с которыми можно поговорить о своих переживаниях?
Ну, пожалуй, с моим другом Найлом. Именно он мне рассказал про эту штуку.
Про университетскую службу психологической помощи?
Угу, говорит Коннелл.
Ну, это хорошо. Он явно о тебе заботится. Значит, Найл. И он тоже учится в Тринити.
Коннелл кашляет, прочищая пересохшее горло, и говорит: да. У меня есть еще довольно близкая подруга, но она в этом году уехала по обмену.
Университетская подруга?
Ну, мы в школе вместе учились, но она тоже поступила в Тринити. Марианна. Она была знакома с Робом и все такое. С нашим другом, который покончил с собой. Но, как я уже сказал, она в этом году не здесь.
Он смотрит, как Ивонна записывает имя на лист бумаги – у прописной буквы «М» длинные боковые палочки. Он теперь почти каждый вечер разговаривает с Марианной по скайпу, иногда после ужина, иногда совсем поздно, если она возвращается с вечеринки. То, что произошло в Италии, они не обсуждают совсем. Он признателен, что она об этом молчит. Во время разговоров видеоизображение отличного качества, однако иногда отстает от звука, и у него возникает впечатление, что Марианна – это движущаяся картинка, на которую просто нужно смотреть. После ее отъезда однокурсники начали про нее злословить. Коннелл не до конца уверен, знает ли Марианна об этом или нет – что там говорят разные вроде Джейми. Коннелл, собственно, даже не дружит с этими людьми, но сплетни до него доходят. Один студент, напившись на вечеринке, сказал ему, что Марианна занимается всякими странными вещами, что в интернете даже есть фотографии. Коннелл так и не выяснил, правда это или нет. Поискал в сети на ее имя, но ничего не обнаружил.
А с ней ты можешь говорить о своих переживаниях? – спрашивает Ивонна.
Да, она меня понимает. Она, э-э... Ее трудно описать, если не знаешь. Очень умная, гораздо умнее меня, но я бы сказал, что мы смотрим на жизнь одинаково. Ну, и мы, понятно, всегда жили в одном городке, так что мне непривычно, что ее нет рядом.
Похоже, непростая ситуация.
Я вообще плохо и редко схожусь с людьми, говорит он. Ну, у меня с этим проблемы.
А как тебе кажется, это началось недавно или для тебя обычное дело?
Скорее обычное. Ну, у меня уже в школе иногда возникало чувство, что я совсем один. Но при этом другим я нравился и все такое. А здесь мне кажется, что я почти никому не нравлюсь.
Он делает паузу, Ивонна, похоже, понимает, что это именно пауза, и не спешит ничего вставить.
Ну, вот как оно было с Робом, с тем другом, который умер, говорит он. Не могу сказать, что мы с ним так уж во всем сходились, но мы были друзьями.
Понятно.
Общего у нас было немного, в смысле интересов и прочего. Да и политические взгляды, пожалуй, различались. Но в школе это не имеет особого значения. Мы общались в одной компании, дружили, ну, вы понимаете.
Да, конечно, говорит Ивонна.
Правда, не все его поступки мне обязательно нравились. Например, с девочками он иногда вел себя некрасиво. Ну, с другой стороны, нам было восемнадцать, все вели себя как идиоты. Но меня это, пожалуй, слегка отталкивало.
Коннелл кусает ноготь большого пальца, потом снова роняет руку на колени.
Я, наверное, думал, что перееду сюда и как-то впишусь, говорит он. Ну, мне казалось, что здесь будет больше единомышленников. Но если честно, здесь народ куда хуже, чем у нас в школе. В смысле здесь все только и сравнивают, у чьих родителей сколько денег. Это я в буквальном смысле, сам слышал.
Он втягивает воздух, осознавая, что говорил слишком быстро и слишком долго; при этом умолкать не хочется.
