「Collapse」

Прошёл месяц. Месяц, наполненный вязкой, удушающей тишиной и редкими вспышками, которые ни к чему не приводили. Акира боролся. По-своему, грубо, отчаянно, зная, что это бесполезно, но не в силах остановиться. Он перетряхивал ящики в ванной, обшаривал карманы курток, находил маленькие свёртки с порошком, пакетики с таблетками, шприцы, спрятанные за книгами и в коробках из-под обуви. Он выбрасывал всё это в мусоропровод с такой яростью, будто мог выбросить саму зависимость Юске, будто каждый выброшенный шприц приближал его к спасению. Но на следующий день появлялись новые. Другие марки, другие дозы, другие цвета и запахи. Юске ничего не прятал специально — он просто больше не видел смысла скрываться. Он знал, что Акира найдёт, и ему было всё равно. Он смотрел, как тот мечется по квартире, как его руки трясутся от бессильной злобы, как его голос срывается на крик, и чувствовал только глухую, отстранённую усталость. Как будто всё это происходило не с ним, а с кем-то другим, далёким и неважным.

Однажды Акира сорвался и выпотрошил всю аптечку, вылил в раковину какие-то пузырьки, даже не читая названий. В другой раз — сильно ругал Юске, требуя сказать, где он берёт наркоту. Но Юске лишь смотрел сквозь него — пустыми, ничего не выражающими глазами, как будто он уже давно покинул это тело и наблюдал за происходящим откуда-то издалека, с безопасного расстояния, где ничто не могло причинить ему боль. Он не боролся, не оправдывался, не обещал бросить. Он просто существовал, а его молчание было страшнее любого крика, потому что в нём не было ни сопротивления, ни надежды — только полное, абсолютное принятие своей участи.

— Ты хоть понимаешь, что я не могу вытащить тебя, если ты сам этого не хочешь? — выдохнул Акира после очередного обыска, сжимая в кулаке найденный шприц. Его голос сорвался, и в нём слышалась та бесконечная, изматывающая усталость, которая копилась в нём день за днём, превращая его в тень самого себя. Он выглядел так, будто не спал неделями — круги под глазами, осунувшееся лицо, руки, которые никогда не переставали дрожать.

Юске, сидевший на краю ванны с закатанным рукавом, лишь равнодушно пожал плечами. На коже проступали маленькие язвы — первые признаки того, что тяжёлый наркотик  начал свою разрушительную работу. Он знал, что скоро они станут больше, глубже, что плоть начнёт отмирать, что пальцы начнут неметь, а потом и вовсе перестанут слушаться. Но это знание не вызывало в нём ни страха, ни сожаления. Только тупое, почти равнодушное принятие.

— А зачем меня вытаскивать? — сказал он, и голос его звучал ровно, безжизненно. — Мне и здесь нормально.

Это «нормально» резануло Акиру острее ножа. Он швырнул шприц в стену так, что пластик разлетелся на куски, и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Но через час вернулся, потому что больше идти было некуда. Как и Юске. Они оба застряли в этом аду, и каждый новый день лишь сильнее затягивал петлю на их шеях, не оставляя ни малейшего шанса на спасение.

Юске не уходил. Не потому что не мог — физически он был ещё способен открыть дверь и выйти на улицу. И не потому что не хотел — где-то глубоко внутри, в той маленькой, почти погасшей искре, которая когда-то была его душой, он мечтал о том, чтобы просто исчезнуть. Но он знал: уйти некуда. Мать умерла, оставив после себя только пустоту и фотографии, на которые он не мог смотреть без того, чтобы внутри не разрывалось что-то последнее. Друзей не было — тех, кто когда-то пытался быть рядом, он сам оттолкнул своей холодностью и цинизмом. Коллеги по сцене — просто коллеги, люди, которые видели в нём только артиста, но не человека. Единственное место, где его ждали, была эта квартира. Единственный человек, который всё ещё держал его, был Акира. Даже если эта хватка была похожа на удавку. Даже если его «забота» оставляла синяки и рубцы на душе. Юске оставался, потому что идти ему было некуда. Потому что вне этих стен его ждала только пустота — более глубокая, более страшная, чем та, что была внутри него. Потому что даже в этой агонии, даже в этом бесконечном круге боли и предательства, он хотя бы чувствовал, что существует. Что кто-то замечает его дыхание.

