Нормальные люди

Марианна в супермаркете, читает информацию на баночке с йогуртом. Другой рукой она держит телефон и слушает Джоанну, которая рассказывает байку про свою работу. Рассказывать коротко Джоанна не умеет, поэтому Марианна без всякого зазрения совести отвлекается на несколько секунд, чтобы прочитать надпись на баночке. Снаружи тепло, на ней легкая блузка и юбка, а здесь холодильник, и руки покрылись гусиной кожей. В супермаркете Марианне делать нечего, но еще меньше хочется быть в родном доме, а другого места, где на одиночку не станут обращать внимания, в Каррикли нет. В бар одна не зайдешь, чашку кофе на главной улице не выпьешь. Даже от супермаркета мало толку после того, как окружающим становится ясно, что она пришла не за продуктами, или если появляется кто-то знакомый и приходится для виду вступать в разговор.
Почти все разбежались, вся работа стоит, говорит Джоанна. Ну, мне-то пока платят, так что я не против.
Джоанна устроилась на работу, поэтому разговаривают они теперь в основном по телефону, при том что обе живут в Дублине. Марианна уезжает домой на выходные, а Джоанна ходит на службу все остальные дни. Джоанна часто описывает по телефону свою контору, разных колоритных сотрудников, их сложные внутренние драмы – кажется, что она живет в стране, в которой Марианна никогда не бывала, стране под названием «наемный труд». Марианна ставит баночку с йогуртом на место и спрашивает Джоанну, не смущает ли ту, что ей платят за проведенные на службе часы – иными словами, она обменивает драгоценное время своей земной жизни на искусственное изобретение под названием деньги.
Ведь время это уже не вернешь, добавляет Марианна. В смысле время-то реально.
Деньги тоже реальны.
Да, но время реальнее. Оно – из области физики, а деньги – просто социальный конструкт.
Да, но на работе я продолжаю жить, говорит Джоанна. Это все та же я, я получаю впечатления. Ну, допустим, ты не работаешь, но время проходит и для тебя. Ты его тоже не вернешь.
Я могу решать, как им распорядиться.
На это могу лишь ответить, что твои решения – такой ж социальный конструкт.
Марианна смеется. Выходит из ряда с холодильниками и направляется к печенью.
Я не готова признать нравственную ценность труда, говорит она. Ну, разве что некоторого труда, но ты просто перекладываешь бумажки с места на место, не вносишь никакого вклада в прогресс человечества.
А я и не говорила про нравственную ценность.
Марианна берет пакетик сухофруктов, рассматривает, но оказывается, что в смеси есть изюм, она кладет пакетик обратно и берет другой.
Ты думаешь, я считаю тебя лентяйкой? – говорит Джоанна.
Мне кажется, что в глубине души – да. Пегги же считаешь.
У Пегги мозги ленивые, а это совсем другое дело.
Марианна щелкает языком, как бы укоряя Джоанну за нечуткость, но не слишком убедительно. Читает надпись на пакетике с сушеными яблоками.
Я бы не хотела, чтобы ты превратилась в Пегги, говорит Джоанна. Ты мне такая, как есть, нравишься.
Ну, Пегги тоже ничего. Я в магазине, иду на кассу, так что отключаюсь.
Ладно. Можешь завтра после всего мне позвонить, если поболтать захочется.
Спасибо, говорит Марианна. Ты настоящий друг. Пока.
Марианна берет сушеные яблоки и проходит к кассе самообслуживания, прихватив по дороге бутылку холодного чая. Дойдя до касс-автоматов, она видит Лоррейн – та выгружает продукты из корзины. Заметив Марианну, Лоррейн приостанавливается и говорит: ой, привет! Марианна прижимает яблоки к груди и тоже здоровается.
Ну, как жизнь? – говорит Лоррейн.
Спасибо, нормально. А у вас?
Коннелл сказал, ты лучше всех на курсе учишься. Награды получаешь и все такое. Меня это, понятное дело, не удивляет.
Марианна улыбается. Улыбка получается детская, наигранная. Она стискивает пакетик с яблоками, чувствует, как они ломаются в потной ладони, потом сканирует код. Свет в супермаркете хлорно-белый, а она не накрашена.
