Нормальные люди

Он опаздывает на встречу с ней. Автобус застрял в пробке из-за какой-то демонстрации, он уже задержался на восемь минут, а еще и не знает, где это кафе. Он никогда еще не встречался с Марианной «на кофе». Погода теплая, даже слишком – муторная жара, не по сезону. Он находит кафе на Кейпел-стрит, идет мимо кассы к дверям в конце зала, смотрит в телефон. Девять минут четвертого. Вот она, Марианна, – сидит снаружи у задней двери, в садике для курения, и уже пьет кофе. Больше здесь никого нет, место тихое. Увидев его, она не поднимается.
Прости, опоздал, говорит он. Там какие-то протесты, автобус застрял.
Садится напротив. Себе он пока ничего не заказал.
Не переживай, говорит она. Что за протесты? Не в защиту абортов?
Ему делается стыдно, что он не обратил внимания. Нет, кажется, говорит он. Против налога на домохозяйства или что-то в этом роде.
Ну, успехов им. И пусть революция будет стремительной и жестокой.
Он не видел ее с июля, когда она приезжала домой на поминальную службу по отцу. Губы у нее стали бледнее и слегка потрескались, под глазами темные круги. Хотя ему нравится, когда она хорошо выглядит, в нем просыпается особая нежность, когда у нее болезненный вид или прыщики на коже – будто смотришь на слабое выступление в принципе сильного спортсмена. В каком-то смысле это делает ее еще милее. На ней очень элегантная черная блузка, запястья кажутся особенно тонкими и белыми, волосы собраны в свободный низкий узел.
Да, говорит он. Честно говоря, если бы протесты были более жестокими, я бы охотнее в них участвовал.
Хочешь, чтобы тебя полицейские избили?
Побои – далеко не самое худшее.
Когда он произносит эти слова, Марианна как раз отпивает кофе; чашка ненадолго замирает у рта. Он сам не может понять, чем эта пауза отличается от естественного движения руки с чашкой, однако замечает ее. Потом она возвращает чашку на блюдце.
Согласна, говорит она.
Ты это о чем?
Я с тобой согласна.
На тебя недавно полицейские набросились или я что-то пропустил? – говорит он.
Она стучит пальцем по пакетику, насыпая в кофе еще немного сахара, размешивает его. В конце концов поднимает глаза, будто бы вспомнив, что он все еще здесь.
Ты кофе-то будешь? – говорит она.
Он кивает. Он все еще не до конца отдышался – быстро шел от автобуса, ему все еще немного жарко. Он встает из-за стола и возвращается в зал. Там прохладно и гораздо темнее. Женщина с красной помадой принимает заказ и говорит, что сейчас принесет.
До апреля Коннелл собирался работать летом в Дублине, а за жилье платить из заработанного, но за неделю до экзаменов хозяин сказал, что урезает ему часы. На жилье все равно бы хватило, но на жизнь почти ничего не оставалось. Он заранее знал, что заведение рано или поздно закроется, и страшно злился на себя за то, что не поискал ничего другого. А ведь думал об этом непрерывно несколько недель. В результате решил, что на лето придется съехать. Найл повел себя благородно, сказал, что комнату за ним до сентября сохранит и все такое. А как там у вас с Марианной? – спросил Найл. Коннелл ответил: А, да. Не знаю. Я ей пока не говорил.
На самом-то деле он все равно почти все время ночевал у Марианны. Собственно, он мог просто рассказать ей, что случилось, и перебраться к ней до сентября. Он знал, что она не станет возражать, сложно было представить, что она в чем-то ему отказывает. Но потом как-то так вышло, что он все время откладывал разговор, отмахивался от расспросов Найла, собирался поднять с ней эту тему, но в последний момент дрейфил. По ощущениям это было все равно что попросить у нее денег. Они с Марианной никогда не говорили о деньгах. Не говорили, например, о том, что ее мать платит его матери за то, чтобы та драила полы и развешивала выстиранное белье, о том, что опосредованным образом деньги эти попадают к Коннеллу, который довольно часто тратит их на Марианну. Думать про такие вещи ему всегда было глубоко противно. Он знал, что Марианна так это не воспринимает. Она то и дело что-то ему покупала: еду, билеты в театр, – платила за какие-то вещи, а потом мгновенно, бесповоротно об этом забывала.
