Нормальные люди

Она у себя в квартире, с друзьями. Только что завершились экзамены на стипендию, в понедельник начинается новый семестр. Она вымоталась до предела и чувствует себя судном, заваленным на борт. Курит четвертую сигарету за вечер, в груди нарастает какое-то странное жжение, а кроме того, она не ужинала. На обед – мандарин и ломтик поджаренного хлеба без масла. Пегги сидит на диване, повествуя о скидках на железнодорожные билеты в Европе, и зачем-то очень подробно рассказывает о разнице между Восточным и Западным Берлином. Марианна выдыхает и рассеянно говорит: да, я там была.
Пегги поворачивается к ней, широко раскрыв глаза. Ты была в Берлине? – говорит она. А я думала, людей из Коннахта в такую даль не пускают.
Некоторые из друзей вежливо посмеиваются. Марианна стряхивает пепел сигареты в глиняную пепельницу, стоящую на ручке дивана. Очень смешно, говорит она.
Тебе, видимо, дали отпуск на ферме, говорит Пегги.
Совершенно верно, говорит Марианна.
Пегги разглагольствует дальше. В последнее время она повадилась ночевать у Марианны, когда там нет Джейми, завтракать у Марианны в постели и даже ходить за ней в ванную, когда та принимает душ, – она в это время безмятежно стрижет ногти и жалуется на мужиков. Марианне нравится, что Пегги выбрала ее в лучшие подруги, пусть даже ради этого и приходится жертвовать кучей свободного времени. Вот только в последнее время Пегги завела моду высмеивать ее на глазах у других, особенно на вечеринках. Марианна пытается из уважения к друзьям смеяться вместе с ними, но лицо ее перекашивает, а у Пегги появляется новый повод ее подразнить. Когда все расходятся по домам, Пегги уютно прижимается к Марианниному плечу и говорит: ну не злись на меня. А Марианна говорит тоненьким жалостным голоском: я на тебя не злюсь. Вот и сейчас они создают ситуацию, которая позволит им всего через несколько часов обменяться этими фразами.
Когда рассказ о Берлине завершается, Марианна приносит из кухни еще одну бутылку вина и наливает всем заново.
Как, кстати, экзамены прошли? – спрашивает ее Софи.
Марианна шутливо пожимает плечами – в ответ звучит неуверенный смех. Друзья не до конца понимают ее отношения с Пегги и на всякий случай смеются, если Марианна пытается пошутить, но так, чтобы в смехе слышалось сочувствие и даже жалость, а не веселье.
Уж не скрывай правду, говорит Пегги. Ты все провалила, да?
Марианна улыбается, гримасничает, затыкает пробкой бутылку. Экзамены на стипендию закончились два дня назад; Пегги с Марианной сдавали их вместе.
Ну, могла бы сдать и получше, дипломатично говорит Марианна.
Совершенно типично для тебя, говорит Пегги. Ты умнее всех на свете, но как доходит до дела – сразу в кусты.
Можно на следующий год пересдать, говорит Софи.
Вряд ли ты так уж плохо сдала, говорит Джоанна.
Избегая ее взгляда, Марианна ставит бутылку обратно в холодильник. Стипендия – это пять лет бесплатного обучения и проживания на кампусе плюс ежевечерние ужины вместе с другими стипендиатами. Для Марианны, которая не платит из своих денег ни за жилье, ни за обучение и даже не знает, сколько все это стоит, речь идет только о репутации. Ей хочется, чтобы ее интеллектуальное превосходство было публично подтверждено переводом ей крупной суммы денег. Тогда она сможет изображать скромность, не ожидая, что ей хоть кто-то поверит. На самом деле сдала она не так уж плохо. Даже совсем не плохо.
Меня препод по статистике все понукал их сдать, говорит Джейми. Но еще не хватало, блин, все Рождество сидеть готовиться.
Марианна вновь отстраненно улыбается. Джейми не сдавал экзамены потому, что знал: ему не светит. Об этом знают и все остальные. Его слова задумывались как хвастовство, но он по наивности не понимает, что они и звучат как откровенное хвастовство и ни один человек в них не верит. Марианне даже приятно, что Джейми для нее – открытая книга.