Ну да, говорит она. Но ничего выдающегося.
Из-за угла появляется Коннелл – ну, разумеется. Несет упаковку из шести пачек чипсов со вкусом соли и уксуса. На нем белая футболка и эти его спортивные штаны с полосками по бокам. Плечи у него, похоже, стали шире прежнего. Он смотрит на нее. Он все это время тоже был в супермаркете; возможно, даже видел ее у холодильников и быстренько прошел мимо, чтобы не встречаться взглядом. Может, слышал, как она беседует по телефону.

Привет, говорит Марианна.
Здорово. А я и не знал, что ты в Каррикли.
Он бросает взгляд на свою маму, сканирует чипсы, кладет к остальным продуктам. Похоже, он искренне удивился, увидев Марианну, – по крайней мере, его нежелание смотреть на нее или говорить с ней выглядит искренним.
Слышала, ты в Дублине просто звезда, говорит Лоррейн. Видишь, я теперь все сплетни из Тринити знаю.
Коннелл не поднимает глаз. Сканирует остальные продукты: пачку чайных пакетиков, нарезанный хлеб.
Просто ваш сын ко мне добр, вот и все, говорит Марианна.
Достает кошелек, платит за свои покупки – три евро восемьдесят девять центов. Лоррейн с Коннеллом складывают покупки в многоразовые полиэтиленовые пакеты.
Подвезти тебя до дому? – говорит Лоррейн.
Нет, что вы, говорит Марианна. Я пешком. Но спасибо.
Пешком! – говорит Лоррейн. По Блэкфортскому шоссе? Еще чего. Мы тебя подвезем.
Коннелл берет оба пакета и кивает в сторону двери.
Пошли, говорит он.
Марианна не видела его с мая. После экзаменов он уехал домой, а она осталась в Дублине. Он сказал, что хочет пообщаться с другими людьми, на что она ответила: ладно. И вот теперь, поскольку она никогда по-настоящему не была его девушкой, она даже не его бывшая девушка. Она никто. Они залезают в машину, Марианна садится сзади, а Коннелл и Лоррейн говорят про какого-то умершего знакомого – но он был уже старенький, так что это не трагедия. Марианна смотрит в окно.
Я очень рада, что мы тебя встретили, говорит Лоррейн. И здорово, что ты так хорошо выглядишь.
Большое спасибо.
А сюда ты надолго?
Только на выходные, говорит Марианна.
Наконец Коннелл сворачивает в Фоксфилд и останавливается у своего дома. Лоррейн выходит. Коннелл бросает на Марианну взгляд в зеркало заднего вида и говорит: так, пересаживайся-ка вперед. Я не таксист. Марианна послушно пересаживается. Лоррейн открывает багажник, Коннелл поворачивается, не вставая. Оставь пакеты, говорит он. Как вернусь, отнесу в дом. Она поднимает руки – ну, как знаешь, захлопывает багажник, машет им на прощание.
От дома Коннелла до дома Марианны рукой подать. Он поворачивает влево, выезжает на улицу, в сторону кольцевой. Всего несколько месяцев назад им с Марианной случалось не спать до рассвета за разговорами и объятиями. По утрам он стягивал с нее одеяло и забирался сверху, как бы говоря своей улыбкой: ну, доброе утро. Они были лучшими друзьями. Он сам так сказал, когда она спросила, кто его лучший друг. Ты, ответил он. А потом, в конце мая, сообщил ей, что на лето поедет домой.
Ну, как жизнь-то вообще? – говорит он.
Спасибо, нормально. А твоя?
Все вроде в порядке.
Он переключает скорости, как бы показывая жестом, кто тут главный.
Так и работаешь в автомастерской? – спрашивает она.
Да нет. В смысле где раньше работал? Она закрылась.
Правда?
Да, говорит он. Я теперь работаю в бистро. Кстати, твоя мама туда вчера заходила со своим, гм, приятелем.
