Нормальные люди

Она присаживается в вестибюле филологического факультета, чтобы проверить почту. Пальто не снимает – она же встанет совсем скоро. Рядом на столе лежит завтрак, который она только что купила в супермаркете через дорогу: черный кофе с тростниковым сахаром, булочка с лимоном. Это совершенно обычный ее завтрак. В последнее время она стала есть медленно, наслаждаясь каждым глотком, обволакивающей зубы сладостью. Чем медленнее она ест, чем больше обращает внимание на состав продуктов, тем меньше чувствуется голод. Больше она до восьми-девяти вечера не проглотит ни кусочка.

В ящике два новых письма, одно от Коннелла, другое от Джоанны. Она переводит курсор с одного на другое и в конце концов открывает Джоаннино.
тут, как всегда, никаких новостей. в последнее время по вечерам сижу дома и смотрю девятисерийную документалку про американскую Гражданскую войну. собрала много сведений о генералах, поделюсь, когда будем в следующий раз говорить по скайпу. а ты как? как Лукас? уже сделал эти снимки – или это случится сегодня? и главный вопрос... можно мне потом на них посмотреть? или это слишком навязчиво? жду письма. чмок.
Марианна берет булочку, медленно откусывает большой кусок, ждет, пока все слои растворятся на языке. Жует, проглатывает, берет чашку. Один глоток кофе. Ставит чашку обратно, открывает письмо Коннелла.
Я не понял, что именно ты имела в виду в последнем предложении. В смысле – потому что мы далеко друг от друга или потому что мы сами изменились? Мне действительно кажется, что я уже не такой, как тогда, но остальным я, может, и не кажусь другим, я не знаю. Кстати, посмотрел профиль твоего друга Лукаса в фейсбуке – внешне он, как бы это сказать, «типичный скандинав». К сожалению, Швеция в этом году не вышла в высшую лигу по футболу, так что, если у тебя заведется шведский бойфренд, придется мне искать другие темы для общения с ним. То есть я не хочу сказать, что этот самый Лукас обязательно станет твоим бойфрендом, а если и станет, то захочет беседовать со мной о футболе, но я не до конца исключаю такую возможность. Помню, ты говорила, что тебе нравятся высокие красивые парни, так что почему бы и не Лукас, он, похоже, высокий, да и красивый (Хелен видела фотографию, и она со мной согласна). В любом случае я тебя к нему не подталкиваю, но мне важно, чтобы ты убедилась, что он не психопат. В этом смысле чутье тебя иногда подводит. Да, кстати, вчера ехали на такси через парк Феникс, видели много оленей. Странные они все-таки существа. По ночам вид у них почти призрачный, а глаза, когда отражают свет фар, становятся оливково-зелеными и серебристыми, похоже на спецэффекты. Они остановились, посмотрели на такси и двинулись дальше. Мне всегда странно, когда животные останавливаются, – в этот момент они выглядят разумными, хотя, скорее всего, дело в том, что я всегда сам останавливаюсь, если нужно подумать. Но в любом случае олени – очень элегантные создания. Если ты животное, быть оленем – не худшая участь. У них задумчивые глаза и ладные ловкие тела. При этом они иногда ни с того ни с сего пугаются. В тот момент они не напомнили мне тебя, но позже я уловил определенное сходство. Надеюсь, тебя не обидело это сравнение. Я бы рассказал тебе про вечеринку, после которой мы ехали на такси через парк Феникс, но там, честное слово, оказалось очень скучно, олени куда интереснее. Там не было ни единого человека, с которым тебе нашлось бы о чем поговорить. Да, спасибо, последнее твое письмо просто отличное. Как всегда, жду новых.
Марианна смотрит на часы в верхнем правом углу монитора: 09:49. Возвращается к письму Джоанны, нажимает «Ответить».