Однажды вечером, к концу экзаменов, они пошли на вечеринку к Софи Уилан. Он знал, что настал последний срок сообщить Марианне, что он съезжает от Найла, придется спросить напрямую, может ли он пожить у нее. Почти весь вечер они провели у бассейна, в пленительной невесомости теплой воды. Он смотрел, как Марианна плещется в своем красном купальнике без лямок. Мокрая прядь выбилась из узла на затылке и плоской блестящей полосой прилипла к шее. Все смеялись и пили. Все это было совсем не похоже на его обычную жизнь. Он совсем не знал этих людей, ему не очень верилось в их существование, да и в собственное тоже. Сидя у бортика, он во внезапном порыве поцеловал Марианну в плечо, она улыбнулась в ответ, очень довольная. Никто на них не смотрел. Он решил, что про деньги на квартиру расскажет ей ночью в постели. Ему было очень страшно ее потерять. Когда они легли, ей захотелось любви, а потом она заснула. Он подумал было ее разбудить, но не решился. Дал себе слово, что поговорит с ней о переезде после последнего экзамена.
Через два дня, сразу после доклада о средневековом и ренессансном романе, он пошел к Марианне, они сидели за столом и пили кофе. Он вполуха слушал ее рассказ о сложных отношениях Терезы и Лоркана, ждал, когда она закончит, и в конце концов сказал: эй, послушай. Кстати. Похоже, я летом не смогу платить за квартиру. Марианна подняла глаза от чашки и без всякого выражения спросила: что?
Да, сказал он. Мне придется съехать от Найла.
Когда? – спросила Марианна.
Довольно скоро. Наверное, на следующей неделе.
Лицо ее окаменело, не отражая никаких чувств. А, сказала она. То есть ты поедешь домой.
Он потер грудину, почувствовав, что воздуха не хватает. Похоже на то, да, сказал он.
Она кивнула, на миг приподняла брови, потом снова опустила и уставилась в чашку. Ясно, сказала она. Ну, надеюсь, в сентябре ты вернешься.
Он закрыл глаза, прислушиваясь к собственной боли. Он не мог понять, как это случилось, как он допустил такой поворот разговора. Совершенно ясно, что теперь было поздно признаваться, что он хочет остаться с ней. Но вот когда именно стало поздно? Похоже, это произошло прямо сейчас. Он подумал, не уронить ли лицо на стол и не зареветь ли по-детски. Но вместо этого снова открыл глаза.

Да, сказал он. Учебу я не брошу, не переживай.
То есть тебя не будет три месяца.
Да.
Долгая пауза.
Ну, не знаю, сказал он. Полагаю, ты в это время захочешь встречаться с другими, да?
Помедлив, Марианна сказала голосом, поразившим его своей холодностью: разумеется.
После этого он встал и вылил недопитый кофе в раковину. Выходя из подъезда, он плакал – то ли по своей жалкой мечте пожить в ее квартире, то ли по их сломанным отношениям.
Через пару недель она уже встречалась с другим, со своим приятелем по имени Джейми. Отец Джейми был одним из тех, кто устроил финансовый кризис, – в буквальном смысле, он был напрямую к этому причастен. О том, что они встречаются, Коннеллу сообщил Найл. Коннелл прочитал его сообщение на работе, ему пришлось уйти в заднюю комнату и почти на целую минуту прижаться лбом к холодному шкафу. Он подумал: значит, Марианна все это время хотела встречаться с кем-то другим. Наверное, она даже рада, что я уезжаю из Дублина из-за безденежья. Ей хотелось дружить с парнем, родные которого будут катать ее по горнолыжным курортам. Теперь у нее есть такой парень, и она даже не захочет отвечать на мои электронные письма.
