Нормальные люди

На кухне Марианна заливает кофе горячей водой. Снаружи видно низкое шерстистое небо, и, пока кофе настаивается, она подходит к окну и прижимается лбом к стеклу. Дымка ее дыхания постепенно скрывает университет: деревья расплываются, Старая библиотека превращается в тяжелую тучу. Студенты, пересекающие Главную площадь в зимних пальто, сложив руки на груди, становятся пятнами, а потом и вовсе исчезают. Марианна теперь и не героиня, и не изгой. Про нее попросту забыли. Она – нормальный человек. Она идет по улице, и никто на нее не смотрит. Она ходит плавать в университетский бассейн, ест в столовой, еще не просушив волосы, гуляет по вечерам по крикетному полю. В сырую погоду Дублин кажется ей невероятно красивым – серый камень превращается в черный, дождь хлещет по траве и перешептывается с мокрой черепицей. Плащи блестят в подводном сиянии уличных фонарей. Свет автомобильных фар превращает дождь в серебряные монетки.
Она вытирает окно рукавом и идет достать чашки из шкафа. С десяти до двух она сегодня работает, потом – семинар по современной Франции. На работе она отвечает на электронные письма, сообщает, что у ее босса сейчас нет возможности назначить встречу. Она не может понять, чем же он так занят. У него никогда нет возможности назначить встречу с теми, кто хотел бы с ним встретиться, из чего Марианна заключает, что он либо очень занятой человек, либо страшный лентяй. Появляясь в офисе, он провокационно закуривает, будто бы испытывая Марианну. Но какова цель этого испытания? Она сидит за столом и дышит, как обычно. Он любит порассуждать о том, какой он умный человек. Слушать скучно, но не противно. В конце недели он вручает ей конверт с наличными. Узнав об этом, Джоанна пришла в ужас. Как это так, он платит тебе наличными? – сказала она. Он, что ли, наркоторговец или в этом духе? Марианна сказала, что он вроде занимается строительством. А, сказала Джоанна. Черт, это еще хуже.
Марианна процеживает кофе, разливает в две чашки. В одну – четверть ложечки сахара, немного молока. В другой – просто черный, без сахара. Ставит их, как обычно, на поднос, шагает по коридору, стучит краем подноса в дверь. Никакого ответа. Придерживая поднос левой рукой у бедра, она правой открывает дверь. Воздух в комнате застоявшийся, пахнет потом и перегаром, желтые занавески на окне еще задернуты. Она расчищает на письменном столе место для подноса, садится в кресло на колесиках, чтобы выпить кофе. Вкус у него кисловатый, как у воздуха. Марианна любит это время дня, до начала работы. Опустошив чашку, она протягивает руку и поднимает краешек занавески. Столешницу заливает белый свет.
Тут Коннелл говорит с кровати: я, между прочим, проснулся.
Как чувствуешь себя?
Так, нормально.
Она подает ему чашку черного кофе без сахара. Он перекатывается в постели и смотрит на нее, плотно сощурившись. Она садится на матрас.
Прости за вчерашнее, говорит он.
А эта Сейди на тебя глаз положила.
Тебе так кажется?
Он поднимает подушку повыше, берет у нее чашку. Делает большой глоток и снова смотрит на Марианну, все так же щурясь, – левый глаз закрыт вовсе.
Она совершенно не в моем вкусе, добавляет он.
Кто тебя знает.
Он качает головой, отпивает еще кофе, проглатывает.
Уж ты-то знаешь, говорит он. Тебе нравится видеть в людях загадки, но во мне никаких загадок нет.
Пока она обдумывает его слова, он допивает кофе.
Мне кажется, загадка есть в каждом, говорит она. В смысле другого человека никогда не поймешь до конца и все такое.
Угу. А ты на самом деле так думаешь?
Так принято считать.
И чего я не знаю о тебе? – говорит он.
Марианна улыбается, зевает, недоуменно взмахивает руками.
Люди куда более постижимы, чем им кажется, добавляет он.
Можно я первая пойду в душ? Или лучше ты?