Фотографировать он будет сегодня, я, собственно, туда и иду. Конечно, когда будет готово, я пришлю тебе снимки и ОЧЕНЬ жду подробных и лестных комментариев к каждому из них. Не терпится услышать, что ты узнала о Гражданской войне в США. Все, чему я научилась здесь, – это говорить «спасибо, нет» (nej tack) и «правда нет» (verkligen, nej). Скоро пообщаемся. Целую.
Марианна закрывает ноутбук, откусывает еще два кусочка от булочки, остальное заворачивает в пергаментную бумагу. Опускает ноутбук в сумку, достает мягкий фетровый берет, натягивает его на уши. Булочку выбрасывает в мусорную корзину.
Снаружи по-прежнему идет снег. Мир выглядит как экран плохо настроенного старинного телевизора. Помехи дробят пейзаж на мягкие фрагменты. Марианна прячет руки в карманы. Снежные хлопья падают на лицо и тают. Холодная снежинка опускается на верхнюю губу, она трогает ее языком. Опустив голову, чтобы было не так холодно, она шагает к Лукасу в студию. Волосы у Лукаса такие светлые, что отдельные прядки кажутся совсем белыми. Она иногда находит их у себя на одежде – тоньше ниточек. Одевается он во все черное: черные рубашки, черные толстовки на молнии, черные ботинки на толстой черной резиновой подошве. Он художник. Когда они познакомились, Марианна сказала, что она – писательница. Соврала. И теперь избегает этой темы.
Лукас живет неподалеку от вокзала. Она вытаскивает руку из кармана, дует на пальцы, звонит в звонок. Он отвечает по-английски: кто там?
Марианна, говорит она.
Как ты рано, говорит Лукас. Давай входи.
Почему он сказал: как ты рано? – думает Марианна, поднимаясь по лестнице. Слышно было плохо, но, похоже, произнося эти слова, он улыбался. Хотел подчеркнуть, что ей не терпится? Вот только ей все равно, что он там подчеркивает, потому что на деле в ней нет скрытого нетерпения. Да, она здесь, поднимается к Лукасу в студию, а могла бы быть в университетской библиотеке или варить себе кофе в общежитии. Ее уже несколько недель не покидает это чувство – чувство, что ее обернули защитной пленкой, что она всплывает на поверхность, как ртуть. Внешний мир соприкасается с ее внешней оболочкой, но никак не задевает то, что внутри. И что бы ни означало это «как ты рано», ей решительно все равно.
Наверху он готовится к съемке. Марианна снимает берет, встряхивает. Лукас поднимает глаза, потом снова смотрит на штатив. Привыкаешь к здешней погоде? – говорит он. Она вешает берет на внутреннюю сторону двери и пожимает плечами. Снимает пальто. У нас в Швеции есть пословица, говорит он. Не бывает плохой погоды, бывает плохая одежда.
Марианна вешает пальто рядом с беретом. А что не так с моей одеждой? – говорит она доброжелательно.
Да это просто пословица, говорит Лукас.
Она так и не поняла, раскритиковал он ее одежду или нет. На ней серый шерстяной свитер, плотная черная юбка, сапоги до колен. Лукас воспитанностью не отличается, и Марианне видится в этом что-то детское. Когда она приходит, он не предлагает ей ни чаю, ни кофе, ни даже стакана воды. Он сразу начинает говорить о том, что читал или делал после ее последнего визита. Ее реакция не слишком ему интересна, порой ее ответы только смущают его или сбивают с толку – он объясняет это плохим знанием английского. На самом деле он понимает по-английски очень даже хорошо. Но сегодня все будет не так. Она снимает сапоги, ставит у двери.