Мне просто кажется, что, уезжая из Каррикли, я думал, что начну другую жизнь, говорит он. Но здесь мне очень плохо, а вернуться туда я теперь тоже не могу. В смысле все дружбы там закончились. Роба нет, его я больше никогда не увижу. Нельзя вернуть тамошнюю жизнь.
Ивонна подталкивает к нему коробку с бумажными салфетками. Он смотрит сперва на коробку, разрисованную зелеными пальмовыми листьями, потом на Ивонну. Дотрагивается до лица и выясняет, что заплакал. Без слов берет из коробки салфетку, вытирает щеки.
Простите, говорит он.
Ивонна теперь смотрит ему в глаза, но он уже перестал понимать, слушает ли она его, поняла ли, попыталась ли понять, о чем он.
Мы, сотрудники психологической службы, можем помочь тебе разобраться в твоих переживаниях, мыслях и поступках, говорит она. Изменить твои жизненные обстоятельства мы не можем, но можно изменить то, как ты реагируешь на происходящее. Понимаешь, о чем я?
Да.
И тут Ивонна начинает вручать ему листы бумаги, где крупные мультяшные стрелки указывают на какие-то квадратики с текстом. Он берет листы и делает вид, что потом обязательно заполнит. Кроме того, она выдает ему ксерокс книжных страниц про то, как справляться с тревогой, он делает вид, что обязательно их прочитает. Она распечатывает справку, которую он должен отнести университетскому врачу, – там сказано, что у него депрессия; он обещает через две недели снова прийти к ней на прием. А потом уходит из кабинета.

Недели две назад Коннелл ходил на встречу с писателем, который специально приехал к ним в университет. Коннелл в полном одиночестве сидел в дальнем конце аудитории, стесняясь, потому что слушателей пришло немного и все группами. Встреча проходила на факультете искусств, в одной из больших аудиторий без окон, где к сиденьям прикручены откидные столики. Один из преподавателей кратко и льстиво представил писателя, а затем вышел он сам – моложавый человек лет тридцати; стоя на кафедре, он благодарил колледж за приглашение. Коннелл уже успел пожалеть, что пришел. Встреча от начала до конца выглядела выхолощенным официозом, лишенным всяческой искры. Он не знал, зачем он тут. Он прочитал том сочинений автора и счел их неровными, хотя местами берущими за душу, проникновенными. А теперь, подумал он, даже это неоднозначное впечатление будет подпорчено знакомством с автором в такой вот обстановке, запрограммированной и предсказуемой: чтение отрывков из книги слушателям, которые уже и так ее прочли. От общей натянутости ситуации все мысли, высказанные в книге, показались фальшивыми, писатель как бы отделился от тех, о ком он писал, – казалось, он только ради того и наблюдал за своими персонажами, чтобы потом рассказать об этом студентам Тринити. Коннелл никак не мог понять, зачем нужны такие литературные встречи, какая от них польза, что они означают. Все равно на них ходят только те, кто хочет выглядеть «человеком, посещающим такие мероприятия».
После встречи в помещении рядом с лекционным залом устроили небольшой фуршет. Коннелл хотел уйти, но случайно затесался в какую-то компанию очень громогласных студентов. Попытался выбраться, но тут кто-то сказал: А, Коннелл, привет. Он узнал эту девушку, ее звали Сейди Дарси-О'Шей. Они иногда встречались на лекциях, он знал, что она состоит в литературном объединении. Еще на первом курсе она в лицо назвала его гением.
Привет, сказал он.
Понравилась встреча?
Он пожал плечами. Так, ничего, сказал он. Ему стало неловко, он хотел уйти, но она все говорила.
Он вытер ладони о футболку.
Так тебя не поразило? – сказала она.
Не знаю, я плохо понимаю смысл таких штук.
Встреч с писателями?
Угу, сказал Коннелл. В общем, не совсем ясно, зачем они нужны.