Давай, конечно. Можно взять твой ноутбук – почту проверить?
Да, разумеется, говорит она.
Свет в ванной голубоватый, больничный. Она открывает дверцу душевой кабины, включает воду, ждет, пока пойдет теплая. В ожидании быстро чистит зубы, аккуратно сплевывает белую пену прямо в слив, распускает узел волос на затылке. Потом снимает халат и вешает на дверь.

Еще в ноябре, когда новый редактор университетского литературного журнала отказался от этой работы, Коннелл предложил себя на его место, пока не найдут замену. Прошло несколько месяцев, никого не нашли, Коннелл так и редактирует журнал. Вчера вечером отмечали выход нового номера, Сейди Дарси-О'Шей принесла большую чашу ярко-розового пунша из водки, в котором плавали кусочки фруктов. Сейди нравится появляться на таких вечеринках, цепляться за запястье Коннелла и вести с ним приватные беседы про его «карьеру». Вчера вечером он выпил столько пунша, что свалился, когда попытался встать. Марианна решила, что в этом как минимум отчасти виновата Сейди, хотя на самом деле виноват был, несомненно, Коннелл. Потом, когда Марианна доставила его домой и уложила в кровать, он попросил стакан воды, но облился сам и облил одеяло, после чего вырубился.
Прошлым летом она прочла один из рассказов Коннелла. Сидя с распечаткой в руке – верхний левый уголок загнут, потому что у него не было степлера, – она вдруг увидела в нем совершенно другого человека. С одной стороны, она ощутила неожиданную близость к нему, будто бы получив доступ к самым потаенным его мыслям, а с другой – ей показалось, что он отвернулся от нее, сосредоточившись на какой-то своей сложной работе, в которой она никогда не сможет принять участия. Понятное дело, и Сейди тоже никогда не сможет принять в этом участия, в самом деле не сможет, но она все-таки писательница и тоже живет тайной творческой жизнью. А жизнь Марианны протекает исключительно в реальном мире, населенном реальными людьми. Она вспоминает слова Коннелла: люди куда более постижимы, чем им кажется. Все равно в нем есть нечто, чего нет в ней, он живет внутренней жизнью, в которую не впускает никого другого.

Раньше ей случалось гадать, любит он ее или нет. В постели он иногда любящим голосом говорил: ты ведь сейчас сделаешь именно то, о чем я попрошу, да? Он умеет давать ей именно то, что ей нужно, в результате она оказывается незащищенной, слабой, бессильной, иногда еще и в слезах. Он понимает, что причинять ей боль – излишне: она подчинится ему и по собственной воле, без всякого насилия. И все это происходит на каких-то очень глубинных уровнях ее сознания. А вот на каком уровне это происходит с ним? Может, это просто игра или он делает ей одолжение? Ощущает ли он все это так же, как и она? Каждый день в повседневной жизни он проявляет терпение и чуткость. Он заботился о ней, когда она болела, читал черновики ее рефератов, сидел и слушал, когда она излагала свои мысли, споря вслух с самой собой и меняя их по ходу дела. Но любит ли он ее? Иногда ей хочется сказать: а если меня не будет рядом, ты будешь скучать? Она уже задавала ему этот вопрос в том заброшенном доме, когда они были еще совсем юными. Он тогда ответил «да», но в то время она была единственной значимой частью его жизни, единственным, что принадлежало только ему, но больше так не будет никогда.
В середине декабря друзья начали спрашивать их о планах на Рождество. Марианна не видела родных с лета. Мать вообще не пыталась с ней связаться. Алан прислал несколько эсэмэсок, вроде: мама с тобой не разговаривает, считает, ты позорище. Марианна не стала отвечать. Она долго репетировала в голове беседу с матерью, если та все-таки позвонит: какие обвинения она ей предъявит, на каких истинах будет настаивать. Но та не позвонила. Прошел Марианнин день рождения, от родных – ни слова. Потом настал декабрь, она решила на праздники остаться одна в университете и поработать над дипломной работой – про ирландские тюрьмы после независимости. Коннелл хотел, чтобы она поехала с ним в Каррикли. Лоррейн будет тебе очень рада, сказал он. Я ей позвоню, вы все обсудите. В результате Лоррейн сама позвонила Марианне и пригласила ее к себе на Рождество. Марианна, которая всегда доверяла чутью Лоррейн, согласилась.
