Нормальные люди

Он пришел прямо из библиотеки. У Марианны в гостях друзья, но после его появления они сразу прощаются, снимают куртки с крючков в прихожей. Одна Пегги остается сидеть за столом, наливая розовое вино из бутылки в огромный бокал. Марианна протирает мокрой тряпкой столешницу. В окне над кухонной раковиной виден прямоугольник неба, джинсово-синий. Коннелл садится за стол, Марианна достает ему из холодильника бутылку пива, открывает. Спрашивает, хочет ли он есть, он отказывается. На улице тепло, холодное пиво очень кстати. Скоро экзамены, и теперь он сидит в библиотеке, пока не зазвенит колокольчик – сигнал закрытия.
Можно вопрос? – говорит Пегги.
Он понимает, что Пегги пьяна, а Марианна хочет, чтобы она ушла. Он бы тоже хотел, чтобы она ушла.
Давай, конечно, говорит Марианна.
Вы ведь трахаетесь друг с дружкой, да? – говорит Пегги. В смысле спите вместе?
Коннелл не отвечает. Чертит пальцем по этикетке пивной бутылки, чувствует, что краешек отклеился. Он понятия не имеет, что придумает Марианна: наверное, обратит все в шутку, чтобы Пегги рассмеялась и забыла про свой вопрос. Но Марианна неожиданно говорит: да, конечно. Он улыбается про себя. Еще один край пивной этикетки отходит от стекла под его большим пальцем.
Пегги смеется. Ладно, говорит она. Спасибо, что поделились. Кстати, все об этом гадают.
А, понятно, говорит Марианна. Но тут ничего нового, мы этим еще в школе занимались.
Ну ничего себе, говорит Пегги.
Марианна наливает воды в стакан. Поворачивается – стакан в руке, смотрит на Коннелла.
Надеюсь, ты не против, что я рассказала, говорит она.
Он пожимает плечами и тут же улыбается ей, а она улыбается в ответ. Да, они не выставляют свои отношения напоказ, но его друзья про них знают. Просто он вообще не любит публичности. Марианна однажды спросила, «стесняется» ли он ее, но так, в шутку. Странное дело, сказал он. Найл говорит, я слишком много тобой хвастаюсь. Ей это понравилось. Хвастаться-то он, впрочем, не хвастался, просто, как оказалось, она пользуется популярностью, и желающих с ней переспать очень много. Ну, иногда, наверное, хвастается, но без всякой пошлости.
Вы, кстати, классная парочка, говорит Пегги.
Спасибо, говорит Коннелл.
Про парочку не было ни слова, говорит Марианна.
А, говорит Пегги. В смысле у вас и другие есть? Здорово. Я предлагала Лоркану открытые отношения, но он вообще против.
Марианна отодвигает стул от стола, садится. Среди мужиков встречаются собственники, говорит она.
А то! – говорит Пегги. Бесит просто. Нет бы ухватиться за предложение – спи с кем хочешь.
По моему опыту, мужчинам куда важнее ограничить свободу женщины, чем сполна воспользоваться собственной, говорит Марианна.
Она права? – спрашивает Пегги Коннелла.
Он смотрит на Марианну и слегка кивает – лучше пусть она продолжит. С Пегги ему все понятно – громогласная девица, которая вечно всех перебивает. У Марианны есть другие подружки, посимпатичнее, но они не засиживаются допоздна и не болтают столько.
На самом деле, если взглянуть, как живут мужчины, то пожалеть их хочется, говорит Марианна. Все общество у них под контролем, и это – лучшее, что им для себя удалось придумать? Да им от этого и радости-то никакой.
Пегги смеется. Есть тебе какая радость, Коннелл? – говорит она.
Гм, говорит он. Пожалуй – да, в разумных пределах. Но по сути я с ней согласен.
Ты предпочел бы жить при матриархате? – говорит Пегги.
Трудно сказать. Но с удовольствием попробовал бы, разобрался, каково оно.
Пегги заливисто хохочет, будто над замечательной шуткой. Неужели ты не наслаждаешься мужскими привилегиями? – говорит она.

Да вон Марианна уже все объяснила, отвечает он. Нечем тут наслаждаться. В смысле все так, как есть, и радости в этом мало.
