Нормальные люди

Он просыпается сразу после восьми. За окном солнечно, в вагоне делается все теплее, духота пропитана запахом пота. Мимо проносятся полустанки с нечитаемыми названиями. Элейн уже проснулась, а Найл пока спит. Коннелл трет костяшкой пальца левый глаз, садится. Элейн читает единственный роман, который взяла с собой в дорогу, – с глянцевой обложкой и надписью сверху: «По книге снят фильм-блокбастер». Актриса на обложке уже несколько недель составляет им компанию. В глазах Коннелла ее бледное лицо в гриме из исторической драмы уже выглядит почти по-родственному.
И где это мы, не знаешь? – спрашивает Коннелл.
Элейн поднимает глаза от книги. Часа два назад проехали Любляну, говорит она.
А, ясно, говорит он. Значит, уже недалеко.
Коннелл смотрит на Найла – его голова слегка покачивается во сне. Элейн следит за его взглядом. Дрыхнет, как обычно, говорит она.
Вначале их компания была больше. От Берлина до Праги с ними ехали друзья Элейн, в Братиславе они встретили нескольких однокурсников Найла по инженерному факультету, потом поездом отправились в Вену. В хостелах брали недорого, а городки на их пути казались приятно преходящими. Ничего из того, что Коннелл там делал, не застревало у него в мозгу. Путешествие стало набором короткометражек для одноразового показа, в голове оставалось общее впечатление, но не подробности сюжета. Он помнит, что многое видел из окон такси.
В каждом городе он отыскивает интернет-кафе и совершает тройной ритуал коммуникации: звонит Хелен по скайпу, отправляет маме бесплатную эсэмэску с сайта своей телефонной сети и пишет электронное письмо Марианне.
Хелен уехала на лето в Чикаго по программе студенческого обмена. Когда он ей звонит, он слышит на заднем плане болтовню ее подружек – они делают друг другу прически, и иногда Хелен говорит им что-нибудь вроде: девки, ну хватит! Я по телефону разговариваю! Ему нравится видеть на экране ее лицо, особенно если связь хорошая и движения ее выглядят плавными, как и в жизни. У нее отличная улыбка, отличные зубы. Вчера после звонка он расплатился у стойки, вышел обратно на солнце и купил себе дорогущий стакан кока-колы со льдом. Иногда, если рядом с Хелен слишком много подруг или в интернет-кафе очень людно, разговор делается неловким, но все равно потом у него неизменно поднимается настроение. Он заметил, что спешит закончить разговор и повесить трубку, а потом спокойно порадоваться тому, как приятно было ее видеть, порадоваться, уже не переживая о том, какое он производит впечатление и правильные ли слова произносит. Просто видеть Хелен, ее красивое лицо, ее улыбку, знать, что она по-прежнему его любит, – все это наполняет радостью его день, и еще много часов он беззаботно счастлив.
Хелен научила Коннелла жить по-новому. С его души как будто бы сняли невыносимо тяжелую крышку, и он внезапно вдохнул свежего воздуха. Совершенно реально взять и написать сообщение: я тебя люблю! И отправить его. Раньше это ему казалось немыслимым, а на самом деле это так просто. Разумеется, он бы очень смутился, если бы кто-то увидел эти сообщения, но теперь он знает: такое смущение совершенно нормально, это обычное желание обезопасить особенно дорогую тебе часть жизни. Он может приходить на ужин к родителям Хелен, сопровождать ее на вечеринки к друзьям, терпеть обмен улыбками и заученными фразами. Он может сжимать ее руку, когда ему задают вопросы про будущее. Если она спонтанно дотрагивается до него, слегка опирается на его плечо или просто нагибается к нему, чтобы стряхнуть пушинку с рукава, его охватывает страшная гордость и ему хочется думать, что все это видят. Статус ее официального бойфренда обеспечил ему надежное место в обществе, перевел его в число приемлемых людей с понятным положением, чье молчание по ходу общей беседы воспринимают как задумчивость, не как неловкость.
Лоррейн он пишет чисто деловые сообщения. Рассказывает о достопримечательностях и памятниках культуры. Вчера:
привет из вены. собор святого стефана честно говоря хуже чем думал художественный музей понравился. Надеюсь дома порядок
Лоррейн частенько спрашивает, как там Хелен. Его мама и Хелен с первого момента прониклись друг к другу симпатией. Когда Хелен приезжает в гости, Лоррейн постоянно качает головой в ответ на мелкие промашки Коннелла и говорит: и как ты, лапушка, его терпишь? Тем не менее приятно, что они сошлись. Хелен – первая подружка, которую он представил матери, и сам замечает, что пытается убедить Лоррейн: у них ну самые нормальные отношения, Хелен считает его очень хорошим человеком. Откуда такая потребность, он и сам не понимает.
С Марианной они в разлуке уже много недель, и его электронные письма к ней делаются все длиннее. Он начал набрасывать черновики в телефоне в свободные минуты – дожидаясь конца стирки в прачечной самообслуживания или лежа в постели в хостеле, когда не уснуть от жары. Он раз за разом перечитывает эти черновики, выверяет все элементы стиля, переставляет придаточные, чтобы предложения выглядели крепче. Пока он печатает, время размягчается, делается тягучим, медлительным, хотя на самом деле течет очень быстро – несколько раз он, очнувшись, обнаруживал, что прошло несколько часов. Он не смог бы внятно объяснить, почему так погружается в письма к Марианне, однако понимает, что в этом есть что-то нетривиальное. Этот писательский опыт воспринимается им как нечто значимое и основополагающее, как часть его собственного «я», а может, и более абстрактно – как часть самого бытия. Недавно он записал в сером путевом блокнотике: идея – рассказ в электронных письмах? А потом вычеркнул, сочтя слишком надуманным. Он поймал себя на том, что вычеркивает фразы из дневника, как будто воображая какого-то будущего въедливого читателя, до которого он хочет донести, какие мысли обдумывал особенно тщательно.
В переписку с Марианной он часто вставляет ссылки на разные новости. В данный момент оба поглощены историей Эдварда Сноудена, Марианна – потому что ее интересует концепция глобального наблюдения, а Коннелла захватил драматизм ситуации. Он читает в интернете все домыслы, смотрит нечеткое видео из аэропорта Шереметьево. Обсуждать это они с Марианной могут только по электронной почте, используя тот самый канал общения, который, как им теперь известно, находится под постоянным наблюдением, – и порой им кажется, что их отношения попали в сложную сеть, сплетенную властями, что эта сеть – сама по себе особая форма разума, включающая в себя и их обоих, и их чувства друг к другу. Представляю, как какой-нибудь тип из Агентства национальной безопасности читает эти письма и составляет о нас совершенно ложное представление, написала однажды Марианна. Там, наверное, не знают, что ты когда-то не пригласил меня на выпускной.