В машине, по дороге домой из Дублина, они с Коннеллом не умолкали ни на миг: шутили, говорили смешными голосами и покатывались от хохота. Вспоминая это теперь, Марианна считает, что они просто нервничали. В Фоксфилд они приехали уже затемно, в окнах горели цветные огоньки. Коннелл вытащил из багажника чемоданы. Марианна сидела у камина в гостиной, пока Лоррейн заваривала чай. Елка, зажатая между телевизором и диваном, мигала, рисуя светом повторяющиеся узоры. Вошел Коннелл с чашкой чая, поставил на подлокотник ее кресла. Прежде чем сесть, поправил серпантин на ветке. Действительно стало гораздо красивее. Лицо и руки Марианны сильно нагрелись. Вошла Лоррейн, стала рассказывать Коннеллу, кто из родственников уже заходил, а кто придет завтра и все такое. У Марианны стало так легко на душе, что захотелось закрыть глаза и уснуть.
В рождественскую пору в доме у Лоррейн не стихала суета. До поздней ночи приходили и уходили гости, притаскивали коробки печенья в праздничной упаковке и бутылки виски. Под ногами путались дети и вопили что-то неразборчивое. В один из вечеров кто-то притащил игровую приставку, и Коннелл до двух ночи играл в «ФИФА» с одним из младших двоюродных братьев – тела в свете с экрана казались зеленоватыми, лицо у Коннелла напряглось едва ли не до состояния религиозной истовости. Марианна с Лоррейн почти все время проводили на кухне: споласкивали в раковине грязные бокалы, открывали коробки конфет, раз за разом наполняли чайник. Однажды из гостиной до них долетел громкий голос: у Коннелла завелась подружка? Другой голос ответил: да, она на кухне. Лоррейн с Марианной переглянулись. Раздался грохот шагов, потом в дверном проеме возник подросток в толстовке с надписью «Манчестер юнайтед». Увидев у раковины Марианну, он страшно смутился и уставился в пол. Приветик, сказала она. Он, не поднимая глаз, кивнул и тут же ретировался в гостиную. Лоррейн решила, что это просто умора.
В канун Нового года они встретили в супермаркете маму Марианны. Она была в темном костюме и желтой шелковой блузке. Вид у нее всегда был «собранный». Лоррейн вежливо поздоровалась, а Дениза просто прошла мимо, ничего не сказав, глядя перед собой. Никто не понимал, на что именно она обижена. Усевшись потом в машину, Лоррейн протянула руку назад с переднего сиденья и сжала запястье Марианны. Коннелл завел двигатель. Что про нее думают в городе? – сказала Марианна.
Про кого, про твою маму? – сказала Лоррейн.
В смысле как к ней относятся?
Лоррейн участливо посмотрела и тихо произнесла: ну, считают немного странной.
Марианна раньше ничего такого не только не слышала, ей такое и в голову не могло прийти. Коннелл не стал вступать в разговор. Вечером он надумал пойти встретить Новый год у Келлера. Сказал – соберутся все одноклассники. Марианна предложила: может, ей остаться дома, он это как бы обдумал, а потом решил: нет, тебе нужно на люди. Она лежала на постели лицом вниз, пока он снимал одну рубашку и надевал другую. Я не посмею ослушаться приказа, сказала она. Он глянул в зеркало, поймал ее взгляд. Да, именно так, сказал он.