Пегги улыбается во весь рот. Если бы я была мужиком, говорит она, завела бы как минимум трех подружек. А то и больше.
От бутылки отклеивается последний уголок этикетки. Пока стекло холодное, они запросто отстают – конденсат растворяет клей. Коннелл ставит бутылку на стол, начинает складывать этикетку в маленький квадратик. Пегги продолжает говорить, но вряд ли что-то важное, можно не прислушиваться.
С Марианной у них сейчас все довольно неплохо. Вечером, после закрытия библиотеки, он идет к ней, иногда по дороге покупает еды или бутылку вина за четыре евро. В ясную погоду небо простирается на много миль и птицы кружат над головой в безбрежном океане воздуха и света. В дождливые дни город смыкается, обволакивается дымкой; машины движутся медленнее, фары мерцают тускло, а лица прохожих розовеют от холода. Марианна готовит ужин – спагетти или ризотто, а он потом моет посуду и наводит порядок на кухне. Выгребает крошки из-под тостера, а она читает ему шутки из твиттера. После этого они ложатся в постель. Ему нравится проникать в самые ее глубины, медленно, пока дыхание ее не станет громким и тяжелым, пока она не вцепится одной рукой в наволочку. Тело ее в этот момент кажется таким маленьким и таким открытым. Так? – говорит он. А она кивает и иногда похлопывает ладонью по подушке, громко выдыхая в такт его движениям.
Потом они ведут разговоры – Коннеллу они интересны, потому что часто принимают неожиданный оборот и наталкивают на идеи, формулировать которые ему и в голову не приходило. Они обсуждают романы, которые он читает, статьи, которые она изучает, исторический момент, в который они живут, сложности наблюдения за этим моментом в развитии. Иногда ему кажется, что они с Марианной похожи на фигуристов: по ходу беседы они импровизируют так виртуозно, с такой синхронностью, что им и самим удивительно. Она грациозно взмывает в воздух, а он каждый раз умудряется ее поймать, сам не понимая как. Мысль о том, что до сна они, скорее всего, еще раз сольются воедино, делает разговор даже более приятным, а еще ему кажется, что откровенность их бесед, в которых они то и дело переходят от общего к частному, обостряет ощущения от секса. В прошлую пятницу, когда после они лежали рядом, она сказала: как это было сильно, да? Он сказал, что, с его точки зрения, это всегда бывает сильно. Я имела в виду – почти романтически, сказала Марианна. Мне кажется, что я начинаю испытывать к тебе какие-то чувства. Он улыбнулся в потолок. Лучше такие чувства подавлять, Марианна, сказал он. Сам я так и делаю.
Марианна знает, какие чувства он испытывает к ней на самом деле. То, что он смущается в присутствии ее друзей, еще не значит, что он не относится серьезно к их отношениям, – относится. Иногда его начинает тревожить, что в этом вопросе нет полной ясности, день-другой тревога нарастает – он не может решить, как подступиться к теме, и в итоге говорит какую-нибудь ерунду вроде: ты ведь знаешь, что очень мне нравишься, да? Звучит это по непонятной причине едва ли не раздраженно, и она только смеется в ответ. Все знают, что потенциальных поклонников у Марианны хоть отбавляй. Студенты-политологи, которые являются к ней на вечеринки с бутылкой «Моэта» и рассказывают смешные истории про летние поездки в Индию. Члены правления клубов при колледже – они часто наряжаются в костюмы с галстуками и по неведомой причине считают, что внутренние интриги студенческих обществ интересуют нормальных людей. Парни, которые имеют обыкновение как бы ненароком дотрагиваться до Марианны во время разговора – поправляют ей волосы, кладут ладонь на спину. Однажды, напившись по глупости, Коннелл спросил у Марианны, откуда эти тактильные наклонности, а она сказала: ты никогда меня не касаешься – и что, другим тоже нельзя? Это сильно испортило ему настроение.
Домой он на выходные больше не ездит, потому что их приятельница Софи нашла ему работу в ресторане своего отца. Все выходные Коннелл просто сидит в кабинете наверху, отвечая на электронные письма и записывая заказы в большой кожаный журнал. Иногда звонят всякие мелкие знаменитости типа дикторов с Ирландского радио и в таком духе, но в основном по выходным ресторан пустует. Коннеллу понятно, что этот бизнес убыточен и рано или поздно закроется, но работа досталась ему с такой легкостью, что он даже не успел всерьез разволноваться, насколько она перспективна. Когда и если его уволят, кто-нибудь из Марианниных богатеньких друзей предложит что-то другое. У богатых принято помогать друг другу, а он в качестве лучшего друга и, возможно, любовника Марианны получил доступ в их круг: для таких людей устраивают дни рождения – сюрпризы, таким достают из воздуха непыльную работу.