В тот вечер Юске вернулся из Токио поздно. Концерт прошёл, оставив после себя лишь глухую пустоту и вопросы, которые он задавал себе каждую ночь, когда не мог уснуть: «Почему Акира не уходит? Я же хреновый. Конченый. Зачем он терпит?» Ответа не было. Только та же глухая, выматывающая боль, которая стала его постоянным спутником. Но был бар, знакомые рэперы, VIP-комната и новые вещества. Тяжёлого не нашлось, но ему предложили марихуану и спидбол — коктейль из кокаина и героина, от которого реальность расплывалась в грязных разводах, превращая мир в размытое пятно без чётких границ. Он согласился не думая. Терять было нечего. Всё, что он мог потерять, он уже потерял — мать, доверие, надежду, самого себя.

Он затянулся, и горячий дым проник в лёгкие, смешиваясь с кровью, разнося по телу ту самую сладкую, обволакивающую волну, которая стирала всё — боль, страх, одиночество. Тело стало лёгким, почти невесомым, как будто он парил над собственным существованием, наблюдая за собой со стороны. Где-то на периферии сознания мелькали лица, голоса, музыка — но всё это было неважным, далёким, как шум прибоя за закрытым окном. Он чувствовал, как мышцы расслабляются, как напряжение уходит из плеч, как мысли становятся вязкими и медленными. Он не думал о том, что будет завтра. Он не думал о том, что его ждёт через месяц. Он просто существовал в этом моменте, в этом тёплом, безопасном тумане, где не было ни выбора, ни ответственности. Телефон разрывался от звонков — Акира, Аои, снова Акира. Юске не отвечал. Просто положил трубку экраном вниз и затянулся ещё раз, позволяя веществу уносить себя в ту тёплую, манящую пустоту, где не было ни прошлого, ни будущего, только бесконечное, блаженное настоящее.

Дома Акира сидел в гостиной третий час подряд. Очередной айкос был сломан пополам и валялся на столе, рядом с ним — пустая пачка сигарет и несколько смятых бумажек, на которых он пытался написать что-то, но не мог найти слов. Пальцы дрожали — то ли от никотиновой ломки, то ли от подступающей ярости, которая разъедала его изнутри. Он знал, что Юске в Токио, знал, что концерт давно закончился, знал, что те, с кем он был, — не те, кому можно доверять. Но звонки уходили в пустоту, сообщения оставались непрочитанными. В голове сами собой рисовались картинки одна страшнее другой: Юске, лежащий где-то в тёмном переулке с иглой в руке; Юске, без сознания на полу чужой квартиры; Юске, которого он больше никогда не увидит живым. Каждое из этих видений вонзалось в его сознание, как раскалённый гвоздь, оставляя после себя только дымящуюся боль.

Когда дверь наконец открылась, Акира встал так резко, что стул отлетел к стене, и преодолел расстояние до прихожей в три шага. Он замер, вглядываясь в лицо вошедшего, и внутри него всё оборвалось. Запах ударил в нос сразу — марихуана и что-то ещё, химическое, тяжёлое, сладковато-горькое, как будто кто-то смешал лекарство с ядом. Глаза Юске были мутными, зрачки расширенными до предела, движения — заторможенными.

Он шагнул вперёд, схватил Юске за ворот куртки и прижал спиной к стене. Одна рука привычно легла на горло — не душит, но держит так, что не вырваться, не отступить, не сбежать. Он чувствовал, как под его пальцами бьётся чужой пульс — слишком частый, слишком хаотичный для человека, который должен быть жив.

— Я звонил тебе весь вечер. Ты был с этими своими «знакомыми». В баре… — Он втянул воздух у самого лица Юске и дёрнулся, как от пощёчины. — Спидбол?  Ты знаешь, что это с тобой делает? Ты знаешь, что это не просто кайф — это смерть, которую ты покупаешь по частям? Ты хочешь, чтобы я вернулся домой и нашёл тебя с пеной на губах?

Он сильнее сжал воротник, костяшки пальцев побелели от напряжения. Голос его сорвался на хрип.

— Я знаю, что ты думаешь. Каждый день думаешь: «Почему он не уходит? Почему терпит такого хренового, как я?» — Акира резко дёрнул его за волосы, запрокидывая голову, обнажая бледную, тонкую кожу шеи, и впился зубами — до боли, оставляя след, который был не наказанием, а отчаянной попыткой оставить свой знак на уходящей жизни. — А я тебе скажу почему. Потому что ты мой. Даже когда ты себя разрушаешь. Даже когда ты трахаешься с Аои. Даже когда ты колешь всё подряд и не отвечаешь на звонки. Я не уйду. Не дождёшься. Я буду держать тебя, даже если ты сгниёшь заживо у меня на руках.

Он отстранился, тяжело дыша, и вгляделся в мутные, почти стеклянные глаза Юске. В них не было ни страха, ни вины — только та же пустота, которая разъедала его изнутри, как кислота.