В углу студии лежит матрас – на нем Лукас спит. Окна очень высокие, от пола до потолка, на них жалюзи и тонкие тюлевые занавески. По комнате раскиданы разномастные предметы: несколько больших горшков с растениями, стопки атласов, велосипедное колесо. В первый момент Марианну изумил этот набор, но Лукас потом объяснил, что специально подобрал все это для съемки, после чего обстановка показалась ей искусственной. У тебя все – ради эффекта, как-то сказала ему Марианна. Он счел это за комплимент своим творческим способностям. Вкус у него действительно безупречный. Он улавливает малейшие эстетические огрехи – в живописи, в кино, даже в романах и телевизионных шоу. Иногда, если Марианна упоминает какой-то фильм, который недавно смотрела, он машет рукой и говорит: меня не впечатлило. Марианна успела сообразить, что такая разборчивость не делает Лукаса хорошим человеком. Он сумел воспитать в себе тончайшее художественное чутье, но не научился отличать добро от зла. Сам факт, что такое возможно, нервирует Марианну, из-за него искусство теряет смысл.

Вот уже несколько недель между ними с Лукасом существует договоренность. Он называет это «игрой». В этой игре, как и во всякой другой, есть свои правила. Пока игра продолжается, Марианне нельзя говорить или встречаться с ним взглядом. Если она нарушает правила, ее потом ждет наказание. Игра не заканчивается вместе с сексом, она заканчивается, когда Марианна уходит в душ. Иногда после секса Лукас довольно долго не отпускает ее в душ, задерживая разговором. Он говорит ей про нее же разные гадости. Трудно понять, нравится ли Марианне их слышать; с одной стороны, ей этого хочется, с другой – она уже поняла, что часто ей хочется того, чего на самом деле ей не надо. Удовлетворение от этого поверхностное и суховатое, оно приходит слишком стремительно, оставляя после себя дрожь и дурноту. Ты – пустышка, любит повторять Лукас. Ты – ничто. Она и ощущает себя ничем, пустотой, которую насильственно заполняют. Не то чтобы ей нравилось это чувство, но оно приносит определенное облегчение. А потом она принимает душ, и на этом игра заканчивается. Ее охватывает столь глубокая депрессия, что в ней даже есть что-то успокаивающее: она ест то, что он велит ей есть, она больше не чувствует себя хозяйкой собственного тела, оно превратилось в какой-то мусор.
После приезда в Швецию, а в особенности после начала игры все люди стали ей казаться раскрашенными картонками, совершенно нереальными. Случается, что кто-то посмотрит ей в глаза – кондуктор в автобусе или продавец, когда ищет сдачу, и это ее ошарашивает – до нее доходит, что на самом деле она жива, что окружающие ее видят. Это чувство воскрешает желания: голод и жажду, стремление заговорить по-шведски, физическую потребность плавать или танцевать. Но эти порывы быстро затухают. В Лунде она никогда не чувствует голода, и, хотя каждое утро наполняет пластиковую бутылку из-под «Эвиана» водой, вечером, как правило, приходится выливать ее в раковину.
И вот она сидит на краю матраса, а Лукас включает и выключает лампу и настраивает фотоаппарат. Никак не пойму, что делать со светом, говорит он. Может, попробуем пару вариантов? Марианна пожимает плечами. Она не понимает смысла его слов. Поскольку все друзья Лукаса всегда говорят по-шведски, ей трудно разобраться, пользуется ли он среди них популярностью, уважают ли его. В студию часто заходят разные люди, таскают по лестнице какое-то оборудование, но кто это – поклонники, благодарные ему за внимание? Или они просто используют его студию как удобное место встреч, а сами смеются над ним втихаря?
Ну, кажется, готово, говорит Лукас.
Ты хочешь, чтобы я...
Пока давай только свитер.
Марианна стягивает свитер через голову. Кладет его на колени, сворачивает, откладывает в сторону. На ней черный кружевной лифчик с вышитыми цветочками. Лукас начинает возиться с фотоаппаратом.