Ближе к концу семестра ему пришлось выступить перед группой с докладом по «Смерти Артура», пока он говорил, руки дрожали и он не мог оторвать глаза от распечатки и посмотреть, слушают его или нет. Голос несколько раз срывался, ему казалось, что если бы он не сидел, а стоял, то просто грохнулся бы на пол. Только потом ему сказали, что доклад произвел сильное впечатление. Один из одногруппников даже назвал его в лицо гением, хотя и довольно презрительным тоном, как будто гений – это что-то не вполне порядочное. На курсе всем было известно, что Коннелл получил максимальный балл по всем дисциплинам, кроме одной, ему нравится, что его держат за интеллектуала, хотя бы потому, что это делает отношения с другими понятнее. Ему нравится, когда кто-то пытается вспомнить имя автора или название книги, и он тут же их приводит, не чтобы покрасоваться, а лишь потому, что помнит. Ему нравится, когда Марианна говорит друзьям – а у них отцы судьи и министры и за спиной особые, страшно дорогие школы, – что «вряд ли им когда встретится» человек умнее Коннелла.
А ты, Коннелл? – говорит Пегги.
Он не слушал и в ответ может сказать одно: чего?
Тебя привлекает возможность иметь нескольких партнерш? – говорит она.
Он смотрит на нее. Лицо у нее настороженное.
Э-э, говорит он. Не знаю. В каком смысле?
Ты никогда не воображал, что у тебя собственный гарем? – говорит Пегги. Я думала, всех мужчин посещает такая фантазия.
А, ясно. Вообще-то нет.
Ну, может, хотя бы две, говорит Пегги.
Чего две – женщины?
Пегги смотрит на Марианну и хитровато хихикает. Марианна безмятежно пьет воду.
Если хочешь, можем попробовать, говорит Пегги.
Погоди, не понял, говорит Коннелл. Что попробовать?
Ну, как там это называется. Групповой секс типа.
А, говорит он. И смеется над собственной глупостью. Точно, говорит он. Прости, не въехал. Еще раз складывает этикетку, не зная, что еще добавить. Упустил мысль, добавляет он. У него не получится. Он даже не спрашивает себя, понравится ему или нет, у него просто не получится. Почему-то – почему, он и сам себе не может объяснить, – ему кажется, что он, возможно, смог бы трахнуть Пегги на глазах у Марианны, хотя ему было бы неловко и, наверное, неприятно. Но в чем он уверен полностью, так это в том, что ничего не сможет сделать с Марианной на глазах у Пегги, или кого-то из ее друзей, или вообще кого бы то ни было. От одной мысли ему делается муторно и стыдно. Он сам этого в себе не понимает. Дело в том, что если в их отношения с Марианной встрянет Пегги или кто-то еще, внутри у него что-то рухнет, часть его личности, для которой у него нет названия, – он никогда даже и не пытался ее нащупать. Он еще раз сворачивает мокрую этикетку – она теперь совсем крошечная, плотно сложенная. Гм, говорит он.

Ну нет, говорит Марианна. Я ведь застенчивая. Я умру.
Пегги говорит: правда? Говорит милым, заинтересованным голосом, как будто обсуждать Марианнину застенчивость ей так же интересно, как и участвовать в групповухе. Коннелл старается не выказать облегчения.
У меня куча комплексов, говорит Марианна. Я невротичка.
Пегги делает дежурный женский комплимент Марианниной внешности и спрашивает, какие именно у нее комплексы.
Марианна пощипывает нижнюю губу. Ну, я считаю, что меня не за что любить. Есть во мне что-то непривлекательное, отталкивающее... какая-то холодность. Она взмахивает длинной тонкой рукой, показывая, что это приблизительный, а не точный смысл.
Я тебе не верю, говорит Пегги. А ты чувствуешь ее холодность?
Коннелл кашляет и говорит: нет.