К июлю даже Лоррейн прослышала, что Марианна встречается с другим. Коннелл знал, что в городе об этом судачат, из-за отца Джейми с его общенародной дурной славой, а еще потому, что больше и поговорить не о чем.
И когда вы расстались? – спросила его Лоррейн.
Да мы и не были вместе.
Я думала, вы встречаетесь.
Так, время от времени, ответил он.
Ну и молодежь пошла. Не понимаю я ваших отношений.
Ты вообще-то не старуха.
Когда я училась в школе, сказала она, люди либо встречались, либо нет.
Коннелл сжал челюсти, уставился в телевизор.
А откуда я тогда взялся? – сказал он.
Лоррейн с укором пихнула его локтем, он продолжал смотреть на экран. Показывали передачу про туризм – длинные серебристые пляжи и синее море.
Марианна Шеридан не стала бы встречаться с таким, как я, сказал он.
Это в каком смысле – с таким, как ты?
Мне кажется, ее новый дружок больше ей подходит по общественному положению.
Несколько секунд Лоррейн молчала. Коннелл слышал, как она тихо поскрипывает зубами.
Я не верю, что Марианна на такое способна, сказала Лоррейн. Она просто не такой человек.
Он встал с дивана. Что знаю, я тебе все рассказал, ответил он.
Ну, значит, ты что-то не так понял.
Но Коннелл уже вышел из комнаты.

Сейчас во дворике кафе солнце светит так ярко, что цвета с хрустом ломаются на острые осколки. Марианна закуривает, пачку оставляет открытой на столе. Коннелл садится, и она улыбается ему сквозь серое облачко дыма. Он чувствует в ней внезапную уклончивость, но из-за чего – непонятно.
Кажется, мы еще ни разу не встречались на кофе, говорит он. Или встречались?
Разве нет? Наверняка встречались.
Он понимает, что произносит неприятные вещи, но остановиться не может. Никогда, говорит он.
А вот и встречались, говорит она. Мы пили кофе перед тем, как пошли смотреть «Окно во двор». Впрочем, это было скорее свидание.
Его удивляют ее слова, так что в ответ он лишь издает неопределенное «гм».
Дверь позади него открывается, официантка принесла кофе. Коннелл благодарит ее, она, улыбнувшись, уходит обратно. Дверь затворяется. Марианна говорит, что хотела бы, чтобы Коннелл с Джейми познакомились поближе. Надеюсь, вы с ним сойдетесь, говорит она. И бросает на Коннелла беспокойный взгляд – совершенно искренний, его это трогает.
За себя отвечаю, говорит он. Почему нет-то?
Я знаю, что хамить ему ты не будешь. Но я надеюсь, что вы вообще сойдетесь.
Я постараюсь.
Только не пугай его, говорит она.
Коннелл добавляет в кофе чуточку молока, ждет, пока на поверхности проступит белизна, потом ставит кувшинчик обратно на стол.
А, говорит он. Надеюсь, ты и ему сказала, чтобы он меня не пугал.
Так ты его и напугался, Коннелл. Да он ростом меньше меня.
Тут же не в росте дело, правда?
Он, понимаешь ли, это видит так, говорит она: ты его гораздо выше, и ты раньше спал с его девушкой.
Ловко ты сформулировала. Ты так ему про нас и говоришь: Коннелл – это верзила, с которым я раньше спала?
Она смеется. Нет, говорит она. Но про это все знают.
А у него комплексы по поводу роста? Я не буду на этом спекулировать, просто интересно.
Марианна поднимает чашку. Коннелл все не может сообразить, какие между ними теперь отношения. Они что, договорились, что их больше не влечет друг к другу? И с какого момента им так положено думать? По Марианниному поведению догадаться невозможно. Ему кажется, что ее по-прежнему к нему тянет, и прямо сейчас ее очень забавляет, что она позволила себе увлечься человеком, который никогда не войдет в ее круг, – такая маленькая секретная шалость.