Юске медленно, заторможенно поднял руку и провёл ладонью по своему лицу, будто пытаясь стереть пелену, которая застилала глаза. В ушах стоял лёгкий звон, реальность плыла, но каким-то чудом он удерживался на грани — где-то между явью и тем тёплым, манящим сном, который всегда ждал его за новой дозой. Его пальцы дрожали, и он видел, как кожа на них становится тоньше, как появляются язвы, которые не заживают. И вместо того чтобы оттолкнуть Акиру или покорно подчиниться, он вдруг шагнул к нему сам, обвил руками его шею и прижался губами к его губам — требовательно, отчаянно, почти яростно, как будто хотел впиться в него, выпить его дыхание, почувствовать, что он ещё жив, что под этой разрушающейся плотью есть хоть что-то настоящее.

Акира замер на секунду. А потом ответил — со всей накопившейся за этот месяц злостью, болью и голодом, которые копились в нём, как гной в незаживающей ране. Он схватил Юске за волосы на затылке и впился в его рот так, будто хотел выпить саму его душу, вытащить её из этого разрушающегося тела и удержать. Поцелуй был грубым, почти звериным — укусы, втягивания, полное доминирование, которое граничило с безумием. Он целовал его так, будто это был последний раз, будто завтра Юске уже не будет, и он пытался запомнить каждый вкус, каждое прикосновение, каждую дрожь.

— Ммм… — хрипло выдохнул он в губы, чувствуя солёный привкус крови. — Сам пришёл. Сам поцеловал. Значит, ещё не совсем потерялся. Значит, внутри тебя ещё кто-то есть, кто хочет жить. Кто хочет чувствовать. Кто хочет быть здесь, со мной.

Он резко развернул Юске лицом к стене, прижал всем телом, не давая ни сантиметра свободы, и начал стягивать с него штаны. Его собственное дыхание было тяжёлым, рваным, горячим. Его руки дрожали, но они двигались уверенно, привычно, как будто их тела знали этот ритуал лучше, чем их измученные души.

— Сегодня я выебу тебя так, чтобы ты забыл всё, — прошептал он в ухо, кусая мочку, оставляя след. — И Аои, и наркоту, и все свои мысли, и ту пустоту, которая жрёт тебя изнутри. Только я…

Он вошёл резко, одним сильным толчком, не давая времени привыкнуть. Тело Юске было горячим, но вялым, податливым, как у человека, который уже не сопротивляется течению. Акира начал двигаться — жёстко, глубоко, вколачивая Юске в стену с каждым движением, как будто хотел пробить его броню, добраться до того самого живого, настоящего, которое ещё теплилось где-то глубоко внутри. Это было наказание. Это была месть. Но ещё это была единственная форма близости, которую они оба понимали. Единственный способ, которым они могли говорить друг с другом без слов.

Он входил в него снова и снова, и каждый толчок был как удар, как попытка выбить из него ту отраву, которая медленно убивала его. Его руки сжимали бёдра Юске до синяков, пальцы впивались в кожу, оставляя следы, которые будут напоминать о том, что кто-то держал его, кто-то не дал упасть. Он чувствовал, как тело Юске сжимается вокруг него, как его дыхание становится глубже, как его пальцы царапают стену в поисках опоры. И в этом контакте, в этом грубом, почти жестоком слиянии, была та самая истина, которую они оба боялись признать: они не могли жить друг без друга, даже если это убивало их обоих.

— Мой… — повторял он с каждым толчком, и голос его срывался, превращаясь в хрип. — Мой. Мой. Мой. Ты слышишь меня? Ты чувствуешь меня? Я здесь. Не эта дрянь в твоей крови. Я. Ты не умрёшь от неё. Ты не умрёшь сегодня. Ты умрёшь только от меня — если я решу тебя отпустить.

Юске не сопротивлялся. Ему было всё равно. Он упёрся лбом в холодную стену, закрыл глаза и позволил телу просто принимать — каждое движение, каждую боль, каждую вспышку чужого жара, врывающегося в его остывающее тело. В голове было пусто. Ни обиды, ни злости, ни удовольствия — только безразличие, густо замешанное на химическом тумане, который разъедал его сознание. Он чувствовал, как Акира входит в него, как его дыхание обжигает шею, как его пальцы сжимают его плоть, но это было как будто не с ним. Как будто он смотрел на себя со стороны — на этого бледного, измученного человека, который позволял себя брать, потому что уже не видел смысла в сопротивлении. Он знал, что это неправильно. Он знал, что это больно. Но он также знал, что это единственное, что делает его живым.