С другими она теперь почти не общается: с Пегги, Терезой, Софи, остальными подружками. Джейми здорово обиделся, когда она с ним порвала, рассказывал всем, что не был с ней счастлив, и его очень жалели. На нее стали поглядывать косо, она это ощущала перед отъездом. Поначалу ее это нервировало – то, как к ней обращаются взгляды, когда она входит в комнату, как обрываются разговоры; появилось ощущение, что она стала своего рода изгоем, что ею больше не восхищаются, ей не завидуют – как быстро она всего этого лишилась. Но потом оказалось, что к этому легко привыкнуть. Внутри у нее всегда было нечто, чем мужчинам хотелось повелевать, и это стремление повелевать она принимала за влечение, порой даже за любовь. В школе мальчишки пытались сломить ее жестокостью и презрением, в университете мужчины добивались того же с помощью секса и популярности, но у всех была одна цель: подчинить себе некую сильную сторону ее характера. Ей тоскливо думать о том, что люди настолько предсказуемы. Хоть уважение, хоть презрение – в конечном итоге ей почти все равно. Неужели на каждом этапе ее жизни будет случаться одно и то же, снова и снова: одна и та же безжалостная борьба за право ею повелевать?
С Пегги оказалось особенно трудно. Я твоя лучшая подруга, говорила тогда Пегги, но очень странным голосом. Она никак не могла понять, почему Марианна так хладнокровно относится к происходящему. Ты же понимаешь, что о тебе болтают, сказала Пегги однажды вечером, когда Марианна складывала вещи перед отъездом. Марианна не знала, что на это ответить. Помолчав, она задумчиво произнесла: похоже, я редко переживаю о том же, о чем и ты. Но мне важна твоя дружба. Пегги в ужасе всплеснула руками и дважды обошла вокруг журнального столика.
Я – твоя лучшая подруга, сказала она. Чего ты от меня ждешь?
Я не совсем поняла твой вопрос.
В смысле в какое ты меня ставишь положение? Скажу тебе честно, не хочу я принимать ту или другую сторону.
Марианна нахмурилась, положила щетку для волос в кармашек чемодана, застегнула молнию.
То есть ты не хочешь принимать мою сторону, сказала она.
Пегги посмотрела на нее – она запыхалась от беготни вокруг стола. Марианна все еще стояла на коленях перед чемоданом.
Мне кажется, ты вообще плохо понимаешь, что люди чувствуют, сказала Пегги. И многих это расстраивает.
Это ты о том, что я ушла от Джейми?
Я вообще про эту драму. Многим она очень не нравится.
Пегги посмотрела на нее, ожидая ответа, и в итоге Марианна отозвалась: ну, ладно. Пегги провела рукой по лицу и сказала: ну, собирайся, я пошла. Уже в дверях она добавила: ты подумай, может, тебе к психологу сходить или вообще. Марианна не поняла, к чему она клонит. Идти к психологу, потому что меня это не расстраивает? – подумала она. Впрочем, невозможно было игнорировать то, что она всю свою жизнь слышала от самых разных людей: что она психически нездорова и нуждается в помощи.
Общаться с ней продолжает одна только Джоанна. По вечерам они обсуждают по скайпу учебу, фильмы, которые посмотрели, статьи, которые Джоанна пишет для студенческой газеты. Лицо ее всегда появляется на экране в приглушенном свете, на одном и том же фоне – кремовой стены ее спальни. Она теперь никогда не красится, а иногда даже и не причесывается. У нее новая подружка по имени Эвелин, она учится на последнем курсе факультета международных отношений. Однажды Марианна спросила, часто ли Джоанна видит Пегги, и та легонько поморщилась, всего на миг, но Марианна успела заметить. Нет, сказала Джоанна. Я из этой компании ни с кем не вижусь. Они в курсе, что я была на твоей стороне.
Мне очень жаль, сказала Марианна. Мне неловко, что ты из-за меня рассорилась с друзьями.
Джоанна скорчила еще одну гримасу, еще более трудночитаемую – то ли из-за скудного освещения, то ли из-за плохого разрешения экрана, а может, из-за того, что сами чувства были противоречивы.
Ну, я с ними никогда особенно не дружила, сказала Джоанна. Скорее они были твоими друзьями.
Мне казалось, мы все друзья.
Интересно мне было только с тобой. Если честно, я не считаю ни Джейми, ни Пегги особо хорошими людьми. Хочешь с ними дружить – дружи, но мое мнение ты знаешь.