В самом начале их отношений она без всякой задней мысли сказала ему, что любит «покоряться». Ей и самой было странно произносить эти слова, скорее всего, просто хотелось его шокировать. Это ты о чем? – спросил он. Она, изображая искушенность, ответила: ну, мне нравится, когда парни делают мне больно. После этого он начал ее связывать и бить разными предметами. Припоминая порой, как мало она его уважает, она чувствует омерзение и начинает ненавидеть саму себя – и эти чувства вызывают у нее необоримое желание, чтобы кто-то подчинял ее себе и, может, даже сломал. Когда такое происходит, мозг ее отключается и становится как комната, в которой погасили свет, и она с содроганием кончает, не испытывая при этом ощутимой радости. Потом все начинается снова. Если ей приходит в голову мысль порвать с Джейми – а она приходит довольно часто, – то прежде всего она думает не о том, что скажет он, а о том, что скажет Пегги.
Пегги хорошо относится к Джейми – в смысле она считает его типа как фашистом, но фашистом, который не сумел по большому счету подчинить себе Марианну. Иногда Марианна жалуется на него, и тогда Пегги говорит: ну да, он шовинистическая свинья, и что теперь? Пегги считает, что все мужики – мерзкие твари, не способные себя контролировать, и рассчитывать на их эмоциональную поддержку женщинам просто глупо. Марианна далеко не сразу сообразила, что, прикрываясь маской критического отношения ко всем мужчинам, Пегги всякий раз выгораживает Джейми, когда Марианна начинает его осуждать. А чего ты хочешь? – говорит Пегги. Или: ты в этом видишь что-то плохое? Да рядом с другими мужиками он просто настоящий принц. Почему она так поступает, Марианне неведомо. Всякий раз, когда Марианна, даже в самом сослагательном наклонении, упоминает, что их с Джейми отношения, возможно, скоро закончатся, Пегги впадает в неистовство. Они даже ссорились по этому поводу, и ссоры заканчивались тем, что Пегги неожиданно заявляла: ей наплевать, расстанется Марианна с Джейми или нет, а Марианна, к тому моменту выдохшаяся и сбитая с толку, говорила, что, наверное, нет.
Марианна садится снова, и тут звонит ее телефон – номер ей не знаком. Она встает, чтобы ответить на звонок, жестом предлагая остальным продолжать разговор, а сама уходит на кухню.
Алло? – говорит она.
Привет, это Коннелл. Слушай, дурацкая история, но меня только что типа как обокрали. Забрали бумажник, телефон, все такое.
Господи, какой ужас. А что случилось?
И я подумал... понимаешь, я далеко, в Дун-Лэаре, а денег на такси нет и все такое. И вот я подумал, может, мы где-нибудь встретимся, ты мне одолжишь или вроде того.
Все друзья теперь смотрят на нее, она машет рукой – просит их вернуться к беседе. Джейми сидит в кресле и следит оттуда за телефонным разговором.
Ну конечно, не переживай, говорит она. Я дома, так что бери такси и приезжай сюда, ладно? Я выйду, расплачусь с водителем – так нормально? Как подъедешь, позвони в звонок.
Хорошо. Спасибо тебе. Спасибо, Марианна. Я с чужого телефона звоню, так что все, заканчиваю. До скорой встречи.
Он отключается. Друзья выжидательно смотрят, а она, держа телефон в руке, поворачивается к ним. Объясняет, что произошло, все сочувствуют Коннеллу. Он и сейчас иногда заходит к ним на вечеринки, но только чтобы выпить немного и двинуться дальше. В сентябре он рассказал Марианне, что произошло между ним и Полой Нири, и у Марианны возникло какое-то непередаваемое чувство, ее охватила доселе неведомая ей ярость. Я знаю, что драматизирую, сказал Коннелл. В смысле она ничего такого уж плохого не сделала. Но ощущение у меня пакостное. Марианна услышала собственный голос – твердый как лед: хочется перерезать ей глотку. Коннелл поднял глаза и рассмеялся – прежде всего потому, что страшно опешил. Ну ты даешь, Марианна, сказал он. И все же рассмеялся. Перерезала бы, стояла она на своем. Он покачал головой. Не давай воли злодейским порывам, сказал он. Резать глотки кому ни попадя не получится, тебя в тюрьму посадят. Марианна позволила ему свести все к шутке, но негромко произнесла: если она еще раз хоть пальцем до тебя дотронется, я это сделаю, мне плевать.
В кошельке у нее одна мелочь, но в ящике тумбочки у кровати лежит триста евро наличными. Она заходит в спальню, не включая там света, и слышит сквозь стену голоса друзей. Деньги на месте, шесть полтинников. Она берет три, неспешно перекладывает в кошелек. А потом садится на край кровати – ей не хочется сразу идти назад.