Она часто пишет о доме неподалеку от Триеста, где живет сейчас с Джейми и Пегги. Рассказывает про их затеи, про свои впечатления, про чужие впечатления, как она их себе представляет, что она читает, о чем думает. Он рассказывает про города на их маршруте, иногда описывает в одном абзаце какое-то происшествие или сцену. Например, написал, как они вышли из метро на Шёнлайнштрассе и, к своему удивлению, обнаружили, что там темно, а ветки деревьев мотаются над головами, точно призрачные пальцы, из баров доносится гул, пахнет пиццей и выхлопными газами. Его завораживает возможность облечь опыт в слова – как бы законсервировать в банке, оставить при себе навсегда. Он однажды сказал Марианне, что пишет рассказы, теперь она постоянно просит их почитать. Если они не хуже твоих электронных писем, то они просто замечательные, написала она. Читать эти слова было приятно, но ответил он честно: они хуже моих электронных писем.
Они с Найлом и Элейн решили доехать поездом из Вены до Триеста и провести несколько дней на даче у Марианны, а потом вместе улететь в Дублин. Поговаривали, не съездить ли на день в Венецию. Вчера вечером они, захватив рюкзаки, влезли в поезд, и Коннелл послал Марианне сообщение: завтра днем будем, до тех пор на письмо ответить не успею. Чистых вещей у него почти не осталось. На нем серая футболка, черные джинсы и грязные белые кроссовки. В рюкзаке слегка запачканная одежда, одна чистая белая футболка, пустая бутылка для воды, чистые трусы, свернутая зарядка для телефона, паспорт, две упаковки парацетамола, зачитанный роман Джеймса Салтера и, для Марианны, – сборник стихотворений Франка О'Хары, который он отыскал в английском книжном магазине в Берлине. И серый блокнот в мягкой обложке.
Элейн расталкивает Найла, он поднимает голову, открывает глаза. Спрашивает, который час и где они, Элейн докладывает. После этого Найл переплетает пальцы и вытягивает руки перед собой. Тихо трещат суставы. Коннелл смотрит в окно на пробегающий пейзаж: пожелтевшая трава, оранжевый уклон черепичной крыши; окно мерцает, исчерченное солнечными лучами.
Кто получил университетские стипендии, объявили еще в апреле. Декан вышел на ступени Экзаменационного зала и зачитал список стипендиатов. Небо в тот день было особенно синее – до бредовости, будто леденец. Коннелл надел куртку, Хелен держала его под руку. Дошло до английской филологии, прозвучало четыре имени, в алфавитном порядке, его оказалось последним: Коннелл Уолдрон. Хелен кинулась ему на шею. На том все и кончилось – декан произнес его имя и двинулся дальше. Коннелл дождался, когда объявят стипендиатов по политологии, и, услышав имя Марианны, обернулся, ища ее глазами. Он слышал восторженные крики ее друзей, аплодисменты. Засунул руки в карманы. Когда прозвучало имя Марианны, он остро ощутил, что все это – реально, он действительно получил стипендию, они оба ее получили. Что было потом, он помнит плохо. Помнит, что позвонил Лоррейн и она просто молчала в трубку, опешив, а потом пробормотала: господи Исусе, ну надо же.
Подошли Найл и Элейн, поздравляли, хлопали по спине, называли его «задрюченным ботаником». Коннелл смеялся без всякого повода, только лишь потому, что волнение требовало выхода, а заплакать было нельзя. В тот вечер всех новых стипендиатов пригласили на официальный ужин в банкетном зале. Коннелл позаимствовал у однокурсника пиджак – сидел он не слишком здорово – и весь вечер неуклюже пытался поддерживать разговор со своим соседом по столу, преподавателем английской литературы. Ему хотелось быть с Хелен, с друзьями, а не с этими совершенно незнакомыми людьми, которые ничего про него не знают.
Стипендия открыла бездну новых возможностей. Жилье оплачено, учеба тоже, каждый день – бесплатный ужин. Именно поэтому он и смог провести половину лета в путешествии по Европе, тратя деньги с беспечностью богатого человека. Он объяснял это – вернее, пытался объяснить в письмах к Марианне. Для нее стипендия была способом поднять самооценку, счастливым подтверждением того, в чем сама она и так никогда не сомневалась: что она – человек выдающийся. Коннелл никогда не мог решить, верно ли то же самое в отношении его, не смог и поныне. Для него стипендия означала гигантскую перемену в материальном положении, словно огромный круизный лайнер вдруг явился неведомо откуда – и вдруг оказалось, что он, если захочет, сможет бесплатно учиться в аспирантуре, бесплатно жить в Дублине и до конца учебы не думать, чем платить за квартиру. Вдруг оказалось, что можно провести полдня в Вене, глядя на «Аллегорию живописи» Вермеера, снаружи жарко, но он, если захочет, может потом купить дешевый стакан холодного пива. Как будто бы то, что он всю жизнь считал раскрашенным задником сцены, внезапно обрело реальность: реальные иностранные города, знаменитые произведения искусства, подземные поезда, остатки Берлинской стены. Да, деньги – это та субстанция, которая придает миру реальность. И есть в этом нечто извращенное и сексуальное.

До Марианниной дачи они добрались к трем часам, в полуденный зной. В траве за воротами гудят насекомые, рыжий кот лежит на капоте машины на другой стороне улицы. Коннелл видит через калитку дом – точно такой, как на фотографии, которую она ему послала: каменный фасад, окна с белыми ставнями. Видит садовый стол, на котором забыты две чашки. Элейн звонит в звонок, и через несколько секунд кто-то появляется из-за угла дома. Это Пегги. Коннелл недавно пришел к выводу, что Пегги его не любит, и ловит себя на том, что все время ищет этому подтверждения. Он ее тоже не любит и никогда не любил, но ему на это наплевать. Она бежит к калитке, шлепая сандалиями по гравию. Солнце печет Коннеллу затылок – ощущение то же, как когда кто-то на тебя пялится. Она открывает калитку, впускает их, ухмыляется и говорит: чао, чао. На ней короткое джинсовое платье и огромные темные очки. Все они идут по гравию к дому, Найл несет два рюкзака – свой и Элейн. Пегги выуживает из кармана связку ключей, отпирает дверь.
