「Collapse」

Юске проснулся около четырёх утра. Тело ломило, как после долгой болезни — но это было не то тупое, ноющее ощущение, а острая, режущая боль, которая грызла кости изнутри, будто их терли наждачкой. Каждый сустав горел, каждая мышца сводилась судорогой, особенно в икрах и спине. Он попытался пошевелить пальцами — и почувствовал, как по рукам пробежала ледяная дрожь, которую невозможно было остановить. Внутри разгоралась медленная, мучительная ломка — пока ещё терпимая, но уже знакомая до отвращения. Это было похоже на то, как будто всё его тело одновременно болело, замёрзло, горело и чесалось, и ни одно положение не приносило облегчения. Он лежал на боку и, и чувствовал, как по позвоночнику пробегают электрические разряды — каждый позвонок отзывался глухой, тянущей болью. Пот выступил на лбу, на шее, на ладонях — липкий, холодный, противный. Запах собственного тела казался ему чужим, гнилостным.

Он полежал несколько минут, глядя в потолок и слушая, как рядом тяжело дышит Акира — тот забылся тревожным сном только под утро, и в его дыхании слышались всхлипы, будто он плакал во сне. Юске знал: если он сейчас не встанет, не напьётся чего-то горячего, не отвлечётся, то эта ломка сожрёт его заживо.

Он сжал зубы, прикусил внутреннюю сторону щеки до крови — солёный, металлический вкус отрезвил на секунду. Потом встал. Медленно, держась за стену, потому что ноги подкашивались, а в глазах двоилось. Прошёл на кухню и включил кофемашину. Чёрный, крепкий, без сахара. Он уже забыл, когда в последний раз пил свой любимый латте с молоком — теперь нужно было что-то тяжелее, что-то, что пробьёт эту ватную пустоту внутри и сожжёт рецепторы, чтобы хоть на время забыть о зуде в костях.

Акира проснулся от звука шагов. Сел на кровати, потёр лицо — под глазами залегли тёмные круги, кожа была серой, нездоровой. И, не включая свет, пошёл на кухню. Остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку, и долго смотрел на Юске — бледного, осунувшегося, с тёмными кругами под глазами, которые уже стали перманентными, с трясущимися руками, которые он пытался спрятать в карманах толстовки.

— Четыре утра, — сказал он тихо, голос был хриплым после короткого, рваного сна. — А ты уже на ногах.

Он подошёл сзади, обнял за талию и прижался грудью к спине. Подбородок лёг на плечо. Акира вдохнул запах его кожи, смешанный с кофе, и закрыл глаза. Он чувствовал, как тело Юске бьёт мелкая дрожь, как мышцы напряжены до предела, как он изо всех сил сдерживает стон — и это зрелище одновременно успокаивало и бесило его.

— Врачи сказали, что ты в порядке. Но я видел, как ты выглядел. Бледный. Холодный. Как будто уже наполовину ушёл. — Он сильнее сжал объятия, одной рукой поглаживая живот Юске под майкой, и нащупал напряжённый, твёрдый пресс — мышцы свело судорогой, и даже прикосновение вызывало у Юске болезненный вздох.

— Опять кофе без молока. Ты себя наказываешь? Или просто хочешь, чтобы всё было как можно тяжелее?

Он слегка укусил его за шею, потом поцеловал то же место, будто извиняясь, но в этом жесте было больше собственничества, чем нежности. Его пальцы скользнули выше, к груди, и он нажал на рёбра — туда, где печень, — и Юске дёрнулся от боли, но не отстранился.

— Я не спал нормально. Всё время проверял, дышишь ли ты. Боялся, что если ты опять попробуешь уйти, я не успею.

Он развернул Юске лицом к себе, прижал спиной к столешнице и заглянул в уставшие, бледные глаза. В его собственном взгляде была странная смесь — угроза, мольба и та самая тёмная, болезненная нежность, которую он сам не умел называть. Он видел, как зрачки Юске расширены, как под глазами залегли сине-фиолетовые тени, как губы потрескались и побелели. Он видел перед собой разрушающегося человека, которого он любил так, что это любовь сама была разрушением.

— Не надо больше этого дерьма. Ни клефедрона, ни героина, ни морфина — ничего.