Марианна кивает. Они едут мимо футбольного поля. Дождевая морось покрывает лобовое стекло, Коннелл включает дворники, они ритмично поскрипывают, двигаясь из стороны в сторону.

Весной, уезжая домой на неделю, которая отводилась для чтения книг, Коннелл спросил Марианну, будет ли она присылать ему фотографии себя голой. Разумеется, я их сотру по первой же твоей просьбе, сказал он. У тебя на глазах. В воображении Марианны тут же возник доселе неведомый эротический ритуал. С чего бы мне захотеть, чтобы ты их стер? – сказала она. Они говорили по телефону, Коннелл был дома в Фоксфилде, а Марианна лежала в своей постели на Меррион-Сквер. Он вкратце объяснил, как принято поступать с такими фотографиями: никогда никому не показывать, стирать по первому требованию и так далее.
А у тебя много таких фотографий от разных девушек? – спросила она.
Пока ни одной. И я никогда их ни у кого не просил, но иногда ведь и без просьб присылают.
Она спросила, будет ли он в ответ присылать ей свои фотографии, он только хмыкнул.
Не знаю, сказал он. Тебе правда нужна фотография моего дружка?
Как это ни смешно, рот ее наполнился слюной.
Да, сказала она. Но если ты мне ее пришлешь, я никогда и ни за что ее не сотру, так что, наверное, лучше не надо.
Тут он рассмеялся. Мне все равно, сотрешь или нет, сказал он.
Она выпрямила ноги. Я заберу ее с собой в могилу, сказала она. То есть буду глядеть на нее каждый день до самой смерти.
Он громко хохотал. Марианна, сказал он, я не верю в бога, но иногда мне кажется, что он сотворил тебя специально для меня.

Мимо водительского окна проплывает спортивный комплекс в дымке дождя. Коннелл снова бросает взгляд на Марианну, потом смотрит на дорогу.
А ты теперь с этим, с Джейми, да? – спрашивает он. Мне так говорили.
Ага.
С виду он ничего.
А, говорит она. Ну, типа того. Спасибо.
Они с Джейми вместе уже несколько недель. У него есть определенные склонности. У них есть определенные общие склонности. Иногда она среди дня вспоминает какое-то слово или поступок Джейми, и из ее тела разом вытекает вся энергия, она становится трупом, этакой неподъемной тяжестью, которую приходится повсюду таскать за собой.
Да, говорит Коннелл. Я как-то раз выиграл у него в бильярд. Ты небось и не помнишь.
Помню.
Коннелл кивает и добавляет: ты ему всегда нравилась. Марианна смотрит сквозь лобовое стекло на машину впереди. Действительно, она всегда нравилась Джейми. Однажды он прислал ей эсэмэску – в том смысле, что Коннелл относится к ней несерьезно. Она показала эсэмэску Коннеллу, и они вместе посмеялись. Они тогда лежали в постели, экран ее телефона освещал его лицо. Ты должна быть с тем, кто относится к тебе серьезно, гласил текст.
А ты с кем-нибудь встречаешься? – говорит она.
В принципе, нет. Ничего серьезного.
Учишься жить в одиночестве.
Ты же меня знаешь, говорит он.
Когда-то знала.
Он хмурится. Очень философично, говорит он. Я за последние несколько месяцев не сильно изменился.
Я тоже. Вернее, не так. Я совсем не изменилась.

Как-то в мае Софи, подружка Марианны, устроила вечеринку в честь окончания экзаменов. Родители ее уехали на Сицилию или куда-то еще. Коннелл еще не сдал последний экзамен, но не переживал по этому поводу, а потому тоже пришел. Туда явились все их друзья, бассейн в подвале дома Софи сыграл в этом не последнюю роль. Они почти всю ночь провели в плавках и купальниках, прыгали в воду, пили, разговаривали. Марианна сидела на бортике с пластмассовым стаканчиком вина, другие во что-то играли в воде. Игра, похоже, заключалась в том, чтобы усаживаться друг другу на плечи и сталкивать других сидящих в воду. Во втором туре Софи забралась на плечи Коннеллу и одобрительно сказала: хороший у тебя торс, крепкий. Марианна подняла глаза – она была слегка пьяна, – любуясь, как Софи и Коннелл выглядят вместе, как его руки лежат на ее гладких загорелых ляжках, и внезапно у нее возникло странное чувство ностальгии по тому, что происходит прямо сейчас. Тут Софи взглянула на нее.