Каменная арка ведет из прихожей к небольшой лестнице. Кухня – длинное помещение с терракотовой плиткой, белыми шкафами и столом у выхода в сад – залита солнцем. Марианна стоит снаружи, в садике, среди вишен, в руке – корзинка с выстиранным бельем. На ней белое платье с воротником-хомутиком, кожа выглядит загорелой. Она развешивала белье. В воздухе ни ветерка, белье – влажное на вид, неподвижное. Марианна кладет ладонь на дверную ручку и тут замечает их внутри. Кажется, все это происходит очень медленно, хотя на деле – на протяжении нескольких секунд. Она открывает дверь, ставит корзину на стол, и горло его сжимается от радости и боли. Платье у нее абсолютно свежее, и ему делается неудобно за свою неопрятность – он не брился со вчерашнего утра, с тех пор как они вышли из хостела, да и одежда сомнительной чистоты.
Привет, говорит Элейн.
Марианна улыбается и говорит: чао, как будто посмеиваясь над самой собой, целует в щеку Элейн, потом – Найла, спрашивает, как добрались, а Коннелл просто стоит, ошарашенный неясным чувством – не исключено, что это просто усталость, усталость, накопившаяся за несколько недель. Пахнет чистым бельем. Вблизи видно, что на руках у Марианны проступили веснушки, а плечи стали ярко-розовыми. И вот она оборачивается к нему, они обмениваются двойным поцелуем в щеку. Глядя ему в глаза, она говорит: ну, привет. Он видит настороженность в ее глазах, она как бы собирает сведения о его ощущениях, делает то, чему они учились очень долго, как учатся говорить на тайном языке. Он чувствует, что заливается краской под ее взглядом, но сам глаз не отводит. Он тоже может читать по ее лицу. И понимает, что она хочет ему что-то сказать.

Привет, говорит он.
Марианна приняла предложение отучиться третий курс в Швеции. Уедет она в сентябре, и в зависимости от их планов на Рождество возможно, Коннелл не увидит ее до июня. Все постоянно твердят, что он будет очень по ней скучать, но пока его интересует одно: насколько длительной и активной будет их переписка по электронной почте. Сейчас, глядя в ее холодные настороженные глаза, он думает: да, я буду скучать. Он испытывает по этому поводу двойственные чувства, как будто он как-то обижает ее тем, что любит смотреть на нее и ощущать ее физическое присутствие. Он сомневается, допустимо ли друзьям так наслаждаться обществом друг друга.
В последних письмах Марианна часто заводила речь об их дружбе, из них следовало, что ее чувства к Коннеллу по большей части сводятся к неизменному интересу к его взглядам и мнениям, любопытству по поводу его жизни, привычке сверяться с его мыслями, когда ей что-то непонятно. Он в ответ говорил скорее о привычке отождествлять себя с ней, о прорастании друг в друга – он, мол, страдает, когда она страдает, он всегда в состоянии понять и разделить ее устремления. Марианна утверждала, что дело тут в гендерных ролях. Мне просто кажется, что ты мне очень нравишься как человек, ответил он с осторожностью. Очень мило с твоей стороны, откликнулась она.
Джейми спускается с лестницы у них за спиной – все поворачиваются, чтобы с ним поздороваться. Коннелл ограничивается полукивком, чуть-чуть вздернув подбородок. Джейми отвечает насмешливой улыбкой и говорит: видок у тебя еще тот, дружище. С тех пор как Джейми стал парнем Марианны, он вызывает у Коннелла неискоренимое отвращение и презрение. После того как Коннелл впервые увидел их вместе, его несколько месяцев преследовало навязчивое желание размочалить Джейми череп, чтобы тот стал похож на мокрую газету. Однажды, после короткого разговора с Джейми на какой-то вечеринке, Коннелл вышел из дома и так врезал по кирпичной стене, что в кровь рассадил руку. Вид у Джейми постоянно скучающий и неприязненный – когда другие говорят, он зевает и закатывает глаза. При этом Коннелл не встречал более уверенного в себе человека. Его не смутить. Он совершенно не способен к внутренним конфликтам. Коннеллу легко представить, как он душит Марианну голыми руками, не испытывая при этом ни малейших укоров совести, – судя по ее словам, так оно и есть.
Марианна ставит кофейник на плиту, а Пегги нарезает хлеб, раскладывает оливки и пармскую ветчину по тарелкам. Элейн рассказывает про выходки Найла, Марианна смеется от всей души – не потому, что истории очень смешные, а чтобы Элейн не смущалась на новом месте. Пегги расставляет тарелки по столу, а Марианна касается плеча Коннелла и подает ему чашку кофе. Белое платье, белая фарфоровая чашечка – ему так и хочется сказать: ты очень похожа на ангела. Даже Хелен не осудит его за такие слова, но произнести их при всех совершенно немыслимо, такие витиеватые выражения приязни совершенно неуместны. Он пьет кофе, жует хлеб. Кофе очень горячий и горький, а хлеб – мягкий и свежий. Наваливается усталость.
После обеда он идет наверх, принять душ. Там четыре спальни – у него отдельная, с огромным окном, выходящим в сад. После душа он надевает единственные оставшиеся у него приличные вещи: простую белую футболку и синие джинсы еще школьных времен. Волосы у него влажные. Он чувствует, что голова прояснилась: так подействовали кофе, напор воды в душе и прикосновение прохладной хлопковой ткани к коже. Перекидывает влажное полотенце через плечо, открывает окно. В темной зелени листьев вишни висят, точно серьги. Он пару раз прогоняет в голове эту фразу. Он бы вставил ее в письмо Марианне, но какие тут письма, если она сидит внизу. Хелен носит серьги, обычно – малюсенькие золотые колечки. На миг он позволяет себе обратиться к ней в фантазиях, так как слышит, что остальные все равно внизу. Думает он о ней, лежа на спине. Надо было подумать в душе, но там слишком одолевала усталость. Надо пойти спросить пароль к вайфаю.