Он поцеловал его — медленно, глубоко, почти отчаянно, будто хотел забрать всю ломку и всю боль себе. Но Юске чувствовал в этом поцелуе не облегчение, а новое давление: Акира требовал от него жизни, которой у Юске больше не было. Он не мог дышать без наркотика, не мог думать, не мог чувствовать — только эту ледяную, выгрызающую пустоту, которая сейчас, в минуту ломки, становилась невыносимо реальной. Каждое прикосновение Акиры причиняло боль — не потому что он делал больно, а потому что даже лёгкое касание к воспалённой, истощённой коже отзывалось фантомным жжением.

Акира отстранился, но не отпустил — продолжал держать в кольце рук, и его пальцы сжимали плечи Юске так, что на коже оставались белые следы.

— Пей кофе. А потом вернёмся в кровать. Я буду держать тебя, пока не перестанет ломать.

Юске молчал. Он пил горький кофе маленькими глотками, и каждый глоток обжигал горло, потому что слизистая пересохла и потрескалась. Он чувствовал, как внутри нарастает новая волна ломки — более сильная, более глубокая: мышцы спины начали сводить судорогой, пальцы ног непроизвольно сжимались, а живот скрутило спазмом, от которого перехватило дыхание. Он прикусил губу, чтобы не застонать, и в этот момент Акира обнял его сзади, прижал к себе, и его тепло, его запах, его дыхание на шее стали единственным якорем в этом бушующем, кровавом море боли.

Но сейчас, в этих жёстких, собственнических объятиях, было странное успокоение. Не здоровое, не правильное — просто знакомое. Акира не отпускал. Ни сейчас, ни потом. И, может быть, именно это удерживало Юске на грани — не давало сорваться окончательно и побежать к заначке, которую он точно знал, где спрятал Акира. Не любовь. Не надежда. Просто кто-то, кто всё ещё держит за руку, когда мир рассыпается на осколки, и каждый осколок режет изнутри. Даже если этот кто-то сам — часть этого разрушения, его главный архитектор и главная жертва одновременно.

На следующий день Юске снова ушёл. Без объяснений, без записки — просто растворился в городе, пока Акира ещё спал до своего концерта. Он сделал это тихо, как тень: натянул джинсы, нащупал в кармане куртки заветный пакетик и бесшумно прикрыл за собой дверь. В ванной, под шум воды, он привычно перетянул вену жгутом, нашёл место — чуть выше локтевого сгиба, где кожа уже была усеяна мелкими точками, как карта звёздного неба, — и вошёл иглой. Клефедрон растекся по венам кипящей, электрической волной. Зрачки расширились. Сердце забилось так, что грудная клетка задрожала.

Он снова встретился с Аои. Милый, открытый парень, который смотрел на него без тени подозрения, не знал ни про наркотики, ни про Акиру, ни про то, что этот красивый уставший вокалист уже давно перешёл черту, за которой нормальные люди перестают пытаться. Они пили кофе, гуляли по парку, а потом оказались у Аои дома. Юске сам не понял, как это вышло. Они переспали. Это было скомканно, торопливо, без особой страсти — скорее механический акт, продиктованный отчаянием, чем настоящим желанием. Тело Юске двигалось по инерции, но он почти ничего не чувствовал: кожа Аои была чужой, запах — непривычным, и даже оргазм, если он был, прошёл мимо сознания, как слабый электрический разряд, не оставивший после себя ничего, кроме лёгкой тошноты. Юске не получил удовольствия, но получил передышку — на час, на два, пока наркотик ещё держал его в своей мягкой, ватной хватке. А потом он оделся, поцеловал Аои в щёку и вышел на улицу, где холодный ветер ударил в лицо, и он понял, что кайф начинает спадать,  внутри разрасталась знакомая, грызущая пустота, которая требовала новой дозы.

Репетиция прошла отвратительно. Менеджер заметил, что он не в форме: голос звучал глухо, с хрипотой, будто горло протёрли наждачкой; движения были заторможенными; а в середине трека Юске просто забыл строчку. Он стоял на сцене, смотрел в микрофон, но буквы плыли перед глазами, и он слышал только гул в ушах — тот самый, который всегда наступал после пика, когда организм начинал требовать новую порцию. Он извинился, сослался на усталость, но все понимали — дело не в усталости. Дело в том, что он перестал стараться. Не из лени — из внутреннего истощения, когда каждый вдох даётся с трудом, а музыка становится просто шумом, раздражающим, резким, как скрежет металла по стеклу. Его пальцы дрожали, когда он держал микрофон, и он спрятал их в карманы, чтобы никто не увидел.