Тогда, в июле, он пошел на поминальную службу по Марианниному отцу. Церковь у них в городе небольшая, в ней пахнет дождем и ладаном, в окнах витражи. Они с Лоррейн никогда не ходили на службы, в церкви он бывал только на похоронах. Приехав, он увидел в притворе Марианну. Она выглядела произведением христианского искусства. Смотреть на нее оказалось куда мучительнее, чем он предполагал, и ему захотелось совершить что-нибудь ужасное, например поджечь себя или врезаться на машине в дерево. В моменты душевного смятения он всегда начинал думать о том, как бы себя ранить физически. Он ненадолго успокаивался, воображая боль куда более страшную и непереносимую, чем та, которую он сейчас испытывает, – может быть, помогало само умственное усилие, прерывавшее на миг течение мыслей, однако потом делалось только хуже.
Марианна в тот же вечер уехала обратно в Дублин, а он пошел пить с одноклассниками, сперва к Келлеру, а потом к Макгауэну, а после этого в тот самый жуткий ночной клуб «Фантом» при гостинице. В компании не было никого из его близких друзей, и после нескольких рюмок он понял, что в любом случае пришел не общаться, а надраться до беспамятства. Он постепенно выпал из разговора и сосредоточился на поглощении алкоголя – сколько удастся выпить, не вырубившись, – и даже не смеялся шуткам, вообще их не слышал.
Там, в «Фантоме», он увидел Полу Нири, бывшую их преподавательницу экономики. К этому моменту Коннелл уже был так пьян, что в глазах расплывалось: рядом с каждым плотным предметом он видел второй такой же, похожий на призрак. Пола угостила их всех текилой. На ней было черное платье, на груди – серебряная подвеска. Он слизал соль с тыльной стороны своей ладони и увидел призрачный двойник ее цепочки, смутный белый след на плече. Она посмотрела на него – глаз у нее было не два, а несколько, и они занятно вращались в воздухе, точно драгоценные камни. Его это насмешило, а она наклонилась ближе – ее дыхание коснулось его лица – и спросила, почему он смеется.

Он не помнит, как они оказались у нее дома, дошли пешком или доехали на такси, это навсегда осталось загадкой. Квартира ее отличалась странной чистотой и скудостью мебели – так бывает у людей одиноких. Пола Нири выглядела человеком без интересов: ни книжных шкафов, ни музыкальных инструментов. Он помнит, что пробормотал заплетающимся языком: а чем ты занимаешься в выходные? Хожу развлекаться, ответила она. Ему даже и в тот момент это показалось совершенно безысходным. Она налила им по бокалу вина. Коннелл сидел на кожаном диване и пил, чтобы хоть чем-то занять руки.
Как там в этом сезоне футбольная команда? – сказал он.
Без тебя уже не та, сказала Пола.
Она села с ним рядом на диван. Платье немного сползло вниз, открылась родинка над правой грудью. Он мог бы оттрахать ее еще тогда, в выпускном классе. Одноклассники отпускали шуточки на эту тему, но на самом деле они пришли бы в ужас, если бы это все-таки случилось, они бы страшно перепугались. Решили бы, что под его застенчивостью таится что-то стальное, устрашающее.
Лучшие годы жизни, сказала она.
Что?
Старшие классы – это лучшие годы жизни.
Он попытался рассмеяться, смех вышел ерническим, нервным. Ну, не знаю, сказал он. Печально, если так.
Тогда она принялась его целовать. Ощущения были какие-то странные, на первый взгляд – неприятные, но в чем-то интересные, будто бы жизнь сворачивала в новом направлении. Вкус ее губ оказался кисловатым, как у текилы. Мелькнула мысль, а не запрещает ли закон ей его целовать, он пришел к выводу, что вряд ли, не существует вроде бы никаких противопоказаний, но при этом вся ситуация выглядела абсолютно фальшивой. Каждый раз, когда он пробовал отстраниться, она подавалась вперед, так что вскоре он совсем запутался в пространстве и уже плохо понимал, сидит ли он на диване или полулежит, облокотившись на ручку. В качестве эксперимента он попытался сесть прямо и в результате убедился, что так и сидел, а красный огонек, который, как ему казалось, горит на потолке, оказался индикатором питания на стереосистеме в другом конце комнаты.