Обстановка дома на Рождество была напряженной. Алан всегда нервничает и распоясывается, когда дома гости. Однажды вечером, после ухода дяди с тетей, он увязался за Марианной на кухню, куда она понесла грязные чашки.
Ишь ты, сказал он. Расхвасталась тут, как экзамены сдала.
Марианна пустила горячую воду, попробовала пальцем температуру. Алан стоял в дверях, скрестив руки.
Не я начала этот разговор, сказала она. Начали они.
Если тебе больше нечем в жизни похвастаться, могу тебя только пожалеть, сказал он.
Вода из крана потекла теплее, Марианна вставила пробку в слив и выдавила на губку моющее средство.
Ты меня слушаешь? – сказал Алан.
Да, слушаю, ты меня жалеешь.
Ты просто дрянь никчемная, блин.
Я тебя поняла, сказала она.
Поставила первую чашку на сушилку, опустила в горячую воду следующую.
Ты что, думаешь, ты умнее меня? – сказал он.
Она провела мокрой губкой по ободу чашки. Странный вопрос, сказала она. Я просто не знаю, никогда об этом не думала.
Так вот, не умнее, сказал он.
Ладно, пусть так.
«Ладно, пусть так», передразнил он визгливым девчачьим голосом. Неудивительно, что у тебя нет друзей, ты даже разговаривать нормально не умеешь.
Ясно.
Послушала бы, что про тебя в городе говорят.
Невольно – поскольку эта мысль действительно показалась ей очень смешной – она расхохоталась. Алан вышел из себя, схватил ее за плечо, оттащил от раковины и, как бы не сдержавшись, плюнул в нее. А потом отпустил. На юбке явственно виднелся плевок. Ого, сказала она, мерзость какая. Алан повернулся и вышел, а Марианна продолжила мыть посуду. Ставя четвертую чашку на сушилку, она заметила, что правая рука несильно, но явственно дрожит.
Мама подарила ей на Рождество конверт с пятьюстами евро. Открытки не было, просто обыкновенный конверт, в каких получала зарплату Лоррейн. Марианна поблагодарила, а Дениза как бы между делом сказала: я за тебя немного переживаю. Марианна ощупала конверт и попыталась придать лицу соответствующее случаю выражение. А что такое? – спросила она.
Ну, сказала Дениза, чем ты собираешься заниматься в этой жизни?
Не знаю. Мне кажется, у меня полно вариантов. Пока сосредоточусь на учебе.
А потом что?
Марианна притиснула большой палец к конверту и держала, пока на бумаге не появилось смутное бурое пятно. Я уже сказала, повторила она, я не знаю.

Боюсь, что реальность застанет тебя врасплох, сказала Дениза.
В каком смысле?
Не знаю, понимаешь ли ты, что университетская жизнь отличается от настоящей? На работе все будет не так.
Ну, надеюсь, на работе никто не станет в меня плевать в качестве аргумента в споре, сказала Марианна. Потому что там ведь за это и наказать могут, насколько я понимаю.
Дениза сухо улыбнулась, не разжимая губ. Если тебе и с ревнивым братцем не справиться, я уж и не знаю, что тебя ждет во взрослой жизни, сказала она.
Ну, поживем – увидим.
В ответ Дениза хлопнула ладонью по столешнице. Марианна скривилась, но глаз не подняла, конверта не выпустила.
Считаешь, что ты не такая, как все? – сказала Дениза.
Марианна опустила веки. Нет, сказала она. Не считаю.

Коннелл звонит в домофон ближе к часу ночи. Марианна спускается, захватив кошелек, – такси стоит возле дома. На противоположной стороне площади туман обволакивает деревья. Как же изумительны зимние ночи, думает она сказать Коннеллу. Он стоит к ней спиной и через окошко разговаривает с водителем. Услышав, как хлопнула дверь, оборачивается – губа у него рассечена и в крови, запекшаяся кровь – как засохшие чернила. Марианна делает шаг назад, прижав руку к ключице, а Коннелл говорит: да, знаю, видел себя в зеркало. Но в принципе все нормально, надо только умыться. Она, все еще в смятении, расплачивается с таксистом, едва не уронив сдачу в ливневку. Уже на лестнице ей удается рассмотреть, что верхняя губа Коннелла вздулась справа до зеркального блеска. Зубы окровавлены. Господи ты боже мой, говорит она. Что случилось? Он бережно берет ее ладонь, поглаживает костяшки большим пальцем.