Акиры не было дома весь день и весь вечер — он уехал на концерт DEMISE, и квартира встретила Юске той особенной, густой тишиной, которая бывает только в пустых помещениях, где никто не ждёт. Тишиной, в которой нет ни вопросов, ни требований, ни того тяжёлого, давящего взгляда, от которого невозможно спрятаться. И Юске почти обрадовался этому. Почти почувствовал облегчение, когда закрыл за собой дверь и понял, что может наконец выдохнуть. Никаких допросов, никаких сцен, никакой необходимости оправдываться или притворяться, что он ещё держится. Просто пустое пространство, где можно сделать то, что нужно, не оглядываясь на чужие глаза.

Он прошёл в ванную, включил свет, и тусклая лампа высветила его отражение в зеркале — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которые уже стали его постоянными спутниками. Он смотрел на себя и не узнавал. Где-то там, в глубине этих глаз, когда-то был огонь — тот самый, который заставлял его выходить на сцену, спорить о музыке, смеяться над глупыми шутками. Теперь осталась только серая, выжженная пустота.

Он привычно затянул жгут на руке, и резина впилась в кожу, перекрывая кровоток. Он нашёл вену — уже заметно пострадавшую от предыдущих инъекций, с тёмными, почти синюшными следами, но всё ещё работающую, — и ввёл новую дозу. Горячая волна прошла по телу, растекаясь по венам, как жидкое золото, смывая остатки мыслей и чувств. Где-то внутри, на задворках сознания, он знал, что это неправильно. Что это убивает его. Но это знание было таким далёким, таким неважным по сравнению с тем облегчением, которое приносила каждая новая доза. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы, как мир вокруг становится мягче, размытее, как будто он смотрит на него сквозь толщу воды.

Он вышел на кухню и принялся готовить свиной карри — почти на автомате, как делал сотни раз до этого. Руки помнили движения, нарезая овощи, обжаривая мясо, добавляя специи. Голова была пустой — той блаженной, тёплой пустотой, которая наступала после укола, когда все тревоги казались неважными, а все проблемы — далёкими и нереальными. Он чувствовал, как его уносит, как мысли становятся вязкими и медленными, и не сопротивлялся этому. Потому что это было единственное, что давало ему передышку. Единственное, что позволяло забыть о том, что его жизнь превратилась в бесконечную петлю боли.

Акира вернулся поздно. Концерт DEMISE прошёл на адреналине — свет софитов, гул толпы, громкая музыка, заглушающая все мысли. Но эйфория схлынула ещё в машине, уступив место привычной, изматывающей тревоге, которая всегда возвращалась, когда он оказывался один. Он открыл дверь, и первое, что почувствовал, — запах. Карри. Тёплый, домашний, такой знакомый. И что-то ещё — сладковато-химическое, тошнотворно знакомое, от чего у него внутри всё перевернулось.

Он закрыл дверь, скинул куртку и прошёл на кухню. Юске стоял у плиты, помешивая карри, и его рукав был небрежно задран, обнажая бледную кожу предплечья. Свежий след от укола — маленькая красная точка, окружённая синюшным ореолом. И рядом — старые, уже затянувшиеся шрамы, которые тянулись вдоль вены, как карта его медленного самоуничтожения.

Акира замер в дверях. Он чувствовал, как привычная ярость поднимается где-то глубоко, как смешивается с ужасом и беспомощностью. Он медленно подошёл, выключил плиту и развернул Юске к себе лицом, сжимая его плечи.

— Опять, — голос был тихим. — Ты опять это сделал. Пока меня не было. Ты дождался, пока я уеду, и сразу же…

Он схватил его за ворот, задрал рукав до самого плеча и посмотрел на след. Рядом с ним — старые, затянувшиеся точки. Целая коллекция, целая хронология его боли, записанная на коже.