В какой-то момент Акира остановился. Он замер внутри него, тяжело дыша, и почувствовал, как под его пальцами бьётся слабый, неровный пульс — слишком частый, слишком хаотичный для человека, который должен быть жив. Он понял, что Юске снова уходит, что он проваливается в ту тёплую, манящую пустоту, из которой его не вытащить ни криками, ни болью. И тогда он начал двигаться снова — медленнее, но глубже, как будто хотел оставить в нём частицу себя, своё тепло, свой страх, свою бесконечную, выматывающую любовь. Он двигался в нём медленно, почти нежно, чувствуя, как тело Юске реагирует на каждое его движение, как его дыхание становится глубже, как его пальцы наконец разжимаются и он начинает отвечать — тихо, почти неслышно, но отвечать.

Юске не знал, сколько это продолжалось. Время потеряло значение, растворилось в том тумане, который застилал его сознание. Он чувствовал только, как его тело реагирует на вторжение, как внутри него разрастается то тёплое, почти болезненное напряжение, которое предшествует разрядке. И когда оно наконец наступило — когда его тело содрогнулось в судорожной дрожи, а из груди вырвался тихий, почти беззвучный стон, — он почувствовал, как Акира прижался к нему сильнее, вжимая его в стену, и замер, изливаясь в него глубоко, горячо, оставляя внутри ту частицу себя, которую он так отчаянно хотел передать. В этом моменте не было ни стыда, ни вины — только та пустота, которую они оба пытались заполнить друг другом.

Неделю спустя.

Акира ушёл на репетицию, а Юске остался запертым в квартире один. Он лежал на спине в тёмной комнате и смотрел в потолок. Взгляд был пустым, дыхание — поверхностным, как у человека, который едва держится на поверхности. Где-то на тумбочке валялся использованный шприц, а по венам уже разливалось знакомое тепло, приглушая все звуки и мысли, заставляя мир вокруг терять очертания. Он снова принял дозу — когда именно, Акира бы не смог сказать. Юске научился делать это почти незаметно, даже когда тот был рядом, — втихую.

Он не пошёл на свою репетицию. Не пошёл на лайв, который должен был состояться сегодня. Просто лежал и смотрел в потолок, позволяя веществу уносить себя всё дальше от реальности. В этом состоянии не было ни боли, ни обиды — только глухое, всепоглощающее равнодушие ко всему, что происходило вокруг. Он слишком устал. Слишком разочаровался — в себе, в людях, в самой идее, что жизнь может быть другой. Оставался только этот кайф и человек, который то предавал, то спасал, то душил в объятиях, то вытаскивал с того света. И Юске уже не знал, что хуже — зависимость от наркотиков или зависимость от Акиры. Наверное, они обе разрушали его одинаково.

Тело его уже начало подавать сигналы — лёгкие, почти незаметные, но настойчивые. Кожа на руках стала тоньше, бледнее, вены вздувались, как старые шрамы, превращаясь в тёмные, извилистые линии под кожей. Иногда появлялись язвы — маленькие, но болезненные, которые напоминали ему, что его плоть постепенно умирает, что каждый укол приближает его к тому концу, который он так отчаянно искал. Он знал, что крокодил разъедает организм изнутри, что люди, принимающие его, редко живут дольше двух лет. Но ему было наплевать. Ему казалось, что два года — это слишком много, слишком долго, слишком мучительно. Он хотел, чтобы всё закончилось быстрее.

Он думал о том, как всё могло бы быть по-другому. Если бы его мать не умерла. Если бы Акира не изменил ему. Если бы он сам не был таким слабым. Но эти мысли были слишком болезненными, и он быстро прогонял их, заменяя новой дозой, новым туманом, новым забвением. Он больше не надеялся — ни на лучшее, ни на то, что кто-то когда-то полюбит его по-настоящему.

Ближе к ночи хлопнула входная дверь. Юске не шевельнулся. Он услышал шаги Акиры — и ещё чьи-то. Лёгкие, сбивчивые, женские. Фанатка. Очередная. В груди что-то кольнуло — знакомый, тупой укол, который он чувствовал уже столько раз, что перестал считать. Ревность? Обида? Он сам не знал. Да и не хотел знать. Он понял, что это опять та же история: Акира приводит домой кого-то, чтобы залечить свою боль, чтобы забыться в чужом тепле, потому что его собственное тепло уже давно остыло.

Он медленно, почти лениво достал из кармана пакетик с порошком, поднёс к носу и вдохнул. Голова запрокинулась, реальность поплыла, и он снова провалился в мягкую, обволакивающую пустоту, которая была единственным спасением от этой бесконечной агонии. Где-то на периферии сознания мелькали обрывки прошлого — мама, их старый дом, запах латте по утрам, смех, которого больше не было. Хорошие мысли. Тёплые. Слишком далёкие, чтобы за них можно было зацепиться. Слишком мёртвые, чтобы ожить снова.