Какой-то тип набросился и потребовал кошелек, говорит он. А я зачем-то сказал ему, обойдешься, тогда он ударил меня по лицу. Сглупил, нужно было просто отдать ему деньги. Прости, что позвонил, но твой номер – единственный, который я помню наизусть.
Господи, Коннелл, ужас какой. У меня гости, но тебе как лучше будет? Может, примешь душ и все такое и останешься у меня? Или возьмешь денег и поедешь домой?
Они останавливаются перед дверью ее квартиры.
Как тебе удобнее, говорит он. Кстати, я здорово пьян. Прости.
Так уж и пьян?
Ну, я с самых экзаменов не был дома. Сам не знаю, у меня там зрачки как?
Она смотрит ему в глаза – зрачки увеличены, как две черные пули.
Вижу, говорит она. Здоровенные.
Он снова гладит ее ладонь и говорит совсем тихо: а, ну да. Я как тебя увижу, они всегда такими делаются.
Она смеется, качает головой.
Ты точно пьян, раз решил со мной заигрывать, говорит она. Джейми, между прочим, здесь.
Коннелл вдыхает через нос, потом смотрит через плечо.
Тогда я лучше пойду, чтобы мне еще разок дали в морду, говорит он. Это не так больно.
Она улыбается, но он все равно выпускает ее руку. Она открывает дверь.
В гостиной все дружно ахают и заставляют его пересказать все еще раз – он пересказывает, но без драматизма, которого все ждут. Марианна приносит ему стакан воды, он ополаскивает рот и сплевывает в кухонную раковину – вода розовая, как коралл.
Вот быдло паскудное, говорит Джейми.
Это ты про меня? – говорит Коннелл. Не очень, знаешь, любезно. Не все тут частные школы кончали.
Джоанна смеется. Коннелл редко впадает в злобу – Марианна пытается понять, не озлобился ли он от удара по лицу – или, может, он просто пьянее, чем ей кажется.
Я про типа, который тебя обчистил, говорит Джейми. Ему наверняка на дозу не хватало – знаю я такую публику.
Коннелл дотрагивается пальцами до зубов, будто чтобы убедиться, что они все на месте. Потом вытирает руку о посудное полотенце.
А, ну да, говорит он. Тяжела доля наркомана.
Вот уж точно, говорит Джоанна.
Так ведь можно – ну, не знаю, слезть с наркотиков, говорит Джейми.
Коннелл смеется и говорит: да, понятное дело, он, видимо, просто до этого не додумался.
Все молчат, Коннелл смущенно улыбается. После полоскания зубы у него выглядят уже не так страшно. Уж простите, народ, говорит он. Не буду вам больше мешать. Все, кроме Джейми, начинают заверять, что он вовсе им не мешает, – Джейми просто молчит. На Марианну внезапно накатывает материнское желание набрать Коннеллу ванну. Джоанна спрашивает, больно ли ему, в ответ он еще раз проводит кончиком пальца по зубам и говорит: нет, ничего. На нем грязная белая футболка и черная куртка, на шее поблескивает простая серебряная цепочка – Марианна знает, что он носит ее еще со школьных времен. Пегги когда-то обозвала ее «шикарной дешевкой», отчего Марианну передернуло, хотя она так и не поняла, за кого из двоих ей сделалось стыдно.
Сколько, как ты думаешь, тебе денег понадобится? – спрашивает она Коннелла. Вопрос явно деликатный, друзья возвращаются к своим разговорам, а они, по сути, остаются с глазу на глаз. Он пожимает плечами. Вряд ли ты сможешь снять деньги без карточки, говорит она. Он щурится, дотрагивается до лба.
Блин, ну я и нализался, говорит он. Прости, у меня, кажется, галлюцинации. О чем ты спрашивала?
Про деньги. Сколько тебе понадобится?
Ну, не знаю, десятка?
Давай я тебе сотню выдам, говорит она.
Чего? Не нужно.
Некоторое время они препираются, потом подходит Джейми, дотрагивается до Марианниного плеча. Она внезапно осознает, насколько он уродлив, и хочет отстраниться. Волосы у него на висках редкие, лицо слабое, с безвольной челюстью. Коннелл, хотя и весь в крови, рядом с ним кажется воплощением здоровья и харизмы.