— После Аои? — голос Акиры дрожал, и в нём слышалась та смесь ярости и отчаяния, которую он не мог сдерживать. — Ты сначала трахаешься с ним, потом проваливаешь репетицию, а потом приходишь домой и колешься?

Он сжал горло Юске — не сильно, но достаточно, чтобы тот почувствовал его пальцы на своей коже, и прижал его спиной к столешнице. Его глаза горели тёмным, безумным огнём, в котором смешались страх, злость и та бесконечная, выматывающая усталость.

— Я устал, — сказал он, и голос его сорвался на хрип. — Я устал приходить домой и видеть, как ты медленно себя убиваешь. Я устал знать, что ты был с кем-то другим, пока я был на работе. Я устал делать вид, что могу это терпеть, что я сильный, что я справлюсь.

Он поцеловал его — жёстко, наказывающе, впиваясь зубами в губу, пока не почувствовал вкус железа. Он целовал его так, будто хотел вырвать из него хоть какую-то реакцию, хоть какой-то признак жизни, который мог бы доказать, что он ещё не потерян.

— Я не дам тебе сдохнуть, — прошептал он, прижимаясь лбом к его лбу.

Юске поднял на него глаза — мутные, расслабленные, с той самой ленивой ухмылкой, которая всегда появлялась, когда вещество достигало пика. Он смотрел на Акиру, на его искажённое болью лицо, на его дрожащие руки, и чувствовал внутри ту холодную, отстранённую ярость, которая всегда приходила на смену боли. Его голос был тихим, почти небрежным, но каждое слово попало точно в цель, как пуля.

— Теперь ты понимаешь, что я чувствую, когда ты ебёшься с другими? — сказал он, и в его голосе не было злорадства — только усталая констатация факта.

У Акиры перехватило дыхание. Эта фраза, брошенная почти небрежно, под кайфом, с той ленивой, отстранённой интонацией, ударила сильнее, чем любой удар. Он замер, чувствуя, как внутри него что-то ломается, как привычная броня даёт трещину. И в этот момент Юске увидел то, что редко удавалось увидеть: растерянность. Настоящую, глубокую, пробившую его броню насквозь.

— Ты серьёзно сейчас мне это говоришь? — голос Акиры сорвался, и в нём слышалась та смесь боли и гнева, которую он не мог контролировать.

 — Ты трахаешься с каким-то Аои, колешься, а потом заявляешь, что я должен «понять твои чувства»? Ты думаешь, это равноценно? Ты думаешь, что твоя месть меня сломает? Что я буду стоять и смотреть, как ты разрушаешь себя, и думать: «Да, я заслужил это»?

Он дёрнул Юске за волосы, запрокидывая голову, и впился зубами в шею, оставляя глубокий, почти кровавый след. Но в этом жесте было больше отчаяния, чем ярости. Больше страха, чем желания причинить боль.

— Я сплю с другими, потому что ты меня отталкиваешь, — сказал он, и голос его дрожал. — Потому что ты закрываешься и молчишь неделями, и я схожу с ума от этой тишины. Я не знаю, как до тебя достучаться. Я не умею по-другому. А ты? Ты делаешь это, чтобы добить меня. Чтобы я почувствовал то же, что и ты. Чтобы я захлебнулся в той же боли, в которой ты живёшь каждый день. Это другое, Юске. Совсем другое.

Он отстранился и посмотрел ему в глаза — безумные, одержимые, полные той тёмной боли, которая всегда была его спутником.

— Но знаешь что? Мне плевать. Даже после Аои. Даже под этой хуетой. Я приму тебя. И я буду держать тебя, даже если ты будешь вырываться. Даже если будешь ненавидеть меня за это.

Юске больше ничего не сказал. Он смотрел на Акиру — на этого измученного, взбешённого, дрожащего от ярости и страха человека, — и чувствовал что-то похожее на опустошение. Не удовлетворение от мести — просто понимание, что они оба зашли слишком далеко. Что все эти измены, уколы, скандалы, секс и слёзы — это не борьба за отношения. Это агония. Медленная, мучительная, закольцованная петля, из которой нет выхода. Они оба тянули друг друга на дно, и ни один не хотел отпускать, потому что без этого страдания не было ничего.