В школьные времена ему часто бывало неловко в присутствии мисс Нири. И что теперь – он изживает эту неловкость, позволяя ей целовать себя на диване в ее гостиной, или только усугубляет ее? Сформулировать вопрос он не успел – она начала расстегивать пуговицы у него на джинсах. Он в панике попытался оттолкнуть ее руку, но жест вышел такой неуклюжий, что она подумала, будто он ей помогает. Она расстегнула верхнюю пуговицу, он сказал ей, что совершенно пьян и лучше бы им остановиться. Она запустила руку под резинку его трусов и сказала – ничего страшного, ей и так нормально. Он подумал, что сейчас просто вырубится, но ничего не получилось. А было бы проще. Тут он услышал слова Полы: вон ты какой твердый. Вот это уже была полная глупость, потому как ничего подобного.
Меня сейчас вырвет, сказал он.
Тут она отшатнулась, заодно подтянув платье, а он, воспользовавшись возможностью, встал с дивана и застегнул джинсы. Она осторожно спросила, как он себя чувствует. Он посмотрел на нее – перед ним на диване сидели две Полы, обе настолько четкие, что уже невозможно было разобрать, которая настоящая, а которая – призрак. Прости, сказал он. На следующее утро он проснулся, полностью одетым, на полу у себя в гостиной. Он понятия не имел, как добрался домой.

У него просто куча комплексов, говорит теперь Марианна. Каких именно – не знаю. Может, он просто хотел бы быть поумнее.
А может, у него просто самомнение.
Нет, не в этом дело. Он...
Взгляд ее перескакивает с предмета на предмет. В такие моменты она напоминает математика, производящего в уме сложные вычисления. Она ставит чашку на блюдце.
Он – что? – говорит Коннелл.
Он садист.
Коннелл таращится на нее через стол, тревога и испуг явственно отражаются у него на лице, а она отвечает милой улыбочкой. Покручивает чашку на блюдце.
Ты это серьезно? – говорит Коннелл.
Ну, ему нравится меня бить. В смысле во время секса. Не когда мы ругаемся.
Она смеется – глуповатым смехом, который ей совсем не идет. В первую секунду поле зрения Коннелла содрогается, как перед страшным приступом мигрени, он поднимает ладонь ко лбу. Понимает, что дико испуган. Рядом с Марианной он иногда чувствует себя до жути неискушенным, сознавая при этом, что в сексе куда опытнее ее.
И ты что, это терпишь? – говорит он.
Она пожимает плечами. Ее сигарета тлеет в пепельнице. Она берет ее, затягивается, потом тушит.
Не знаю, говорит она. Сама не знаю, нравится мне или нет.
Зачем же ты ему позволяешь?
На самом деле я сама первая предложила.
Коннелл берет чашку и делает большой глоток очень горячего кофе – ему просто необходимо чем-то занять руки. Ставит чашку, часть кофе выплескивается на блюдце.
Я чего-то не понял, говорит он.
Я сама первая предложила, что буду ему подчиняться. Все это трудно объяснить.
Ну, все-таки попробуй, если не против. Мне любопытно.
Она опять смеется. Боюсь, тебе будет очень неловко, говорит она.
Я переживу.
Она смотрит на него – видимо, пытаясь понять, шутит он или нет, а потом вздергивает подбородок, и тут он понимает, что она не струсит и сейчас выложит все начистоту, потому что в противном случае она как бы признается в том, во что и сама не верит.
Дело не в том, что я терплю унижения, говорит она. Мне просто захотелось понять, согласна ли я терпеть унижения от другого человека, если ему этого хочется. Я понятно объясняю? Не уверена, я сама много про это думала. Тут речь не столько о самих поступках, сколько об их восприятии. В любом случае я сама предложила, что буду ему подчиняться. И тут оказалось, что ему нравится меня бить.
Коннелл закашливается. Марианна берет из стаканчика деревянную лопатку, которой размешивают кофе, и начинает крутить ее в пальцах. Откашлявшись, он говорит: и что именно он с тобой делает?