У Келлера было набито битком, жарко и влажно. Коннелл оказался прав – пришли почти все одноклассники. Приходилось все время издалека махать знакомым и беззвучно произносить приветы. Карен увидела их у бара и тут же обняла Марианну – от нее несильно пахло очень приятными духами. Очень рада тебя видеть, сказала ей Марианна. Пошли, потанцуем с нами, позвала Карен. Коннелл отнес их напитки вниз, на танцпол, где уже стояли Рейчел и Эрик, Лиза, и Джек, и Кьяра Хеффернан, на класс их младше. Эрик почему-то отвесил им шутливый поклон. Возможно, просто успел напиться. Гремела музыка – не поговоришь. Коннелл держал стакан Марианны, пока она снимала пальто и складывала его под стол. Никто по большому счету не танцевал, стояли и орали друг другу в ухо. Карен время от времени мило взмахивала кулачком – такой боксерский удар в пустоту. Подошли еще люди, некоторых из них Марианна видела впервые, все орали и обнимались.
В полночь, после того как все громкими криками встретили Новый год, Коннелл обнял Марианну и поцеловал. Она видела, что на них смотрят – эти взгляды будто бы физически давили ей на кожу. Похоже, раньше никто не верил в их отношения, так и не выветрилось злобное изумление по поводу давней скандальной истории. А может, им просто интересно смотреть, что происходит между двумя людьми, которые вот уже несколько лет так и не могут отлипнуть друг от друга. Марианна призналась самой себе: она бы, наверное, тоже таращилась. Когда они разъединились, Коннелл посмотрел ей в глаза и сказал: я люблю тебя. И тут она рассмеялась, сильно покраснев. Она – в его власти, он хотел ее спасти – и вот спас. Ему настолько не свойственно поступать так на людях, что он наверняка сделал это специально, чтобы доставить ей удовольствие. Как странно чувствовать, что всеми твоими действиями управляет другой человек, и одновременно как привычно. Невозможно обрести полную независимость от других, так почему не оставить попытки, думает она, почему не броситься в другом направлении – стать зависимой во всем, позволить другим зависеть от тебя, почему нет. А что он ее любит, она знает и больше этому не удивляется.

Она вылезает из душа, заворачивается в голубое банное полотенце. Зеркало запотело. Она открывает дверь, с кровати на нее смотрит Коннелл. Привет, говорит она. Затхлый воздух комнаты холодит кожу. Он сидит в постели, поставив на колени ее ноутбук. Она подходит к комоду, достает чистое белье, начинает одеваться. Он следит за ее движениями. Она вешает полотенце на дверцу шкафа, просовывает руки в рукава блузки.
Что-то случилось? – говорит она.
Я только что получил вот это письмо.
Да? От кого?
Он тупо смотрит на экран, потом снова на нее. Глаза – красные, заспанные. Она застегивает пуговицы на блузке. Он сидит, согнув колени под одеялом, свет экрана падает ему на лицо.
От кого, Коннелл? – говорит она.
Из университета в Нью-Йорке. Похоже, мне предлагают место в магистратуре. Ну, знаешь, программа по писательскому мастерству.
Она застывает на месте. Волосы мокрые, ткань блузки потихоньку пропитывается водой.
Ты не рассказывал, что собираешься подать заявку, говорит она.
Он просто смотрит на нее.
В смысле поздравляю, говорит она. То, что тебя взяли, меня не удивляет, удивляет, что ты об этом молчал.
Он кивает, лицо непроницаемо, снова смотрит на экран.
Не знаю, говорит он. Стоило сказать, но я, если честно, был уверен, что ничего не выйдет.
Это еще не повод ничего мне не говорить.
Неважно, добавляет он. Я все равно туда не собираюсь. Сам не знаю, зачем подал заявку.
Марианна снимает полотенце с дверцы шкафа и начинает медленно растирать кончики волос. Садится на стул у письменного стола.
А Сейди ты сказал про эту заявку? – говорит она.
Что? Почему ты спрашиваешь?
Так сказал?
Ну да, говорит он. Только я не вижу, что в этом такого.
Почему ты ей сказал, а мне – нет?
Он вздыхает, трет кончиками пальцев глаза, пожимает плечами.
Даже не знаю, говорит он. Собственно, она мне и посоветовала попробовать. Самому мне, если честно, это казалось глупой затеей, вот я тебе ничего и не сказал.