Акира вошёл в квартиру, слегка запыхавшийся после концерта. Девушка рядом с ним — молоденькая фанатка, смотревшая на него с восторгом пополам с обожанием, — что-то щебетала, но он почти не слушал. Потому что в воздухе висел знакомый сладковато-химический запах. Слишком знакомый. Слишком густой, чтобы можно было сделать вид, что его нет. Он ударил ему в ноздри, как удар, как приговор, от которого невозможно скрыться.

— Подожди здесь, — бросил он ей резко, даже не обернувшись, и пошёл в комнату Юске.

Дверь была приоткрыта. В темноте он разглядел неподвижную фигуру на кровати, остатки порошка на тумбочке и шприц, небрежно брошенный рядом. Акира шагнул внутрь, захлопнул за собой дверь и включил свет.

Юске даже не поморщился. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок так, будто свет вообще не имел значения. Его зрачки были расширены до предела, дыхание — поверхностным, почти незаметным. На его руках, на бледной, почти прозрачной коже, проступали язвы. И от этого зрелища у Акиры внутри всё перевернулось.

— Блядь, — голос Акиры прозвучал глухо, как будто он говорил сквозь вату. Он подошёл к кровати и остановился, глядя сверху вниз на это бледное, осунувшееся лицо, на эту кожу, которая уже начинала приобретать болезненный, сероватый оттенок. Он смотрел на человека, которого когда-то любил — или думал, что любит, — и не узнавал его. — Пока я на концерте, ты... Ты специально ждёшь, пока я уйду? Ты хочешь, чтобы это было моей виной? Чтобы я жил с этим?

Он схватил Юске за ворот рубашки и рывком посадил его, заставляя смотреть на себя. Пальцы дрожали — то ли от злости, то ли от подступающего отчаяния, которое разъедало его изнутри, как та же кислота, что разъедала вены Юске.

— Я привёл её домой. Сейчас. Она стоит в коридоре. — Он говорил прямо, без попытки смягчить удар, как будто хотел причинить боль, чтобы вырвать из него хоть какую-то реакцию. — Потому что ты опять исчез. Опять молчал весь день. Опять не отвечал. И я устал быть один в этой квартире, где ты медленно себя убиваешь. Я устал возвращаться домой и видеть, как ты гниешь заживо. Ты думаешь, мне легко смотреть на это? Ты думаешь, я не чувствую, как ты умираешь у меня на глазах?

Он сильнее сжал воротник и наклонился ближе, чувствуя запах пота, химии и той горькой сладости, которая всегда сопровождала наркотик. Запах смерти, который уже начал пропитывать кожу Юске.

— Ты думаешь, я не вижу? Не чувствую? Ты лежишь здесь под кайфом и думаешь, что я не замечаю, как ты гниешь изнутри. А я прихожу и вижу это каждый грёбаный раз. 

Он отстранился и заглянул в мутные, почти стеклянные глаза, в которых не было ни страха, ни надежды — только та же пустота, которая разъедала его изнутри.

— Скажи мне. Что ты вколол сегодня? Сколько? Я не отпущу, пока не ответишь.

Юске ничего не ответил. Он медленно, почти торжественно закрыл глаза и опустился обратно на подушку. Его тело полностью расслабилось, будто Акиры здесь вообще не было. Внутри него всё ещё пульсировала та тёплая, обволакивающая волна, которая делала его нечувствительным к боли, к крикам, к чужому отчаянию. Он слышал голос Акиры, но он был далёким, как будто доносился из другой комнаты, из другой жизни, которая уже не имела к нему отношения.

Акира смотрел на него несколько долгих секунд. Потом сел рядом, схватил за плечи и встряхнул — не сильно, но достаточно, чтобы голова Юске мотнулась из стороны в сторону.

— Открой глаза, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Не смей сейчас отключаться. Не смей делать вид, что меня нет.

Он поцеловал его — жёстко, почти грубо, будто пытался вырвать хоть какой-то признак жизни. Отстранился и легонько хлопнул ладонью по щеке — не чтобы ударить, а чтобы привести в чувство, чтобы вырвать из того забытья, в которое он проваливался.

Проходит время — вязкое, тягучее, как патока, которая застывает в горле, девушка давно ушла, понимая, что здесь творится неладное. Юске постепенно начал возвращаться, хотя всё ещё был где-то на границе — в том пограничном состоянии, когда реальность смешивается с галлюцинациями, а прошлое становится настоящим. Акира почувствовал, как тело под ним чуть напряглось, дыхание стало глубже, веки дрогнули. Он не ослабил объятий, продолжая прижимать его лицом к своей груди, чувствуя, как бьётся его сердце — слабо, но ровно.

— Очнулся? Хорошо. Не вздумай опять отключаться.

Он провёл большим пальцем по щеке Юске, стирая пот, смешанный со слезами, которых тот даже не заметил.