Мне, наверное, скоро пора, говорит Джейми.
Ладно, до завтра, говорит Марианна.
Джейми ошарашенно смотрит на нее, а она проглатывает едва не вырвавшееся: ну, чего тебе? Но вместо этого улыбается. Она и сама не первая красавица в мире, куда там. На некоторых фотографиях она выглядит не просто невзрачной, а откровенно некрасивой, особенно с хищным оскалом кривых зубов. Сейчас она виновато стискивает запястье Джейми, как будто тем самым получится втолковать им невозможное: Джейми – что Коннелла избили и он, увы и ах, требует ее внимания, а Коннеллу – что, будь ее воля, она бы вообще не дотрагивалась до Джейми.
Ладно, говорит Джейми. Ну, тогда спокойной ночи.
Он целует ее в щеку и идет за курткой. Все благодарят Марианну за приятный вечер. Бокалы стоят на сушилке рядом с раковиной. А потом входная дверь закрывается, и они с Коннеллом остаются вдвоем. Она чувствует, как расслабляются мышцы плеч – уединение похоже на наркотик. Она наполняет чайник, достает чашки из шкафа, складывает грязные бокалы в раковину, вытряхивает пепельницы.
Вы с ним все еще вместе? – говорит Коннелл.

Она улыбается, он тоже. Она достает из пачки два чайных пакетика – чайник уже почти закипел. Ей очень нравится вот так вот быть с ним вдвоем. Жизнь внезапно становится едва ли не терпимой.
Да, вместе, говорит она.
И почему бы это?
Почему мы с ним вместе?
Да, говорит Коннелл. Что между вами происходит? В смысле почему ты до сих пор с ним встречаешься?
Марианна фыркает. Надеюсь, ты выпьешь чаю, говорит она. Коннелл кивает. Запускает правую руку в карман. Она достает из холодильника пакет молока, он влажный на ощупь. Коннелл стоит у стола – губа распухла, но кровь почти вся смылась, – и лицо его поражает мужественной красотой.
Ты вообще-то могла бы встречаться и с кем-нибудь другим, говорит он. В смысле, насколько мне известно, парни то и дело в тебя влюбляются.
Да ладно тебе.
Такой уж ты человек – тебя либо обожают, либо ненавидят.
Щелкает выключатель чайника, она снимает его с базы. Наполняет одну чашку, потом другую.
Ну, ты же меня не ненавидишь, говорит она.
Сначала он молчит. А потом говорит: нет, у меня своего рода иммунитет. Я же с тобой в школе учился.
Когда я была уродкой и неудачницей, говорит Марианна.
Ты никогда не была уродкой.
Она ставит чайник на место. И чувствует, что обрела над ним власть, причем опасную.
А ты и сейчас считаешь, что я ничего? – говорит она.
Он смотрит на нее, видимо, поняв, к чему она клонит, а потом смотрит на свои руки, будто припоминая о своем физическом присутствии в этой комнате.
А ты в хорошем настроении, говорит он. Похоже, вечеринка удалась.
Это она пропускает мимо ушей. Да пошел ты, беззлобно думает она. Ложкой перебрасывает чайные пакетики в раковину, доливает молока, ставит пакет в холодильник – все это отрывистыми движениями человека, который в раздражении возится с пьяным приятелем.
Нет, честно, лучше бы с кем угодно другим, говорит Коннелл. Лучше бы ты была с этим типом, который меня обчистил.
Тебе-то какая разница?
Он не отвечает. Она думает о том, как говорила с Джейми перед его уходом, потирает щеки руками. Деревенский молокосос – так Джейми однажды обозвал Коннелла. Это верно, она однажды видела, как Коннелл пьет молоко прямо из пакета. А еще он играет в видеоигры про пришельцев и рассуждает о футбольных менеджерах. Он полон здоровья, как крупный молочный зуб. Наверное, ему никогда в жизни и в голову не приходило сделать кому-то больно во время секса. Он хороший человек, он добрый товарищ. Так и чего она все время к нему вяжется, все время чего-то требует? Неужели ей так уж необходимо постоянно предъявлять ему прежнюю, невменяемую себя?
А ты его любишь? – спрашивает Коннелл.
Рука ее замирает на дверце холодильника.
Как-то не в твоем это духе, Коннелл, интересоваться моими чувствами, говорит она. Я почему-то считала, что у нас с тобой не принято такое обсуждать.