Хелен, как и Коннелл, пользовалась в школе большой популярностью. Она и сейчас старательно поддерживает отношения со старыми друзьями и дальними родственниками – не забывает про их дни рождения, вывешивает в фейсбуке ностальгические фотографии. Если ее приглашают на вечеринки, она всегда подтверждает, что будет, приходит вовремя, раз за разом делает групповые снимки – пока все не останутся довольны. Иными словами, она очень хороший человек, и Коннелл постепенно приходит к выводу, что ему нравятся хорошие люди, что он и сам хочет быть таким. До него у Хелен был всего один парень, по имени Рори, но они расстались еще на первом курсе. Он учится в Дублинском университетском колледже, так что Коннелл ни разу его не видел, но на его фотографии в фейсбуке посмотрел. Ни телом, ни лицом он совсем не похож на Коннелла, этакий недотепа, отставший от времени. Коннелл как-то признался Хелен, что искал его в интернете, и она спросила, к каким он пришел выводам.
Не знаю, сказал Коннелл. Какой-то довольно непрезентабельный, верно?
Ее это страшно позабавило. Они лежали в постели, Коннелл обнимал ее одной рукой.
Тебе, значит, нравятся непрезентабельные парни? – сказал он.
Он еще спрашивает.
Намекаешь, что я непрезентабельный?
Да, мне так кажется, сказала она. Но это я в хорошем смысле, не люблю выпендрежников.
Он слегка приподнялся, чтобы посмотреть ей в лицо.
Ты действительно так думаешь? – сказал он. Нет, я не обижаюсь, но я никогда не считал себя непрезентабельным.
Ну, ты типичный провинциал, что есть, то есть.
Правда? И в чем это проявляется?
Ну, например, выговор у тебя деревенский, сказала она.
Ничего подобного. Я тебе не верю. Мне никто никогда этого не говорил. Что, правда?
Она все смеялась. Он погладил ее по животу и сам улыбнулся, довольный, что смог ее рассмешить.
Я вообще тебя понимаю с трудом, сказала она. По счастью, ты этакий мужественный и немногословный тип.
Тут он и сам рассмеялся. Хелен, ты жестока, сказал он.
Она подсунула руку под голову. Ты правда считаешь себя крутым парнем? – спросила она.
Ну, теперь уже нет.
Она улыбнулась. Вот и хорошо, сказала она. И правильно делаешь.
Хелен с Марианной познакомились еще в феврале, на Доусон-стрит. Они с Хелен шли, держась за руки, и тут он увидел, что из книжного магазина выходит Марианна в черном берете. А, привет, сказал он натянуто. Подумал было выпустить руку Хелен, но не решился. Привет, сказала Марианна. Ты, наверное, Хелен. После этого девушки вступили в совершенно осмысленную, вежливую беседу, а он стоял рядом и в панике сканировал взглядом улицу, перескакивая с одного предмета на другой.
Потом Хелен спросила его: так вы с Марианной всегда были только друзьями или... Было это в его комнате рядом с Пирс-стрит. Мимо проезжали автобусы, бросая снопы желтого света на дверь спальни.
Да, типа того, ответил он. В смысле мы никогда не были вместе.
Но ты спал с ней.

Да, не без этого. Ну, не буду врать, случалось. А это что, важно?
Нет, мне просто интересно, сказала Хелен. Этакий дружеский секс, да?
Вроде того. В выпускном классе, иногда в прошлом году. Ничего серьезного.
Хелен улыбнулась. Он мял зубами нижнюю губу и прекратил, только когда она это заметила.
Она с виду прямо такая художница, сказала Хелен. Ты небось считаешь ее очень стильной.
Он хмыкнул и посмотрел в пол. Все не так, сказал он. Мы с ней знакомы с детства.
Да ничего страшного в том, что она твоя бывшая, сказала Хелен.
Не бывшая. Мы просто друзья.
Но до того, как стать друзьями, вы с ней...
Тем не менее она не была моей девушкой, сказал он.
Однако ты с ней спал.
Он закрыл лицо руками. Хелен рассмеялась.
После этого Хелен приняла решение подружиться с Марианной, как будто хотела что-то себе доказать. Когда они встречались на вечеринках, Хелен рассыпалась в комплиментах – как Марианна одета, как причесана, – а та неопределенно кивала и продолжала излагать свои сложные соображения по поводу приютов Святой Магдалины и доклада о деле Дениса О'Брайена. Говоря объективно, Коннелл находил мнения Марианны интересными, однако не мог не замечать, что ее длинные рассуждения, мешавшие вести разговор на менее замысловатые темы, прельщают далеко не всех. Однажды вечером, после очень длинной дискуссии по поводу Израиля, Хелен потеряла терпение и по дороге домой сказала Коннеллу, что Марианна «слышит только себя».
Потому что все время говорит о политике? – сказал Коннелл. Мне кажется, это не значит «слышать только себя».
Хелен пожала плечами и резко втянула воздух через нос – это означало, что ей не нравится, как истолковали ее слова.
Она и в школе была такая, добавил он. Но она не прикидывается, ей правда все это интересно.
Ее действительно волнуют израильские мирные переговоры?
Коннелл удивился и прямо ответил: да. Несколько секунд они шли в молчании, а потом он добавил: честно говоря, и меня тоже. Дело-то важное. Хелен громко вздохнула. Его удивил этот ее раздраженный вздох, он попытался вспомнить, много ли она выпила. Руки она скрестила на груди. Я свое мнение не навязываю, продолжал он. Мы явно не спасем Ближний Восток пустой болтовней на вечеринке. Просто Марианна действительно много про это думает.
А тебе не кажется, что она просто выпендривается? – сказала Хелен.
Он нахмурился, честно пытаясь изобразить задумчивость. Марианне так откровенно наплевать на чужое мнение, у нее настолько стойкая самооценка, что трудно представить себе, что она станет выпендриваться. Насколько Коннеллу известно, ей многое в себе не нравилось, однако чужие похвалы волновали ее ничуть не больше, чем былое неодобрение в школе.
Ответить честно? – сказал он. Ничего подобного.
А мне кажется, что выпендривается она перед тобой.
Коннелл сглотнул. Только тут он понял, почему Хелен так злится и даже не пытается это скрывать. Сам он не думал, что Марианна перед ним выпендривается или вообще обращает на него особое внимание, хотя она действительно всякий раз прислушивалась, когда он что-то говорил, – других она вниманием удостаивала не всегда. Он отвернулся, посмотрел на проезжавшую машину.
Я не заметил, сказал он в конце концов.
К его облегчению, Хелен сменила тему разговора и вернулась к более общей критике поведения Марианны.