Но Юске снова закрыл глаза и отвернулся к стене. Его лицо было безучастным, как у человека, который слышит чужие слова, но не впускает их внутрь. Он хотел только одного — чтобы его оставили в покое. Чтобы эта бесконечная борьба, эта боль, это чувство вины просто исчезли. И единственный способ, который он знал, — это очередная доза.

Акира выдохнул сквозь зубы. Резко развернул его на спину, навис сверху, прижал запястья над головой и взял за челюсть — сильно, до лёгкой боли, чувствуя, как под пальцами бьётся чужой пульс.

Он сильнее прижал Юске к кровати своим весом, чувствуя его кости, его слабое тело, его дыхание — такое поверхностное, почти невесомое — и заглянул в глаза, которые снова начали стекленеть.

— Скажи хоть что-нибудь. Даже если это будет «ненавижу тебя». Даже если «уйди». Только не молчи.

— Смерти больше нет… — пробормотал Юске, и его губы тронула слабая, почти безумная усмешка, которая была страшнее любого крика. Он смотрел куда-то сквозь Акиру, в потолок, в ту пустоту, которая стала его единственным убежищем.

Акира замер. Эта фраза, этот тихий смешок — всё это ударило сильнее, чем любой нож в спину. Он схватил Юске за лицо обеими руками и заставил смотреть на себя, вкладывая в этот жест всю свою ярость и страх.

— Не смей. Не смей говорить эту херню. Не смей улыбаться, когда говоришь про смерть.

Он поцеловал его, — а потом прижался лбом ко лбу и заговорил тихо, но так, что каждое слово падало, как камень в воду, оставляя круги:

— Смерть есть. Я знаю, она есть. Она дышит тебе в затылок каждый день. Но я не дам тебе к ней приблизиться. Ни сегодня. Ни завтра. Ни через месяц. Ты будешь жить. Даже если тебе будет хреново. Даже если ты будешь меня ненавидеть. Даже если будешь колоться и забываться. Я буду вытаскивать тебя каждый раз. Каждый грёбаный раз, пока у меня есть силы. Я помогу тебе с этим… Мы вместе справимся.

Юске снова усмехнулся — тихо, горько, над собой, а не над Акирой. Его тело реагировало на каждое прикосновение, но внутри было пусто. Он чувствовал, как его сердце бьётся о рёбра, как вены пульсируют под кожей, как воздух входит в лёгкие, но всё это было неважным, далёким, как чужая жизнь.

— Бля-я-я… — протянул он, проводя рукой по лицу. Его пальцы дрожали, и он видел, как кожа на них становится тоньше, как появляются язвы, которые не заживают, как постепенно отмирают ткани. — Крокодил… самое лучшее, что я пробовал…

И закрыл глаза.

В комнате повисла тишина — густая, звенящая, как струна, которая вот-вот лопнет. Акира замер. Слово «крокодил» повисло в воздухе, как приговор, как нож, который вонзается в грудь.

— Крокодил? — повторил он шёпотом, и голос его сорвался. А потом сорвался в крик: — ДЕЗМОРФИН?! Ты серьёзно сейчас лежишь и говоришь мне, что колешь крокодил?! Хуета, от которой люди гниют заживо?! Которую колют только те, кому уже на всё поебать?! Которая сжирает твои кости, твою кожу, твои вены за несколько месяцев?!

Он схватил Юске за горло и прижал к кровати, нависая сверху. В глазах — ужас пополам с бешенством. Он чувствовал, как под пальцами бьётся слабый, неровный пульс, как кожа становится всё тоньше, как будто она плавится под его руками.

— Ты хочешь, чтобы у тебя отвалились куски мяса?! Чтобы я смотрел, как ты превращаешься в гниющую развалину?! Я вытаскивал тебя из таблеток, из передозов, а ты… ты опять лезешь в это?! Ты хочешь, чтобы я нашёл тебя с отвалившимися пальцами?!

Он отпустил горло и взял Юске за лицо, заставляя смотреть на себя, вкладывая в этот жест всю свою боль.

— Открой глаза. Смотри на меня. Сейчас. Я хочу видеть, что ты ещё здесь.

Когда Юске снова попытался закрыть глаза, Акира легонько хлопнул его по щеке — не чтобы ударить, а чтобы привести в чувство, чтобы вырвать из того забытья, в которое он проваливался.

Он прижался лбом к его лбу, и его голос дрогнул. Он не плакал, но слёзы стояли в глазах, готовые прорваться наружу.

— Я ненавижу тебя… Ненавижу за то, что ты заставляешь меня так себя чувствовать. Ненавижу за то, что я готов тебя убить, лишь бы ты не убил себя сам…

Он снова поцеловал его — грубо, отчаянно, до крови на губах, как будто хотел выпить его дыхание, оставить на нём свой след, чтобы тот помнил, что он ещё живой.