Ну, даже не знаю, говорит она. Иногда порет ремнем. Еще ему нравится меня душить, все такое.
Вот как.
В смысле мне это не доставляет удовольствия. С другой стороны, если подчиняться только тому, что тебе самой нравится, это никакое не подчинение.
А у тебя давно возникли такие фантазии? – говорит Коннелл.
Она бросает на него взгляд. Ему кажется, что страх выжег его изнутри и превратил в совсем другого человека, он как бы прошел сквозь страх, и смотреть на нее – это все равно что пересекать разделяющую их водную преграду. Он берет пачку сигарет, заглядывает внутрь. Зубы начинают выбивать дробь, он кладет сигарету на нижнюю губу, прикуривает. Никто, кроме Марианны, никогда не вызывает в нем таких чувств, странных несвязных чувств, будто бы он тонет и время по большому счету перестало существовать.

Только не подумай, что Джейми какая-то сволочь, говорит она.
Судя по твоим словам, сволочь.
А на деле нет.
Коннелл затягивается, на секунду прикрывает глаза. Солнце печет, он ощущает близость Марианниного тела, и дым во рту, и горькое кофейное послевкусие.
Наверное, я сама хочу, чтобы меня мучили, говорит Марианна. Не знаю. Иногда мне кажется, я плохой человек и заслуживаю плохого обращения.
Он выдыхает. Весной он иногда просыпался по ночам рядом с Марианной, и если оказывалось, что она тоже не спит, они теснее придвигались друг к другу, пока он не оказывался внутри ее. И ничего не нужно было при этом говорить, только спросить ее, можно ли, и она всегда соглашалась. И не было в его жизни ничего, что могло бы с этим сравниться. Ему часто хотелось уснуть внутри ее тела. Больше ни с кем этого не получилось бы, да он бы и не захотел. Потом они просто погружались обратно в сон, обнявшись, без единого слова.
Мне ты ничего этого никогда не говорила, произносит он. Когда мы были...
С тобой было не так. Мы ведь – сам знаешь. Все было по-другому.
Она обеими руками сгибает деревянную лопаточку, потом выпускает один конец, лопаточка распрямляется.
Я это должен воспринимать как оскорбление? – говорит он.
Нет. Хочешь услышать самое простое объяснение – пожалуйста.
То есть это ложь?
Нет, говорит она.
Потом умолкает. Аккуратно кладет лопаточку. Теперь руки у нее не заняты, она поднимает их и поправляет волосы.
С тобой мне не нужно было играть ни в какие игры, говорит она. Все было по-настоящему. С Джейми я будто бы играю роль, притворяюсь, что испытываю то-то и то-то, что будто бы я в его власти. А с тобой все было по-настоящему, я действительно испытывала эти чувства и сделала бы все, о чем бы ты ни попросил. Ну вот смотри, ты считаешь, что я сейчас плохо поступаю по отношению к своему парню. Как бы предаю его. Так за это любой побить может.
Она прикрывает ладонью глаза. Улыбается усталой, самоуничижительной улыбкой. Он вытирает ладони о брюки.
Я бы не стал, говорит он. Наверное, я в этом смысле старомоден.
Она отодвигает руку и смотрит на него с той же улыбкой – губы по-прежнему выглядят сухими.
Надеюсь, мы всегда будем принимать сторону друг друга, говорит она. Мне приятно об этом думать.
Я рад.
Она смотрит на него так, будто за все это время, проведенное за столом, увидела его впервые.
Ну ладно, говорит она. А ты-то как?
Он понимает, что вопрос искренний. Он не из тех, кто любит изливать душу или требовать того же от других. Поэтому ему и нужна Марианна. Этот факт поражает его своей новизной. Марианна – человек, которого он может о чем-то просить. Хотя между ними немало сложностей и обид, отношения продолжаются. Эта мысль кажется ему поразительной и едва ли не трогательной.
Со мной этим летом произошла одна странная вещь, говорит он. Можно я тебе про нее расскажу?