Мы как ни придем на вечеринку, она флиртует с добрым десятком парней, сказала Хелен. И что, она перед ними не выпендривается?
Довольный, что разговор про него закончился, Коннелл улыбнулся: да. В школе она такой не была.
В смысле не выставляла себя такой доступной? – сказала Хелен.
Внезапно поняв, что его загнали в угол, и жалея, что допустил это, Коннелл снова замолчал. Он знал: Хелен – хороший человек, но порой забывал о ее старосветских взглядах. После паузы он неловко сказал: слушай, она все-таки мне друг, да? Не говори про нее так. Хелен не ответила, только яростнее скрестила руки на груди. Да, это он зря ляпнул. Впоследствии он сам не мог понять, защищал ли он Марианну или себя самого – от возможных обвинений, связанных с сексуальностью, что он какой-то испорченный тип с извращенными желаниями.
Сейчас-то все уже пришли к молчаливому консенсусу, что Хелен и Марианна недолюбливают друг друга. Они очень разные. Коннелл считает, что те черты личности, которые объединяют его с Хелен, – самые привлекательные: верность, приземленность, желание прослыть хорошим человеком. Рядом с Хелен он не ощущает ничего постыдного, не говорит в постели нездоровых вещей, не испытывает навязчивого чувства сиюминутной и вечной неприкаянности. В Марианне есть необузданность, которая на время охватила и его, заставила почувствовать, что и он такой же, что их объединяет безымянная душевная травма и что оба они никогда не обретут гармонии с миром. Но на деле сломлена была только она, не он. Она просто заразила его этим ощущением.
Однажды вечером он ждал Хелен в университете, напротив Мемориального корпуса выпускников. Она должна была прийти из спортзала, что на другом конце кампуса, они собирались вместе ехать на автобусе к ней домой. Он стоял на ступенях, глядя в телефон, и тут дверь у него за спиной открылась и вышла группа людей в деловых костюмах – все они смеялись и разговаривали. Свет из вестибюля у них за спиной очертил силуэты, и он тут же опознал Марианну. На ней было длинное черное платье, волосы собраны в высокую прическу, обнажая стройную шею. Она знакомым взглядом посмотрела ему в глаза. Привет, сказала она. Ее спутников он не знал – скорее всего, члены какого-нибудь дискуссионного кружка. Привет, сказал он. Нет, его чувства к ней никогда не будут такими же, как к другим людям. Впрочем, одним из этих чувств было осознание того, какой страшной властью над ней он обладал, обладает и сейчас и, скорее всего, не утратит ее никогда.
Тут подошла Хелен. Он заметил ее, только когда она его окликнула. На ней были легинсы и кроссовки, на плече – сумка со спортивной формой, лоб влажно поблескивал в свете фонаря. Он почувствовал прилив любви, любви и сочувствия, почти сострадания. Он знал, что его место рядом с ней. У них сложились нормальные, совершенно правильные отношения. Они живут правильной жизнью. Он снял сумку с ее плеча и поднял руку, чтобы помахать Марианне на прощание. Она не помахала в ответ, только кивнула. Удачного вечера! – сказала Хелен. Потом они пошли на автобус. После этого вечера ему было больно за Марианну – больно, что все в ее жизни выглядит каким-то нездоровым, больно, что ему пришлось от нее отвернуться. Он знал, что этим причинил ей страдания. В каком-то смысле ему было жаль и себя. Сидя в автобусе, он все представлял, как она стоит в дверном проеме, освещенная со спины: как элегантно она выглядит, какая она стильная, неординарная, какая сложная игра чувств отразилась у нее на лице, когда она на него взглянула. Но он не мог стать тем, кто ей нужен. Через некоторое время до него дошло, что Хелен что-то говорит, он выбросил эти мысли из головы и вслушался.

На ужин Пегги сварила макароны, и вот они сидят в саду за круглым столом. Небо окрасилось в синеву хлорированной воды, натянулось шелком без единой складочки. Марианна принесла из дома охлажденную бутылку игристого вина, конденсат каплями пота стекал по стеклу, она попросила Найла ее открыть. Коннелл оценил продуманность этого решения. Марианна очень воспитанно и галантно ведет себя в таких ситуациях, прямо как жена дипломата. Коннелл сидит между нею и Пегги. Пробка улетает за стену сада, приземляется где-то за пределами видимости. Над бутылкой встает белый гребень, Найл наливает вино в бокал Элейн. Бокалы широкие и неглубокие, как блюдечки. Джейми переворачивает пустой бокал и говорит: а нормальные, для шампанского, у нас есть?
Эти и есть для шампанского, говорит Пегги.
Я имею в виду высокие, говорит Джейми.
Ты про вытянутые, говорит Пегги. А эти приплюснутые.
Хелен бы над этим посмеялась, и, думая про ее веселый смех, Коннелл улыбается. Марианна говорит: это что, вопрос жизни и смерти? Пегги наливает себе и передает бутылку Коннеллу.
Я просто хочу сказать, что эти не для шампанского, говорит Джейми.
Ну ты и филистер, говорит Пегги.
Это я филистер? – говорит он. Мы пьем шампанское из каких-то соусников.
Найл и Элейн прыскают, а Джейми улыбается – он по ошибке решил, что насмешил их своим остроумием. Марианна легонько касается века кончиком пальца, будто бы снимая пылинку или песчинку. Коннелл передает ей бутылку, она берет ее.
Это старинные бокалы для шампанского, говорит Марианна. Когда-то принадлежали моему папе. Иди в дом и найди себе вытянутый, если хочешь, они в шкафу над раковиной.
Джейми насмешливо выпучивает глаза и говорит: вот уж не думал, что ты заведешься из-за пустяка. Марианна без слов ставит бутылку на середину стола. Коннелл ни разу не слышал, чтобы Марианна упоминала об отце вот так, по ходу разговора. Похоже, больше никто за столом этого не заметил; Элейн и вовсе может не знать, что отец Марианны умер. Коннелл пытается поймать взгляд Марианны, но безуспешно.
Какие вкусные макароны, говорит Элейн.
А, говорит Пегги. Совсем альденте, правда? Может, даже слишком альденте.
Мне очень нравится, говорит Марианна.
Коннелл делает глоток вина, во рту оно превращается в холодную пену, а потом исчезает, как воздух. Джейми начинает рассказывать что-то смешное про одного из своих приятелей, который летом проходил практику в «Голдмен Сакс». Коннелл допивает вино, Марианна незаметно подливает ему еще. Спасибо, говорит он тихо. Рука ее застывает на миг, будто сейчас коснется его, но этого не происходит. Она не произносит ни слова.