Да, я с тобой согласна, сказала Марианна. Я просто повелась на то, что якобы нравлюсь им.
Да. А потом, поразмыслив, ты, видимо, поняла, какие они мерзавцы. А мне было проще, потому что я им с самого начала не больно-то нравилась.
Марианна удивилась такому откровенному ходу разговора и почувствовала в тоне Джоанны легкое осуждение, хотя он и оставался дружеским. Действительно, Пегги и Джейми не особо хорошие люди; скорее даже плохие, им нравится унижать других. Марианне неприятно, что она на это повелась, неприятно, что ей раньше казалось, будто у нее есть с ними что-то общее, неприятно, что она вступила в рыночные отношения, которые у них считались дружбой. В школе она считала себя выше таких откровенных обменов социальным капиталом, а жизнь в университете показала, что, если бы кто-то в школе снизошел до того, чтобы с ней поговорить, она повела бы себя так же скверно, как и остальные. Ничем она была их не лучше.

Можешь повернуться лицом к окну? – говорит Лукас.
Конечно.
Марианна поворачивается на матрасе, подтягивает ноги к груди.
А можешь ноги, ну... как-нибудь опустить? – говорит Лукас.
Марианна скрещивает ноги перед собой. Лукас переставляет штатив поближе, меняет ракурс. Марианна думает про письмо Коннелла, про то, как он сравнил ее с оленем. Ей понравилась строчка про задумчивые глаза и ладные тела. В Швеции она еще больше похудела и стала еще стройнее, совсем элегантной.
Она решила не ездить в этом году домой на Рождество. Она много думала о том, как выпутаться из «домашней ситуации». По ночам в постели она мысленно проигрывала сценарии, в которых видела себя совершенно свободной от матери и брата – отношения у них не плохие и не хорошие, она ведет себя нейтрально и никак не участвует в их жизни. Бóльшую часть детства и отрочества она провела, придумывая способ устраниться от семейных конфликтов, строила разные сложные планы: хранить полное молчание, стать неподвижной и невыразительной, без слов выходить из комнаты и пробираться к себе в спальню, тихонько затворяя дверь. Запираться в уборной. Уходить из дому и часами в одиночестве сидеть на школьной парковке. Ни один из этих приемов по большому счету не сработал. Наоборот, тактика эта лишь повышала вероятность того, что именно ее накажут – за то, что спровоцировала. И теперь она понимает, что ее попытка уклониться от семейного Рождества – а в рождественские дни вражда всегда достигала особого накала – будет внесена в семейные анналы как очередной пример безобразного поведения.
Мысль о Рождестве приводит за собой мысль о Каррикли – гирляндах фонариков на Главной улице, сияющем изнутри Санта-Клаусе в окне винного магазина – механическая рука двигается в скованном, заученном приветствии. В городской аптеке висят снежинки из фольги. Дверь в мясную лавку открывается и закрывается, голоса на углу улицы. Ночью на церковной парковке стелется туман от дыхания множества посетителей. Вечерний Фоксфилд, дома тихие, как спящие коты, окна горят ярко. Елка в гостиной у Коннелла – вся в колючей мишуре, мебель раздвинули, чтобы освободить для нее место, звучит громкий, радостный смех. Он сказал: жалко, что не повидаемся. Без тебя все будет не то, написал он. Она почувствовала себя глупо и едва не заплакала. Теперь жизнь у нее такая выхолощенная, без всякой красоты.
Сними, наверное, это, говорит теперь Лукас.
И показывает на лифчик. Она заводит руки за спину, расстегивает застежку, стряхивает лямки с плеч. Отбрасывает лифчик из кадра. Лукас делает несколько снимков, опускает фотоаппарат пониже, придвигает чуть ближе, продолжает. Марианна неотрывно смотрит в окно. Наконец затвор перестает щелкать, она поворачивается. Лукас открывает ящик стола. Достает оттуда моток плотной черной ленты из грубого хлопка или льна.