Не переживай, Марианна, крикнула она. Я его у тебя не уведу.
Марианна думала, что Коннелл опустит глаза и сделает вид, что не слышит, но вместо этого он оглянулся на нее и улыбнулся.
Она и не переживает, сказал он.
Она не поняла, что он имел в виду, но все равно улыбнулась, тут игра и началась. Ей нравилось в компании людей, которые ей по душе и которым по душе она. Она знала, что, если решит заговорить, все, скорее всего, обернутся и будут слушать с искренним интересом, и это тоже ее очень грело, хотя сказать ей, по сути, было нечего.
Когда игра закончилась, Коннелл подошел к ней, встал в воде рядом с ее свешенными ногами. Она благосклонно посмотрела на него сверху вниз. Я тобой восхищалась, сказала она. Он отвел мокрые волосы со лба. Ты всегда мною восхищаешься, сказал он. Она слегка пнула его ногой, а он обхватил ее за лодыжку и слегка погладил. Вы с Софи очень спортивно выглядели, сказала она. Он продолжал гладить под водой ее ногу. Ей это было очень приятно. Тут его стали зазывать в глубокую часть бассейна – хотели еще во что-то сыграть. Давайте сами, сказал он. Я решил сделать перерыв. Он запрыгнул на бортик и сел с ней рядом. На теле поблескивали капли. Он положил ладонь на кафель с ней рядом, для равновесия.
Иди сюда, сказал он.
И обнял ее за талию. Никогда он еще не прикасался к ней на виду у других. Друзья никогда не видели их вот так вот вместе, вообще никто не видел. Остальные продолжали плескаться и верещать.
Очень здорово, сказала она.
Он повернул голову и поцеловал ее голое плечо. Она снова засмеялась, от изумления и признательности. Он быстро глянул на воду, потом – снова на нее.
Тебе сейчас хорошо, сказал он. Ты улыбаешься.
Ты прав, мне действительно хорошо.
Он кивнул в сторону бассейна – Пегги как раз свалилась в воду, и все хохотали.
Так вот она какая, жизнь? – сказал Коннелл.
Она посмотрела ему в лицо, но так и не поняла, что увидела, радость или боль. Ты о чем? – сказала она. Но он только пожал плечами. А через несколько дней сообщил ей, что уезжает на лето из Дублина.

Ты мне не сказала, что приедешь в Каррикли, говорит он.
Она медленно кивает, будто обдумывая эти слова, будто ей только сейчас пришло в голову, что она почему-то не сказала об этом Коннеллу, и это очень интересная мысль.
Мы что, больше не друзья? – говорит он.
Почему, друзья.
Ты почти не отвечаешь на мои сообщения.
Да, она его действительно игнорировала. Ей пришлось всем рассказать, как у них обстоят дела, что он ее бросил и уехал – и это было мучительно. Это ведь она познакомила Коннелла с остальными, рассказывала, какой он общительный, чуткий и умный, а он в ответ три месяца почти каждую ночь проводил у нее, пил пиво, которое она ему покупала, а потом послал ее подальше. Она выглядела полной дурой. Пегги, разумеется, только посмеялась, сказав, что мужики все одинаковые. С точки зрения Джоанны, ситуация была совсем не смешная, скорее грустная и непонятная. Она все допытывалась, что именно каждый из них сказал при расставании, а потом притихала, как будто проигрывала в голове сцену, пытаясь в ней разобраться.