На следующее утро после объявления имен стипендиатов они с Марианной вместе отправились на церемонию присяги. Она накануне ходила на вечеринку, вид у нее был похмельный – его это порадовало, потому что церемония оказалась страшно официальной, им пришлось надеть мантии и декламировать стихи на латыни. Потом они вместе позавтракали в кафе рядом с университетом. Они сели снаружи, за уличный столик – люди проходили мимо с бумажными пакетами в руках, громко разговаривали по телефону. Марианна только выпила чашку черного кофе, заказала круассан, но не доела. Коннелл съел большой омлет с ветчиной и два тоста с маслом, а еще выпил чашку чая с молоком.
Марианна призналась, что тревожится за Пегги: та единственная из них троих не получила стипендию. Сказала, что той придется тяжко. Коннелл глубоко вдохнул и промолчал. Ни в бесплатном обучении, ни в бесплатном жилье Пегги не нуждалась: она жила дома, в Блэкроке, родители ее были врачами, однако Марианна упорно воспринимала стипендию как личное достижение, а не экономическое подспорье.
В любом случае за тебя я очень рада, сказала Марианна.
А я – за тебя.
Ты больше заслужил.
Он взглянул на нее. Вытер рот салфеткой. Ты имеешь в виду финансовые обстоятельства? – сказал он.
Ой, ответила она. Нет, я имею в виду, что ты лучше учишься.
Она критически оглядела свой круассан. Коннелл наблюдал за ней.
Хотя и финансовые обстоятельства, понятное дело, тоже, сказала она. Я к тому, что они должны бы проверять, насколько студенты нуждаются.
Просто в классовом отношении мы с тобой очень разного происхождения.
Я редко об этом думаю, сказала она. И быстро добавила: прости, так говорят только тупицы. Наверное, следовало бы думать почаще.
И ты не считаешь меня за друга не из своего круга?
Ее улыбка была больше похожа на гримасу. Я вынуждена помнить о том, что мы познакомились потому, что твоя мама работала у нас в доме. И мне не кажется, что моя мама – такой уж щедрый наниматель, вряд ли она хорошо платит Лоррейн.
Да уж, хреново она ей платит.
Он отрезал ломтик омлета. Яичная масса оказалась плотнее, чем ему бы хотелось.
Удивительно, что все это раньше ни разу не всплыло, сказала она. Я считаю, что ты имеешь полное право меня презирать.
Вовсе я тебя не презираю. За что?
Он положил вилку и нож на стол, взглянул на нее. У нее на лице отразилось легкое смятение.
Просто мне все это странно, произнес он. Странно повязывать галстук и декламировать латинские стихи. Знаешь, вчера, за ужином, нас ведь обслуживали студенты. Они работают, чтобы оплатить учебу, а мы сидим и трескаем бесплатную еду, которую они перед нами ставят. Ужас, правда?
Вот уж точно. Вообще вся эта идея «меритократии», или как там ее, – полный бред, сам знаешь, что я про это думаю. Но что нам теперь делать, вернуть деньги? Не знаю, чего мы этим добьемся.
Ну, придумать причину чего-то не делать всегда просто.
Ты прекрасно знаешь, что и сам этого не сделаешь, так что нечего меня стыдить, сказала она.
После этого они продолжили есть, как будто бы просто разыграли спор, в котором обе стороны выступили с равными аргументами, но точку зрения выбрали более или менее произвольно, только ради того, чтобы устроить дискуссию. На соседний фонарь села крупная чайка с изумительно чистыми и мягкими на вид перьями.
Просто нужно выстроить в голове четкую картину, каким ты представляешь себе нормальное общество, сказала Марианна. Если ты считаешь, что люди имеют право поступать в университет и изучать английскую филологию, не вини себя за то, что и сам из их числа, – ты имеешь полное право.
Тебе легко говорить, ты вообще никогда не чувствуешь вины.
Она полезла в сумочку в поисках чего-то. Рассеянно сказала: вот как ты меня воспринимаешь?
Нет, ответил он. А потом, все еще раздумывая, чувствует ли Марианна иногда вину, добавил: не знаю. Я бы должен был заранее сообразить, как оно все будет в Тринити. Вот смотрю на всю эту дребедень, связанную со стипендией, и думаю: Ого, а что бы у нас в школе сказали?

В первый момент Марианна промолчала. У него зародилась смутная мысль, что он ляпнул что-то не то, но в чем именно промашка, сообразить не удавалось. Да уж, сказала она, для тебя всегда было очень важно, что о тебе станут болтать в школе. Тут он вспомнил, как к ней тогда относились одноклассники, как относился он сам, и ему сделалось не по себе. Не на такой итог разговора он рассчитывал, но все-таки улыбнулся и сказал: ой. Она улыбнулась в ответ, взяла чашку с кофе. В этот момент он подумал: в школе он определял правила их отношений, а теперь определяет она. При этом она великодушнее, подумал он. Она лучше меня.

Джейми закончил рассказ, Марианна снова уходит в дом, приносит еще бутылку игристого вина и бутылку красного. Найл начинает снимать проволоку с первой бутылки, а Марианна подает Коннеллу штопор. Пегги собирает тарелки. Коннелл обдирает фольгу с бутылки, и тут Джейми наклоняется и что-то говорит Марианне. Коннелл вставляет штопор в пробку, начинает ввинчивать. Пегги забирает у него тарелку, добавляет к стопке. Он складывает ручки штопора, пробка вылезает из горлышка с негромким чмоком.
Синева неба сделалась прохладнее, у горизонта собираются серебристые облака. У Коннелла жжет лицо – он думает, не обгорел ли. Ему нравится иногда представлять себе Марианну, когда она будет постарше, с детьми. Он представляет, что они все вместе здесь, в Италии, она готовит салат или что-то еще и жалуется Коннеллу на мужа – он ее старше и, скорее всего, большой интеллектуал, а Марианне он кажется скучным. И чего я не вышла за тебя? – говорит она. Воображение рисует Марианну очень четко, Коннелл видит ее лицо, понимает, что она много лет занималась журналистикой, возможно, жила в Ливане. Себя он видит смутно, плохо понимает, чем занимался. Но прекрасно знает, что ей скажет. Деньги, скажет он. И она рассмеется, не поднимая глаз от салата.