Пегги с Марианной продолжают разговаривать, а он катает сложенную этикетку между пальцами и нервничает.

На этой неделе Марианна на пару дней уехала домой, вчера вечером вернулась в Дублин, какая-то притихшая. Они вместе посмотрели в ее квартире «Шербурские зонтики». Под конец Марианна расплакалась, но отвернулась, чтобы он не заметил. Коннелла это встревожило. Да, концовка у фильма довольно грустная, но о чем там плакать, он все-таки не понял. У тебя все хорошо? – сказал он. Она кивнула, пряча лицо – он видел на ее шее белую выпуклую мышцу.
Эй, сказал он. Ну чего ты расклеилась?
Она покачала головой, не поворачиваясь. Он пошел налить ей чашку чая, а когда вернулся, она больше не плакала. Он коснулся ее волос, она ответила слабой улыбкой. Одна из героинь фильма неожиданно забеременела, и Коннелл попытался вспомнить, когда у Марианны в последний раз были месячные. Чем дольше он про это думал, тем длиннее казался срок. Под конец, впав в панику, он спросил: эй, ты, надеюсь, не беременна? Марианна рассмеялась. Он успокоился.
Нет, сказала она. Сегодня утром началось.
Ага. Ладно, с этим порядок.
А если бы забеременела, ты бы что?
Он улыбнулся, вдохнул через рот. Все зависит от того, чего ты сама хочешь, сказал он.
Знаешь, было бы некоторое искушение оставить ребенка. Но я бы с тобой так не поступила, не переживай.
Правда? И какого рода искушение? Прости, если вопрос неделикатный.
Не знаю, сказала она. Мне до определенной степени нравится думать о таких вот кардинальных переменах. Нравится устраивать другим сюрпризы. А ты считаешь, я буду плохой матерью?
Отличной, в этом я убежден. Ты ведь все делаешь отлично.
Она улыбнулась. Тебе в этом участвовать не обязательно, сказала она.
Ну, что бы ты ни решила – я тебя поддержу.
Он не знал, зачем он это сказал – про поддержку, ведь у него почти нет свободных денег, да и в будущем не предвидится. Просто ему казалось, что положено так отвечать. А на самом деле он вообще никогда об этом не задумывался. Марианна – из тех сугубо самостоятельных людей, которые сами принимают все решения, максимум, что от него потребуется, – это сесть с ней в самолет [5].
Вообрази, что бы стали болтать в Каррикли, сказала она.
Ох, да. Лоррейн меня бы никогда не простила.
Марианна быстро подняла глаза и сказала: почему, она меня не любит?
Тебя она как раз любит. Она бы меня не простила за то, что я так с тобой поступил. А любить любит, не волнуйся. И ты это знаешь. Считает, что я тебя недостоин.
Марианна улыбнулась снова, коснулась рукой его лица. Ободренный, он придвинулся к ней поближе, погладил бледную кожу с внутренней стороны запястья.
А твои родные? – сказал он. Они бы, наверное, тоже меня не простили.
Она пожала плечами, уронив руку обратно на колени.
А они знают, что мы встречаемся? – сказал он.
Она покачала головой. Отвернулась, подперла щеку рукой.
Ты, конечно, не обязана им говорить, сказал он. Может, я им не нравлюсь. Может, они хотят, чтобы ты встречалась с врачом или адвокатом – так ведь?
Мне кажется, их мало волнует, чем я занимаюсь.
На миг она прикрыла раскрытыми ладонями лицо, потом быстро потерла нос, шмыгнула. Коннелл знал, что отношения с родными у нее натянутые. Он это понял еще в школе, но тогда не обратил внимания – у Марианны со всеми были натянутые отношения. Брат Алан старше ее на несколько лет, Лоррейн называла его слабаком. Трудно было себе представить, что в случае конфликта он способен противостоять Марианне. Но вот они оба взрослые, тем не менее она почти никогда не ездит домой, а если ездит, возвращается вот такая, отрешенная и хмурая, и говорит, что опять поссорилась с родными, но обсуждать ничего не хочет.
Опять поругалась с ними, да? – сказал Коннелл.
Она кивнула. Они меня не очень любят, сказала она.
Да, я знаю, что тебе так кажется, сказал он. Но на самом-то деле они же родные люди, они тебя любят.