Он снова обхватил Юске руками и ногами, полностью накрывая своим телом, чувствуя, как его собственная дрожь передаётся тому, кто лежит под ним. Он прижимал его к себе так, как прижимают единственное, что осталось в этом мире, что имеет значение.

— Проснись, Юске… Хотя бы немного. Посмотри на меня. Только не молчи и не уходи туда… пожалуйста…

— Кто?.. — Юске чуть посмеялся и откинулся на кровать, снова уходя куда-то в себя. По телу пробежали лёгкие судороги — не сильные, но заметные. Сердце забилось чаще, но он этого не почувствовал. Его тело реагировало на химию, на ту отраву, которая разъедала его изнутри, но сознание было далеко.

Акира смотрел на него, и с каждым бессвязным словом, с каждой судорогой внутри него что-то рвалось, как струна, которая не выдерживает натяжения.

— Кто?.. — повторил он хрипло, чувствуя, как горло сжимается от бессилия. — Ты даже не понимаешь, что говоришь, да? Ты уже не здесь. Ты в этом своём тумане, где нет ни меня, ни боли, ни реальности. А я здесь. Я держу тебя. Я не ушёл, когда ты чуть не сдох. Я не ушёл, когда ты трахался с Аои. Я не ушёл, когда ты кололся снова и снова. Я всё ещё здесь… Не смей думать, что тебя никто не любит. Я люблю тебя. По-своему… По-ненормальному. Но люблю. ..

Он прижал Юске к себе, одной рукой растирая ему грудь, пытаясь разогнать кровь, вернуть его в реальность.

— Смотри на меня. Открой глаза. Дыши. Я здесь. Я не тот, кто был раньше. Я не брошу тебя. Даже если ты сам себя ненавидишь. Даже если думаешь, что недостоин. Я буду держать тебя так долго, как потребуется. Даже если это займёт годы.

— Ха-а… — выдохнул Юске, прочищая горло, чувствуя, как слова застревают в гортани. — Пока ты мне это говоришь, наверняка завтра снова найдёшь себе дырку на пару часов… Смысл в твоих словах? Ты говоришь мне о любви, а сам ебёшься направо-налево…

Он тяжело вздохнул, чувствуя, как сердце пытается биться — неровно, с перебоями, цепляясь за жизнь из последних сил.

— Я хочу… хорошую, приятную семью… и человека, которому могу доверять… — Его голос стал тише, в ушах зазвенело, и мир вокруг начал терять чёткость.

Акира замер. Его тело напряглось, как пружина. Он медленно отстранился и посмотрел Юске в лицо. Глаза всё ещё были красными, мокрыми, но теперь в них горело что-то новое — не только боль, но и решимость. Не та тёмная решимость умереть, а та, которая хочет бороться до конца, несмотря ни на что.

— Дырку на пару часов? — повторил он низко, и в его голосе слышалась та же сталь, что и в его взгляде. — Я знаю. Я знаю, что я мудак. Я знаю, что я предавал тебя. Я знаю, что я делал тебе больно. Но я здесь...

Он взял Юске за горло — не сильно, но ощутимо, — и прижал его глубже в матрас.

— Да, я делал тебе больно. Я знаю. Но ты тоже не святой. Ты тоже бегал к Аои, ты тоже кололся, ты тоже пытался сдохнуть и оставить меня. Мы оба — два конченых урода. Два человека, которые не умеют любить по-настоящему. Но я здесь. Я пытаюсь. Я пытаюсь быть лучше, чтобы ты не ушёл. И если ты думаешь, что я сейчас сдамся, — ты ошибаешься…

Он сжал пальцы сильнее, потом резко отпустил и взял Юске за лицо, заставляя его смотреть в свои глаза, в которых плескалась та бесконечная, выматывающая любовь, которая была единственным, что у него осталось.

— Я не могу дать тебе «хорошую приятную семью». Я не нормальный. Я никогда не буду нормальным. Но я могу дать тебе себя. Я могу убить любого, кто попробует тебя отнять. Я могу пытаться быть лучше. Для тебя. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту…

Он прижался лбом ко лбу Юске, тяжело дыша, чувствуя, как их дыхание смешивается, как их судьбы переплетаются в этой бесконечной, изматывающей петле.