Разговор за столом крутится вокруг поездки в Венецию: какие туда ходят поезда, какие музеи стоит посетить. Марианна говорит Коннеллу, что ему понравится коллекция Пегги Гуггенхайм, и Коннелл доволен, что она к нему обратилась, что отметила его любовь к современному искусству.
Далась вам эта Венеция, говорит Джейми. Там сплошные азиаты, которые фотографируют все подряд.
И, чего доброго, тебе, какой ужас, придется с кем-то из них столкнуться, говорит Найл.
За столом повисает тишина. Джейми говорит: что? По голосу и по длинной паузе перед ответом понятно, что он пьян.
То, что ты сейчас сказал про азиатов, похоже на расизм, говорит Найл. Но я не собираюсь педалировать этот вопрос.
А чего так – потому что все азиаты за этим столом разобидятся, да? – говорит Джейми.
Марианна рывком встает и говорит: пойду принесу десерт.
Коннелла огорчает ее бесхребетность, но и он, в свою очередь, отмалчивается. Пегги уходит с Марианной в дом, за столом тишина. В темном воздухе кружит крупный мотылек, Джейми замахивается на него салфеткой. Через минуту-другую Пегги с Марианной приносят из кухни десерт: огромную стеклянную миску нарезанной клубники, а к ней – стопку белых фарфоровых блюдец и серебряные ложечки. Еще две бутылки вина. Раздают блюдца, раскладывают ягоды.
Она полдня кромсала эти чертовы ягоды, говорит Пегги.
Вы тут нас прямо балуете, говорит Элейн.
А где сливки? – говорит Джейми.
В доме, говорит Марианна.
А чего не принесла? – говорит он.
Марианна бесстрастно отодвигает стул от стола, встает, чтобы идти. Почти стемнело. Джейми обшаривает взглядом лица, пытаясь найти кого-нибудь, кто посмотрит на него и подтвердит, что он был прав, попросив принести сливки, что Марианна совершенно несправедливо обиделась на простую просьбу. Но вместо этого все прячут от него глаза, после чего он с шумным вздохом роняет стул и идет за ней следом. Стул беззвучно валится на траву. Джейми через боковую дверь входит на кухню и захлопывает ее за собой. Есть еще и задняя дверь, которая ведет в другую часть сада, туда, где растут деревья. Эта часть обнесена стеной, отсюда видно лишь верхушки.
Когда Коннелл вновь замечает, что происходит за столом, оказывается, что Найл смотрит на него во все глаза. Коннелл не понимает смысла этого взгляда. Он прищуривается, чтобы показать Найлу, что запутался. Найл бросает многозначительный взгляд на дом, потом снова на него. Коннелл оборачивается. В кухне горит свет, желтоватое мерцание просачивается через дверь в сад. Ему с его места не видно, что происходит внутри. Элейн и Пегги расхваливают клубнику. Когда они умолкают, Коннелл слышит из дома взвинченный голос, почти крик. Все замирают. Он встает из-за стола, идет в дом, чувствует, как падает кровяное давление. Он выпил не меньше бутылки вина, а может, и больше.
Оказавшись у двери в сад, он видит Джейми и Марианну – они стоят у стола и явно о чем-то спорят. Коннелла они сквозь стекло замечают не сразу. Он приостанавливается, положив ладонь на ручку двери. Марианнино лицо горит – то ли от солнца, то ли от ярости. Джейми нетвердой рукой наливает себе красное вино в бокал для шампанского. Коннелл поворачивает ручку, входит. Все нормально? – говорит он. Оба смотрят на него и умолкают. Он замечает, что Марианну трясет, как будто ей холодно. Джейми саркастически поднимает бокал, делая жест в сторону Коннелла – вино выплескивается через край на пол. Поставь его, негромко говорит Марианна.
Что, прости? – говорит Джейми.
Пожалуйста, опусти бокал, говорит Марианна.
Джейми улыбается и кивает самому себе. Хочешь, чтобы я его опустил? – говорит он. Хорошо. Хорошо, смотри, вот, опускаю.
Он роняет бокал на пол, тот разбивается. Марианна кричит, настоящим криком, и всем телом кидается на Джейми, занеся правую руку, будто бы для удара. Коннелл делает шаг и встает между ними, под подошвой хрустит стекло, он перехватывает руку Марианны. За спиной слышен смех Джейми. Марианна пытается отпихнуть Коннелла, содрогается всем телом, а лицо у нее бледное и все в пятнах, будто после плача. Иди сюда, говорит он. Марианна. Она смотрит на него. Он вспоминает ее в школе, ее резкость и упрямство в отношениях со всеми. Но он уже тогда многое про нее знал. Они смотрят друг на друга, тело ее надламывается и обмякает, будто в нее попала пуля.
Ты совсем, блин, больная, говорит Джейми. Лечиться надо.
Коннелл заставляет Марианну развернуться и ведет ее к задней двери. Она не сопротивляется.
Вы куда? – говорит Джейми.
Коннелл не отвечает. Открывает дверь, Марианна выходит в нее без единого слова. Дверь он закрывает. В этой части сада уже темно, свет падает лишь из одного тусклого окна. Вишни на ветках проступают сквозь тьму. Из-за стены доносится голос Пегги. Коннелл с Марианной молча спускаются по ступеням. У них за спинами, на кухне, гаснет свет. Они слышат, что по ту сторону стены Джейми присоединился к остальным. Марианна вытирает нос тыльной стороной ладони. Вишни вокруг поблескивают, словно призрачные планеты. Воздух легок от их аромата, зелен, как хлорофилл. В Европе продают хлорофилловую жвачку, Коннелл это отметил. Небо над головой цвета синего бархата. Звезды мерцают, но не светят. Они идут рядом сквозь ряды деревьев, прочь от дома, потом останавливаются.

Марианна прислоняется к тонкому серебристому стволу, Коннелл обнимает ее. Какая она худенькая, думает он. Разве она и раньше такая была? Она утыкается лицом в единственную его чистую футболку. На ней все то же белое платье, сверху накинута шаль с золотым шитьем. Он держит ее крепко, приноравливая свое тело к телу Марианны, будто матрас, на котором должно быть удобно. Она обмякает в его руках. Кажется, начинает успокаиваться. Их дыхание замедляется в едином ритме. В кухне зажигают свет, потом снова гасят, голоса звучат то громче, то тише. Коннелл совершенно уверен в правоте своих действий, но это какая-то неосмысленная уверенность, как будто он бездумно выполняет заученное задание. Он обнаруживает, что запустил пальцы Марианне в волосы и мягко поглаживает ей затылок. Он не помнит, давно ли это делает. Она трет глаза запястьем.