Марианна промолчала. Не кивнула, не покачала головой, ничего. Вскоре они легли в постель. Ее мучили спазмы, она сказала, что секс усилит боль, и он просто гладил ее, пока она не кончила. Тут настроение ее исправилось, она блаженно постанывала и повторяла: боже, как здорово. Он вылез из постели, пошел вымыть руки в ванную – комнатушку при спальне, отделанную розовым кафелем, с цветочным горшком в углу, набитую баночками с кремом и флакончиками духов. Споласкивая руки, он спросил Марианну, лучше ли ей. Она ответила из постели: лучше некуда, спасибо. Он глянул в зеркало и заметил капельку крови у себя на нижней губе. Видимо, случайно задел пальцем. Он стер ее мокрой костяшкой пальца, а Марианна сказала из соседней комнаты: только представь себе, какой я буду угрюмой, когда ты встретишь другую и влюбишься в нее. Она часто отпускала такие шуточки. Он вытер руки, выключил в ванной свет.
Не знаю, сказал он. Меня и нынешнее положение вполне устраивает.
Еще бы, я очень стараюсь.
Он забрался в постель, лег рядом, поцеловал ее в щеку. После фильма она грустила, а сейчас казалась счастливой. Коннеллу по силам развеять ее печаль. Он может дарить ей счастье, как, например, дарят деньги или секс. С другими она держится независимо и отстраненно, а с Коннеллом – совсем иначе, словно другой человек. Он единственный видит ее вот такой.

Пегги наконец-то допила вино и сейчас уйдет. Пока Марианна ее провожает, Коннелл сидит за столом. Хлопает входная дверь, Марианна возвращается на кухню. Споласкивает свой стакан, оставляет перевернутым на сушилке. Он ждет, пока она на него посмотрит.
Ты спасла мне жизнь, говорит он.
Она оборачивается с улыбкой, спускает закатанные рукава.

Мне бы тоже не понравилось, говорит она. Если бы ты захотел, я бы согласилась, но я видела, что тебе не хочется.
Он смотрит на нее. Смотрит, а она говорит: что?
Не нужно делать того, чего тебе не хочется, говорит он.
А. Я не об этом.
Она машет рукой, мол, это все пустое. Он понимает, что по большому счету так и есть. Старается говорить помягче, хотя и так не выглядел раздраженным.
В любом случае ты очень правильно вмешалась, говорит он. С пониманием моих предпочтений.
Я стараюсь.
И у тебя получается. Иди сюда.
Она подходит, садится рядом, он дотрагивается до ее щеки. Внезапно у него возникает ужасное чувство, что он может ударить ее по лицу, ударить очень сильно, а она вот так и останется сидеть, не возражая. Мысль эта так страшно его пугает, что он отодвигается вместе со стулом и встает. Руки дрожат. Он сам не знает, почему об этом подумал. Может, ему втайне этого хочется. И самого от этого мутит.
Ты чего? – говорит она.
Он чувствует, как покалывает пальцы, как сбилось дыхание.
Да сам не знаю, говорит он. Вот просто не знаю – и все, прости.
Я что-то не так сделала?
Нет-нет. Прости. Какое-то странное... странное ощущение. Сам не пойму.
Она не встает. Но ведь если бы он сказал ей встать, она бы наверняка встала. Сердце у него колотится, голова плывет.
Тебе нехорошо? – говорит она. Ты чего-то побледнел.
Вот что, Марианна. Нет в тебе никакой холодности. Совсем не такой ты человек.
Она бросает на него странный взгляд, сморщив все лицо. Ну, наверное, холодность – неподходящее слово, говорит она. А вообще это неважно.
И нет в тебе ничего отталкивающего. Понятно? Тебя все любят.
Я просто плохо объяснила. Давай забудем.
Он кивает. Дышать нормально все равно не получается. А что ты тогда имела в виду? – говорит он. Она смотрит на него и наконец встает. Ты бледный, как мертвец, говорит она. Голова не кружится? Нет, говорит он. Она берет его руку: рука влажная. Он кивает, тяжело дыша. Марианна тихо произносит: если я тебя чем-то обидела, прости меня, пожалуйста. Он с натужным смешком отнимает руку. Нет, просто что-то странное нашло, говорит он. Сам не знаю что. Все уже в порядке.