Что это? – говорит Марианна.
Ты знаешь, что это.
Слушай, не начинай.
Но Лукас, не обращая внимания, начинает разматывать ленту. Марианна чувствует, как кости тяжелеют в теле, – знакомое ощущение. От тяжести не пошевелиться. Она молча вытягивает руки перед собой, соединив локти. Хорошо, говорит он. Крепко обматывает их лентой, встав на колени. Запястья у нее тонкие, но лента ложится так плотно, что из-под нее слегка выпирают складки. Ей это кажется уродством, она инстинктивно отворачивается обратно к окну. Очень хорошо, говорит он. Возвращается к фотоаппарату. Щелкает затвор. Она закрывает глаза, он велит их открыть. Она устала. Что-то внутри тела все сильнее и сильнее тянет вниз, к полу, к центру земли. Когда она поднимает глаза, Лукас разматывает еще одну ленту.
Нет, говорит она.
Да не заводись.
Я не хочу.
Я знаю, говорит он.
И снова встает на колени. Она отводит назад голову, избегая его прикосновений, а он быстро опускает ладонь ей на горло. Этот жест ее не пугает, но лишает последних сил – теперь она не может ни двигаться, ни говорить. Подбородок безвольно падает вперед. Она так устала делать усилия и уклоняться, когда гораздо проще сдаться. Он слегка сжимает ей горло, она кашляет. А потом, без слов, он ее отпускает. Снова берет ленту, завязывает ей глаза. Дыхание ее делается тяжелым. Глаза жжет. Он мягко дотрагивается до ее щеки тыльной стороной ладони, ее начинает тошнить.
Видишь, я тебя люблю, говорит он. И знаю, что ты тоже меня любишь.
Она в ужасе отшатывается, ударяется затылком о стену. Судорожно пытается связанными руками сбросить с глаз повязку, умудряется приподнять ее так, чтобы видеть.
Ты чего? – говорит он.
Развяжи меня.
Марианна.
Развяжи немедленно, или я вызову полицию, говорит она.
Вряд ли это такая уж страшная угроза, ведь руки у нее связаны, но Лукас, видимо, осознаёт перемену в ее настроении и начинает развязывать ее руки. Ее трясет крупной дрожью. Едва путы расходятся достаточно, чтобы развести руки, она это делает. Стягивает повязку с глаз, хватает свитер, набрасывает через голову, просовывает руки в рукава. Встает прямо, ногами на матрас.
Почему ты так себя ведешь? – говорит он.
Не приближайся. И никогда больше так со мной не говори.
Так – это как? Что я сказал?
Она берет лифчик с матраса, комкает в руке, пересекает комнату, запихивает его в сумку. Начинает натягивать сапоги, по-дурацки прыгая на одной ноге.
Марианна, говорит он. Что я сделал?
Ты серьезно или это очередной твой художественный приемчик?
Вся жизнь – это художественный прием.
Она пристально смотрит на него. Невероятно, но он добавляет: по-моему, ты очень талантливый писатель. Она смеется из чистого ужаса.
Кажется, мои чувства к тебе не взаимны, говорит он.
Давай я выскажусь совершенно однозначно, говорит она. У меня к тебе никаких чувств. Совершенно никаких. Понятно?
Он возвращается к фотоаппарату, повернувшись к ней спиной, словно пытается скрыть эмоции. Злобный смех по поводу ее отчаяния? – думает она. Ярость? Не может же быть – это и представить себе страшно, – что она действительно причинила ему душевную боль? Он снимает фотоаппарат со штатива. Она открывает дверь квартиры и выходит на лестницу. Неужели он действительно может проделывать с ней все эти мерзости и верить, что все это – по любви? Неужели в мире и правда столько злобы, что любовь невозможно отличить от самых примитивных и жестоких форм насилия? На улице изо рта у нее вылетает облачко пара, по-прежнему падает снег, словно непрерывно повторяется одна и та же бесконечно малая ошибка.