Коннелл выпускает ее. Она нашаривает в кармане пачку сигарет и смятый коробок. Предлагает ему сигарету, он берет. Она зажигает спичку, огонек выхватывает из темноты ее черты. Кожа выглядит сухой, воспаленной, веки припухли. Она вдыхает, сигаретная бумага шипит, сгорая. Он тоже закуривает, бросает спичку на траву, давит ботинком. Они тихо курят. Он отходит от дерева, смотрит, что там в дальней части сада, но в темноте почти ничего не разобрать. Возвращается к Марианне, под вишню, и рассеянно теребит широкий восковатый лист. Она держит сигарету одними губами, руками собирает волосы, скручивает в узел и закрепляет резинкой, сняв ее с запястья. Докурив, они гасят окурки в траве.
Можно я в твоей комнате переночую? – говорит она. Могу лечь на полу.
Там кровать огромная, говорит он, не переживай.
Когда они возвращаются, в доме темно. В комнате Коннелла они снимают с себя все, кроме нижнего белья. На Марианне белый хлопковый лифчик, груди ее в нем кажутся маленькими, треугольными. Они ложатся рядом под одеяло. Он понимает, что может заняться с ней любовью, если захочет. Она никому не скажет. Его это странным образом утешает, он позволяет себе вообразить, как бы это было. Эй, сказал бы он негромко. Перевернись на спину, ладно? И она бы послушно перевернулась. Между двумя людьми всегда происходит столько потаенных вещей. Но если бы это сейчас случилось, каким бы он стал человеком? Совсем другим? Или остался бы прежним, без всяких изменений.
Через некоторое время она что-то произносит, не разобрать. Я не расслышал, говорит он.
Я не знаю, что со мной не так, говорит Марианна. Не знаю, почему я не могу быть как все нормальные люди.
Голос звучит до странности спокойно и отстраненно, будто в записи: она надиктовала слова, а сама ушла или вообще куда-то уехала.
В каком смысле? – говорит он.
Не знаю, почему я не могу сделать так, чтобы меня любили. Мне кажется, меня покалечили при рождении.
Тебя очень многие любят, Марианна. Честное слово. Друзья любят, родные.
Несколько секунд она лежит молча, потом говорит: ты ничего не знаешь про моих родных.
Он сам-то почти не заметил, что употребил слово «родные», он просто подыскивал что-нибудь утешительное и бессмысленное. А теперь не знает, что с этим делать.
Тем же странным невыразительным голосом она продолжает: они меня ненавидят.
Он садится в постели, чтобы лучше ее видеть. Я знаю, что ты с ними часто ругаешься, говорит он, но это не значит, что они тебя ненавидят.
В последний раз, когда я была дома, брат сказал, что мне стоит покончить с собой.
Коннелл на автомате выпрямляет спину и откидывает одеяло, будто бы собираясь встать. Проводит языком во рту.
Зачем он такое сказал? – говорит он.
Не знаю. Сказал, если я умру, никто не расстроится, потому что у меня нет друзей.
А ты матери эти его слова не передала?
Она сама слышала, говорит Марианна.
Коннелл сжимает челюсти. В затылке стучит кровь. Он пытается представить себе эту сцену: Шериданы у себя дома, Алан зачем-то предлагает Марианне покончить с собой, вот только Коннеллу очень трудно представить себе семью, которая ведет себя так, как она описала.
И что она сказала? – говорит он. В смысле как отреагировала?
Ну, кажется, что-то типа: не подталкивай ее к этому.
Коннелл медленно вдыхает через нос и шумно выдыхает через сжатые губы.
А что его спровоцировало? – говорит он. В смысле с чего у вас началось?
Он ощущает, что лицо Марианны меняется, становится жестким, но точным словом ему это не описать.
Ты думаешь, что я сама нарвалась, говорит она.
Да нет, я ничего такого не говорю.
Иногда мне кажется, что я это заслужила. Иначе непонятно, почему это происходит. Но если у него плохое настроение, он просто ходит за мной следом по всему дому. Я ничего не могу с этим поделать. Заходит ко мне в комнату, даже когда я сплю и вообще.
Коннелл трет ладони об одеяло.
А он тебя когда-нибудь бил? – говорит он.
Случалось. С тех пор как я уехала, реже. Честно признаться, это мне как раз все равно. Психологическое давление куда мучительнее. Я правда не знаю, как это объяснить. Понимаю, это звучит...
Он касается рукой лба. Кожа влажная. Она не договаривает, как именно это звучит.
Почему ты раньше мне никогда об этом не рассказывала? – говорит он. Она молчит. В тусклом свете ему все же видно ее раскрытые глаза. Марианна, говорит он. Когда мы были вместе, почему ты мне ничего этого не рассказывала?
Не знаю. Наверное, не хотела, чтобы ты думал, что я какая-то травмированная. Наверное, боялась, что ты от меня отвернешься.
Тут он прячет лицо в ладони. Холодные липкие пальцы прикасаются к векам, в глазах слезы. Чем сильнее он надавливает, тем быстрее бегут слезы, лицо делается мокрым. Господи, шепчет он. Голос звучит хрипло, он прочищает горло. Иди сюда, говорит он. И она идет. Его охватывает стыд, смятение. Они лежат лицом к лицу, он обнимает ее. Шепчет в ухо: мне очень жаль, слышишь? Она прижимается к нему, обвивает руками, он целует ее в лоб. Он все равно всегда знал, что она травмированная, без всяких ее слов. Чувство вины заставляет его зажмуриться. Лица у обоих горячие, влажные. Он вспоминает ее слова: боялась, что ты от меня отвернешься. Губы ее так близко, что он чувствует на своих ее дыхание. Они начинают целоваться, вкус ее поцелуя как темное вино. Она чуть смещается, он кладет руку ей на грудь, через несколько секунд он сможет снова оказаться внутри ее, и тут она говорит: нет, не надо. И тут же отстраняется. Он слышит в тишине собственное дыхание, мучительный ритмичный звук. Ждет, пока оно выровняется – чтобы голос не сорвался, когда он заговорит. Прости меня, говорит он. Она сжимает его ладонь. Очень жалобный жест. Он поверить не может, какую только что сделал глупость. Прости, повторяет он. Но Марианна уже отвернулась.