— Доверия хочешь? Тогда перестань колоться. Перестань пытаться сдохнуть. Перестань говорить мне, что я найду себе кого-то завтра. Потому что если ты будешь продолжать себя убивать, я действительно сойду с ума. Я хочу тебя. Живого. Дышащего. Здесь, со мной…

Юске нервно улыбнулся — бледный, измученный, почти прозрачный. Его тело всё ещё дрожало от последствий дозы, но в его глазах мелькнул тот самый слабый огонёк, который он так старательно гасил. Он чувствовал, как его сердце бьётся о рёбра, как вены пульсируют под кожей, как воздух входит в лёгкие. И в этот момент он понял, что, возможно, он ещё не готов умереть. Что, возможно, в этом безумце, который держал его сейчас в объятиях, было что-то, за что стоило держаться.

— Пытаться… быть лучше… — медленно проговорил он, и его голос звучал как шёпот человека, который наконец решил сказать правду. — Я видел это. И некоторое время я терпел. И почти принял тебя. Пока ты не начал бегать по другим — именно тогда, когда я заболел тяжёлой депрессией. Но ты продолжил. Тогда я решил отомстить. Кажется, не совсем помогло. Что же мне ещё остаётся, кроме как насладиться жизнью на полную?

Он посмотрел на Акиру — прямо, спокойно, с той пугающей ясностью, которая бывает у людей, переживших самую глубокую тьму.

— Ты ведь сейчас на всё готов ради меня, да?

Акира выдержал этот взгляд. Потом медленно, очень медленно кивнул. Его горло сжалось, и он почувствовал, как слова застревают внутри.

— Да. Я был мудаком. Я трахал других, когда тебе было хреново. Я знаю… Я не оправдываюсь. Ты думал, мне плевать? Мне было так хреново, что я хотел разнести всё вокруг. Но я всё равно вернулся. Всё равно вытаскивал тебя из передозов. ..

Он наклонился ближе, почти касаясь губами его губ, и прошептал:

— Ты спрашиваешь, готов ли я на всё? Да.

Он провёл большим пальцем по нижней губе Юске, чувствуя её сухость и трещины. Он заглянул в глаза Юске, в которых наконец мелькнула та самая искра — слабая, но настоящая.

— Так что давай. Говори. Что ты хочешь от меня прямо сейчас? Скажи. Я сделаю. Только не смей снова уходить в этот кайф и думать, что мне на тебя похуй.

Юске долго молчал. Он смотрел в глаза Акиры, в которых плескалась та же бесконечная боль, что и в его собственной душе. Он думал о том, как они оба застряли в этом аду, как они оба не могли уйти, потому что у них не было ни сил, ни желания, ни веры в то, что где-то может быть лучше.

А потом его губы тронула слабая, горькая усмешка — не та, что была раньше, а та, что означает начало конца или начала чего-то нового.

— Хм… Либо ты попытаешься стать для меня хорошим человеком… либо я даю тебе свой ствол — я выкупил его у дилера пару недель назад на случай, если с крокодилом не выйдет, — и ты простреливаешь мою голову. Что выбираешь?

Акира замер. Полностью.

Он долго смотрел на Юске — на эту усталую, горькую усмешку, на мутные от кайфа глаза, на то, как тот спокойно предлагает ему два варианта: либо измениться, либо убить. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, в которой можно было услышать, как падает иголка.

А потом Акира медленно, очень медленно покачал головой. Его глаза были сухими, но в них плескалась та самая боль, которую он никогда не показывал.

— Ты серьёзно? — прошептал он. — Предлагаешь мне выбор: либо я становлюсь «хорошим мальчиком», либо я простреливаю тебе голову? Я не убью тебя. Никогда. Так что нет. Я не выберу второй вариант. Я выберу первый. Я попробую. Буду пытаться. Каждый день… Но если ты думаешь, что я буду терпеть твои «наслаждения жизнью» с крокодилом — ты ошибаешься. Если я увижу, что ты снова колешься, я не стану тебя уговаривать. Я просто сломаю тебе руки. Обе. Чтобы ты не мог даже шприц держать… Ты тоже будешь стараться. Ты не будешь больше пытаться сдохнуть. Не будешь больше говорить мне такие вещи…

Юске закрыл глаза. Внутри него всё ещё была та пустота, которую не могли заполнить ни слова, ни объятия. Но в этой пустоте, в этом тумане, в этом бесконечном круге боли и отчаяния, он почувствовал что-то новое. Слабое, почти незаметное, похожее на искру, которая ещё не разгорелась, но уже не погасла. Надежду. Или её тень. Или просто усталость от того, что он всё время бежал от себя. Он не знал, что будет завтра. Он не знал, сможет ли он остановиться. Но в этот момент, в этих руках, которые держали его так крепко, он позволил себе просто быть. Позволил себе не думать о том, что будет дальше. Потому что завтра — это было слишком далеко. Слишком страшно. Слишком похоже на очередную агонию. Но сегодня он был здесь. Сегодня кто-то держал его. И это было единственное, что имело значение.