Ты в нее влюблен?
Коннелл через всю комнату таращится на Марианну – несколько секунд он не двигается и не отпускает ее взгляд. Выражение его лица расшифровать трудно. В конце концов она отводит глаза, поправляет полотенце.
Ты шутишь? – говорит он.
Может, все-таки ответишь на вопрос?
Марианна, по-моему, у тебя полная каша в голове. Мне даже дружить с Сейди не интересно, более того, она меня здорово раздражает. Не знаю, сколько раз нужно тебе это повторять. Я виноват, что не сказал тебе про эту заявку и все такое, но почему ты в результате пришла к выводу, что я люблю кого-то другого?
Марианна продолжает тереть полотенцем кончики волос.
Не знаю, говорит она в конце концов. Просто мне иногда кажется, что тебе хочется быть рядом с теми, кто тебя понимает.
Да, и это – ты. А если мне предложат составить список тех, кто меня совсем не понимает, я точно включу туда Сейди.
Марианна вновь умолкает. Коннелл уже закрыл крышку ноутбука.
Прости, что ничего тебе не сказал, ладно? – говорит он. Я иногда стесняюсь говорить тебе такие вещи, потому что боюсь выглядеть глупо. Если честно, я по-прежнему смотрю на тебя снизу вверх, мне не хочется, чтобы ты меня считала, ну, не знаю. Безголовым.
Она сушит волосы полотенцем, ощущая жесткость и шероховатость отдельных прядок.
Ты поезжай туда, говорит она. В смысле в Нью-Йорк. Принимай предложение и поезжай.
Он молчит. Она поднимает глаза. Стена у него за спиной желтая, как брусок сливочного масла.
Нет, говорит он.
А деньги наверняка найдутся.
Зачем ты это говоришь? Мне казалось, ты хочешь на следующий год остаться здесь.
Я останусь, а ты уедешь, говорит она. Всего-то на год. Мне кажется, дело того стоит.
Он издает странный растерянный звук вроде смешка. Дотрагивается до шеи. Марианна кладет полотенце и начинает медленно распутывать колтуны в волосах.
Бред это, говорит он. Я без тебя в Нью-Йорк не поеду. Я и здесь-то оказался только из-за тебя.
Это правда, из-за меня, думает она. А без меня был бы в другом месте, жил совсем другой жизнью. И с женщинами вел бы себя по-другому, и твое отношение к любви складывалось бы иначе. Да и сама Марианна была бы совсем другим человеком. Обрела бы она счастье? И каким оказалось бы это счастье? Все эти годы они напоминали растения, посаженные в один горшок, прорастающие друг в друга, с усилием уступающие друг другу место, принимающие неудобные положения. Но в итоге она все-таки что-то для него сделала, дала ему возможность шагнуть в эту новую жизнь – и это всегда будет греть ей душу.
Я слишком сильно буду по тебе тосковать, говорит он. Мучиться буду, честно.
Поначалу. А потом пройдет.
Они сидят молча, Марианна методично водит щеткой по волосам, отыскивает колтуны и медленно, терпеливо их распутывает. Нет смысла быть нетерпеливой.
Ты же знаешь, что я тебя люблю, говорит Коннелл. И больше ни к кому ничего такого никогда не почувствую.
Она кивает, понятно. Он говорит правду.
Если честно, я не знаю, что делать, говорит он. Скажи, что хочешь, чтобы я остался, – и я останусь.
Она закрывает глаза. Не исключено, что он не вернется, мелькает мысль. Или вернется другим. То, что у них есть сейчас, уходит навсегда. Но для нее боль одиночества будет ничем – в сравнении с той болью, которую она испытывала раньше: болью от сознания собственной неполноценности. С ним она поверила в доброту, и этот его подарок уже не отнять. Сейчас жизнь распахнулась перед ним сразу во все стороны. Они много хорошего сделали друг для друга. Так и есть, думает она, так и есть. Один человек действительно способен изменить другого.
Поезжай, говорит она. А я всегда буду здесь. Ты это знаешь.