Ясно. Ладно.
Он снова потирает рот, смотрит рассеянно. А потом роняет руку и смотрит в кухонное окно.
Слушай, говорит он, надо было, наверное, тебе раньше сказать, но я тут тоже встречаюсь. Мы, собственно, уже довольно давно вместе, прости, что не сообщил.
Шок от этой новости столь велик, что Марианна ощущает его почти физически. Она смотрит на Коннелла в упор, не в состоянии скрыть замешательства. За все время их дружбы у него никогда не было постоянной девушки. Она даже как-то и не задумывалась о том, что она может появиться.
Что-что? – говорит она. И давно у вас это?
Месяца полтора. Хелен Брофи, не знаю, знакомы вы или нет. С медицинского.
Марианна поворачивается к нему спиной, берет со столешницы чашку. Следит, чтобы плечи не дрожали, – ей страшно, что она расплачется, а он заметит.
А зачем ты тогда уговариваешь меня бросить Джейми? – говорит она.
Да я и не уговариваю. Просто хочу, чтобы ты была счастлива.
Потому что ты мой добрый друг, да?
Ну, типа того, говорит он. В смысле я сам не знаю.
В руке у Марианны горячая чашка, держать ее больно, но вместо того, чтобы поставить ее, она не мешает боли проникать в пальцы и дальше в плоть.
И ты ее любишь? – говорит она.
Да. Люблю, конечно.
И тут Марианна начинает плакать – такого позора с ней еще не случалось за всю ее взрослую жизнь. Она стоит к нему спиной, но сама чувствует, как плечи вздергиваются в жутком неконтролируемом спазме.
Господи, говорит Коннелл. Марианна.
Да пошел ты.
Коннелл дотрагивается до ее спины, а она отшатывается, будто он ее ударил. Ставит чашку на столешницу, чтобы неряшливо вытереть лицо рукавом.
Иди отсюда, говорит она. Оставь меня.
Марианна, не надо. Слушай, ну мне страшно стыдно. Прости, я должен был раньше тебе сказать.
Не хочу с тобой разговаривать. Уходи – и все.
Некоторое время ничего не происходит. Она покусывает щеку изнутри, пока боль не успокаивает нервы и слезы не перестают течь. Еще раз вытирает лицо, на сей раз руками, поворачивается.
Прошу тебя, говорит она. Прошу тебя, уходи.
Он вздыхает, смотрит в пол. Трет глаза.
Да, говорит он. Слушай, неудобно просить, но без денег мне правда домой не добраться. Прости меня.
Она вспоминает, ей делается неловко. Неловко настолько, что она даже улыбается ему. Ах ты ж господи, говорит она. А я от переживаний даже забыла, что тебя ограбили. Я тебе дам два полтинника – нормально? Он кивает, не глядя на нее. Она знает, что ему стыдно; она хочет вести себя по-взрослому. Находит кошелек, протягивает ему купюры, он прячет их в карман. А потом смотрит в пол, моргает, откашливается – будто и сам сейчас заплачет. Прости меня, говорит он.
Да ничего страшного, говорит она. Не переживай.
Он трет нос и оглядывает комнату так, будто никогда больше ее не увидит.
Знаешь, я до сих пор не понял, что у нас вышло прошлым летом, говорит он. Ну, когда мне пришлось уехать домой и все такое. Я, типа, думал, что ты пригласишь меня пожить, в таком роде. И так и не понял, что в результате случилось.
Чувствуя резкую боль в груди, она поднимает руку к горлу и хватается за пустоту.
Ты же сказал, что хочешь встречаться с другими, говорит она. Мне в голову не пришло, что ты хочешь пожить здесь. Подумала, что ты решил меня бросить.
Он трет губы тыльной стороной ладони, потом выдыхает.
А про то, чтобы пожить здесь, ты и словом не обмолвился, добавляет она. Разумеется, я была бы только рада. Всегда тебе рада.

А, понятно, говорит он. Ну, ладно, мне пора. Спокойной ночи, да?
Он уходит. Негромко щелкает дверной замок.
На следующее утро, на факультете искусств, Джейми целует ее при всех и говорит, что она прекрасно выглядит. Как там вчера Коннелл? – спрашивает он. Она стискивает руку Джейми и заговорщицки закатывает глаза. Да ничего не соображал спьяну, говорит она. В итоге я его домой сплавила.