Но он не мог остановиться. Слишком много боли, слишком много предательства, слишком много сломанных обещаний. И Акира не мог. Они были связаны не любовью — зависимостью. Той самой, которая заставляет наркомана тянуться за новой дозой, зная, что она его убивает, потому что без неё он не может жить. Они были двумя людьми на дне, которые держатся друг за друга, потому что больше не за что держаться.

Когда Акира начал стягивать с него штаны, Юске не сопротивлялся. Его тело было податливым, расслабленным, как у человека, который уже перестал бороться. Он просто достал из кармана ещё таблетки — незаметно, почти профессионально, — проглотил пару и уткнулся лицом в столешницу. Его тело обмякло, мышцы расслабились, и он перестал чувствовать что-либо вообще. Он был где-то далеко, в том тёплом, размытом пространстве, где не было ни боли, ни Акиры, ни этой бесконечной, выматывающей борьбы.

Акира заметил движение — слишком резкое, слишком знакомое. Он схватил его за волосы, запрокинул голову и увидел пустую упаковку на столе. Его глаза расширились, и внутри него всё оборвалось.

— Что ты проглотил? — голос дрогнул, и в нём слышался тот животный страх, который он не мог скрыть. — Таблетки? Опять?! Ты снова это сделал? Пока я был рядом?

Он развернул к себе лицом, встряхнул за плечи, пытаясь вернуть его в реальность. Его руки дрожали, пальцы впивались в кожу Юске, оставляя следы.

— Ты хочешь, чтобы я проснулся завтра и увидел, что ты не дышишь? Это то, чего ты добиваешься?

Он подхватил Юске на руки и понёс в спальню, почти бросил на кровать и сразу лёг сверху, придавливая всем весом, будто мог удержать его на этом свете одной лишь силой своей одержимости. Начал сильно растирать грудь, руки, хлопать по щекам, пытаясь вернуть его, пытаясь вытащить из той тёплой, манящей бездны, в которую он проваливался.

— Проснись. Не засыпай. Я здесь. Я опять тебя вытащу. Опять. Как в прошлый раз. Я не дам тебе умереть. Слышишь? Я не позволю.

Он прижался лбом к его лбу и зашептал — хрипло, сбивчиво, почти в бреду, как человек, который молится, но не знает, кому:

— Ты не уйдёшь. Не сегодня. Не так. Я не отпущу. Просто останься. Пожалуйста. Просто останься…

Юске что-то бормотал в ответ — невнятный, бессвязный бред, слова без смысла, которые вылетали из его губ, как обрывки старых плёнок. Он был где-то между сном и реальностью, в том самом пограничном состоянии, когда боль уже не чувствуется, а мысли становятся похожими на обрывки старых фотографий — размытые, нечёткие, почти нереальные. Его глаза были полуприкрыты, дыхание — поверхностное, но ровное. Он не умирал — он просто уходил в ту тёплую, безопасную пустоту, которая ждала его каждый раз, когда он принимал новую дозу.

Акира не спал всю ночь. Он лежал рядом, прижимал Юске к себе и слушал его дыхание — каждый вдох, каждый выдох, каждый почти незаметный звук. Он не молился — он давно ни во что не верил. Но в эту ночь он дал себе клятву. Самую твёрдую, самую страшную клятву в своей жизни. Если Юске выживет — он больше не прикоснётся ни к кому другому. Никогда. Пусть это ничего не исправит. Пусть это не вернёт ему доверия. Но он не даст ему ещё одного повода. Ни единого. Потому что он понял одну страшную вещь, глядя на бледное, почти прозрачное лицо человека, которого он держал в руках: он сам — причина этой медленной смерти. Каждый раз, когда он приводил в их дом другую женщину, он вырезал из Юске ещё один кусок. Каждый раз, когда он не замечал его боли, он толкал его дальше в эту пропасть. И если Юске умрёт — Акира знал, что не простит себе.

В этом не было благородства. Только страх. Только осознание того, что он своими руками подталкивает Юске к краю.

За окном начинало сереть. Где-то вдалеке пропели первые птицы, и утренний свет начал просачиваться сквозь шторы, разгоняя ночную тьму. Юске дышал ровно, его тело расслабилось в объятиях Акиры, и он выглядел почти спокойным. Акира смотрел на него и чувствовал, как внутри него медленно, но неумолимо рушится что-то последнее — та хрупкая надежда, что он сможет его спасти.