Джоанна поинтересовалась, знает ли Коннелл, что у Марианны за семья. В Каррикли все друг друга знают, сказала Марианна. Джоанна покачала головой: я имею в виду, он знает, какие они на самом деле? На это Марианна не смогла ответить. Ей казалось, что она и сама не знает, какие они на самом деле, она никогда не сумеет толком их описать, а рассказывая про их поступки, она постоянно то преувеличивает и испытывает чувство вины, то преуменьшает и опять же испытывает чувство вины, но другое, скорее направленное куда-то внутрь. Джоанна считает, что хорошо представляет себе семью Марианны, вот только как она, как хоть кто-то может это представить, если сама Марианна не может? А Коннелл уж и подавно. Его растили в любви, и потому он в ладу с миром. Привык думать обо всех только хорошее, уж где ему что-то знать.
Я думал, ты мне хоть эсэмэску пошлешь, что собралась сюда, говорит он. Странно было вот так на тебя натолкнуться, даже не зная, что ты в городе.
Тут она вспоминает, что, когда в апреле они ездили в Хаут, она забыла у Коннелла в машине свою фляжку, да так и не забрала. Может, фляжка так и лежит в бардачке. Она смотрит на бардачок, но открыть не решается – он спросит зачем, и ей придется заговорить про поездку в Хаут. Они отправились поплавать в море, а потом заехали в укромное место и занялись любовью на заднем сиденье. Сейчас, когда они опять сидят вдвоем в машине, жестоко будет напоминать ему о том дне, хотя она очень хотела бы забрать свою фляжку, а может, дело совсем не во фляжке, может, она просто хочет ему напомнить, что он когда-то ласкал ее на заднем сиденье той самой машины, в которой они сейчас едут, она знает, что он покраснеет, – наверное, ей хочется заставить его покраснеть, садистским способом продемонстрировать свою власть, но это ей как-то не к лицу, так что она не говорит ничего.
А зачем ты вообще приехала? – спрашивает он. С родными повидаться?
Годовщина папиной смерти, я на мессу.
А, говорит он. Бросает на нее взгляд, снова смотрит в лобовое стекло. Прости, добавляет он. Я не сообразил. И когда, завтра утром?
Она кивает. В половине одиннадцатого, говорит она.
Прости, Марианна. Стыдно, что я забыл.
Да ладно. Я не хотела приезжать, но мама заставила. А я не большая любительница месс.
Да, говорит он. Понятно.
Он кашляет. Она смотрит прямо в лобовое стекло. Они свернули на ее улицу. Они с Коннеллом никогда по большому счету не говорили ни о ее отце, ни о его.
Хочешь, я приду? – говорит Коннелл. Разумеется, если лучше не надо, не приду. Но если ты хочешь, мне не трудно.
Она смотрит на него и чувствует явную слабость в теле.
Спасибо за предложение, говорит она. Мило с твоей стороны.
Мне не трудно.
Ну зачем же.
Да ничего такого, говорит он. Если честно, мне даже хочется.
Он включает поворотник, въезжает на их гравийную подъездную дорожку. Машины ее матери нет, значит, та не дома. Огромный белый фасад смотрит на них хмуро. Что-то в расположении окон придает ему недовольное выражение. Коннелл глушит двигатель.
Прости, что не отвечала на сообщения, говорит Марианна. Это было глупо.
Ничего. Слушай, если ты не хочешь больше со мной дружить, то ладно.
Конечно, хочу.
Он кивает, постукивает пальцами по рулю. Тело у него крупное, нежное, как у лабрадора. Ей многое хочется ему рассказать. Но уже слишком поздно, да и вообще, признания никогда не приносили ей ничего хорошего.
Ладно, говорит Коннелл. Ну что, увидимся завтра утром в церкви, да?
Она сглатывает. Может, зайдешь ненадолго? – говорит она. Выпьем по чашке чая и вообще.

Я бы зашел, но в багажнике мороженое.
Марианна оглядывается, вспоминает про продукты и внезапно чувствует страшную растерянность.
Лоррейн меня за это убьет, говорит он.
А, да. Конечно.
Она вылезает из машины. Он машет ей в окно. Завтра утром он обязательно придет, наденет темно-синий пуловер, а под него – белую рубашку, этакий невинный ягненочек с виду, и потом будет стоять с ней рядом в притворе, почти без слов, но ободряюще глядя ей в глаза. Они будут обмениваться улыбками, улыбками облегчения. И снова станут друзьями.