Тут все внезапно уставились в одну сторону, и Коннелл посмотрел туда же. Писатель вышел из аудитории и направился к ним. Привет, Сейди, сказал он. Коннелл не сообразил заранее, что между Сейди и писателем могут существовать какие-то личные отношения, и теперь жалел о своих словах. Как ты прекрасно читал, сказала Сейди. Коннелл, усталый и раздраженный, отодвинулся в сторону, чтобы дать писателю место в круге, а потом начал потихоньку отступать в сторону. Но тут Сейди схватила его за руку и сказала: Коннелл только что говорил, что не видит смысла во встречах с писателями. Писатель бросил на Коннелла неопределенный взгляд, потом кивнул.
Да, согласен, сказал он. Скука, правда? Коннелл заметил, что та же неестественность, с которой он читал, чувствовалась в его речи и походке, и ему стало неудобно, что он отказал в литературном таланте человеку, скорее всего, просто очень застенчивому.
А нам очень понравилось, сказала Сейди.
Как тебя зовут – Коннелл, а дальше? – сказал писатель.
Коннелл Уолдрон.
Писатель кивнул. Взял со стола бокал красного вина и предоставил другим разговаривать дальше. Хотя теперь запросто можно было уйти, Коннелл почему-то остался. Писатель отхлебнул вина и снова взглянул на него.
Мне понравилась ваша книга, сказал Коннелл.
А, спасибо, сказал писатель. Ты как, идешь в «Голову оленя» выпить? Я так понял, все туда собираются.
В «Голове оленя» они просидели до самого закрытия. Дружелюбно препирались по поводу встреч с писателями, и, хотя Коннелл по большей части отмалчивался, писатель занял его сторону – это было приятно. Потом писатель спросил, откуда Коннелл родом, тот сказал – из Слайго, из городка Каррикли. Писатель кивнул.
Да, я его знаю, сказал он. Там когда-то был боулинг, но его наверняка давно снесли.
Да, слишком поспешно ответил Коннелл. Когда я был маленький, мы там один раз мой день рождения праздновали. В боулинге. Но теперь его, понятное дело, уже нет. Как вы и сказали.
Писатель отхлебнул пива и сказал: а как тебе Тринити, нравится?
Коннелл посмотрел на Сейди, сидевшую через стол, – на ее запястье позвякивали круглые браслеты.
Честно говоря, трудно приспособиться, сказал Коннелл.
Писатель снова кивнул. Это само по себе неплохо, сказал он. Из этого может выйти первый сборник.
Коннелл рассмеялся, опустив взгляд на колени. Он понимал, что это всего лишь шутка, но все равно было приятно думать, что он не зря мучается.
Ему известно, что для очень многих его сокурсников книги – всего лишь средство выглядеть образованными. Когда в тот вечер в «Голове оленя» кто-то упомянул о протестах против режима экономии, Сейди всплеснула руками и сказала: Пожалуйста, никакой политики! По поводу встреч с писателями Коннелл остался при своем мнении: это – культура, принявшая форму школьного урока, литература, фетишизированная за ее способность устраивать образованным людям фальшивую эмоциональную встряску, чтобы потом они могли почувствовать свое превосходство над необразованными людьми, об эмоциональных встрясках которых им нравится читать. Даже если сам писатель – человек хороший, даже если его книга содержит какие-то откровения, по сути, все книги подаются как статусные символы, а все писатели так или иначе участвуют в этом представлении. Видимо, именно так в книгоиздании и зарабатывают деньги. Литература – в том виде, в котором она предстает на таких встречах, – служит чем угодно, только не способом сопротивления. Тем не менее, придя в тот вечер домой, Коннелл перечитал заметки к будущему рассказу и почувствовал в теле прежний приятный ритм – будто видишь отличный гол, будто свет с шелестом скользит сквозь листья или музыкальная фраза долетает из окна проезжающей машины. Жизнь дарит такие вот моменты радости, несмотря ни на что.