「Collapse」

На следующий день Юске не выдержал.

Он проснулся с тем же давящим чувством пустоты, что и всегда, но сегодня к нему примешивалось что-то новое — глухое, отчаянное желание хоть на несколько часов перестать быть собой. Не Юске-вокалистом, не Юске-любовником, не Юске-наркоманом — никем. Просто тёплым телом, которому кто-то улыбается. Это желание въелось в позвоночник, как холодная игла, и он знал: унять её может только одна вещь.

Он ушёл, не сказав ни слова. Доза уже была внутри — привычный ритуал в ванной, пока Акира ещё спал. Юске снял футболку, сел на край ванны и, не глядя, нашарил в кармане джинсов шприц. Пальцы дрожали — не от страха, от предвкушения. Он перетянул вену жгутом, ударил по сгибу локтя, чтобы вздулась синяя линия, и вошёл иглой — быстро, почти с наслаждением, как в единственно верную реальность.

Клефедрон растекался по венам не теплом, а кипятком: сначала обожгло локоть, потом плечо, грудь, и вдруг всё тело накрыло сухой, электрической волной, от которой волосы на затылке встали дыбом. Зрачки расширились до чёрных монет, мир дёрнулся, сжался, стал слишком ярким, слишком громким — капли воды из крана звучали как падающие камни. Юске выдохнул, и этот выдох был хриплым, гортанным, будто он освобождал из лёгких что-то давно гнилое. Сердце забилось так, что грудная клетка задрожала; он прижал ладонь к груди и почувствовал, как пульс колотится под рёбрами — бешено, неровно, с пропусками. Но вместе с этим приходило то, за чем он пришёл: вязкое, маслянистое онемение, которое обволакивало мозг, стирало острые края реальности, превращая стыд в пушистый шум, а страх — в далёкий, почти смешной голос где-то на задворках сознания.

Он сидел так несколько минут, уронив голову на руки, и слушал, как внутри него всё замедляется, растворяется, становится податливым. Теперь можно было дышать — не чувствуя, как каждый вдох царапает лёгкие. Теперь можно было выйти в мир.

Весь день он провёл в кафе с парнем по имени Аои — милым, немного растерянным, с открытой улыбкой и полным отсутствием подозрений. Юске флиртовал нагло, почти вызывающе, но за этой бравадой сидела паранойя: каждое движение Аои он сканировал на предмет угрозы, каждый его смех казался фальшивым, каждое прикосновение — слишком осторожным, чтобы быть искренним. Но наркотик сглаживал эти иглы. Он делал мир мягким и текучим, как плёнка на горячем молоке. Юске касался его руки — и чувствовал, как его собственные пальцы немеют, теряют чувствительность; он смеялся над его шутками, но в горле стоял сухой ком, и челюсти сами собой сжимались в бруксизме — так, что зубы ныли от напряжения. Он наклонялся слишком близко, вдыхал запах одеколона, и в этом запахе не было ничего родного — только холодный, химический аромат чужого тела. И всё же он напрашивался к нему домой — не потому что хотел секса, а потому что хотел тепла. Простого, незамысловатого, не отравленного многомесячной историей предательств и одержимости. Просто чтобы кто-то смотрел на него без этой тёмной, собственнической жадности во взгляде.

Но Аои отказал. Вежливо, но твёрдо. Юске не расстроился. Он поцеловал парня в щёку, вдохнул запах его одеколона ещё раз, и отпустил домой. А сам медленно побрёл обратно, чувствуя, как вещество внутри него начинает сдавать — пик прошёл, и теперь вместо эйфории приходил тягучий спад: мышцы наливались свинцом, пальцы похолодели, в висках запульсировала тупая боль. Мир снова становился резким, колючим, и каждый шаг отдавался в позвоночнике глухим ударом. На какое-то время он почти забыл, куда и зачем возвращается, — потому что обратная дорога всегда вела в одну и ту же клетку.

Акира ждал его весь день. Звонил, писал — телефон Юске молчал, выключенный с утра. К вечеру Акира уже места себе не находил: метался по квартире, курил одну за другой, ломал пластиковые стики в пальцах, не чувствуя боли. В голове крутились самые страшные картины — больница, морг, чужая постель. Он знал Юске. Знал, на что тот способен, когда уходит в себя. И от этого знания внутри всё скручивалось в тугой, болезненный узел, который душил его с каждой минутой.

Когда замок наконец щёлкнул, Акира сорвался с места мгновенно. Пересёк прихожую в два шага и прижал Юске спиной к стене, даже не дав снять обувь. Рука легла на горло — не душа, но держа крепко, сжимая дыхательное горло так, что Юске почувствовал, как хрустят хрящи, и в ушах зашумело. Второй он вцепился в светлые волосы и запрокинул голову назад. В этом движении не было ни капли нежности — только голая, звериная потребность контролировать, подчинять, вырывать правду через боль.

— Где ты был? — голос прозвучал хрипло, сорванно, в нём клокотала едва сдерживаемая ярость. — Я звонил весь день. Ты не отвечал. А теперь приходишь с этой ебаной улыбкой и запахом чужого мужика.

Он втянул воздух у самой шеи Юске и дёрнулся, как от пощёчины. Чужой парфюм. Лёгкий, сладковатый — не тот, что Юске обычно носит. И поверх него — едва уловимый химический оттенок, который Акира уже научился распознавать. Доза. Этот запах въелся в поры, в волосы, в каждую клетку — его не спутать ни с чем.

— Аои, да? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Ты с ним весь день. Флиртовал. Целовал в щёку. Напрашивался домой. Мне рассказали…

Он сильнее сжал горло, и Юске почувствовал, как в глазах темнеет, как воздух входит тонкой, свистящей струйкой, недостаточной, чтобы напитать лёгкие. Акира прижался всем телом, и его жар, его бешеный пульс передавались через одежду, давили на грудную клетку. Он заговорил тише, но от этого только опаснее — каждое слово вонзалось в барабанные перепонки:

— А ещё ты опять укололся. Я вижу по глазам. По тому, как ты расслабленно дышишь, хотя должен задыхаться от моего хвата. Я же предупреждал тебя. Я говорил, что не выдержу. А ты просто взял и сделал всё это в один день…

Акира поцеловал его — жёстко, наказывающе, впиваясь зубами в нижнюю губу, пока не почувствовал вкус железа. Боль была острой, и она выдернула Юске из наркотической полудрёмы — на секунду он увидел ясно: красный рот Акиры, тревожные зрачки, слюну на губах. Отстранился, глядя в глаза, и в его взгляде плескалась та самая безумная смесь ярости, боли и одержимости, которая всегда пугала Юске больше любых угроз. Она была невыносимой — не потому что он боялся, что Акира его убьёт, а потому что в этом взгляде он видел себя — такого же сломанного, такого же зависимого, только не от порошка, а от него, Юске.

— Раздевайся. Сейчас. Я хочу видеть все следы от сегодняшнего дня. А потом я напомню тебе, кому ты принадлежишь.

Юске попытался что-то ответить, но слова застряли в горле — их перекрыло спазмом, который шёл не от страха, а от неожиданной, резкой волны тошноты, поднявшейся из самого низа живота. Это была не обычная рвота — это был отказ организма: печень, почки, желудок — все внутренности вдруг взбунтовались против наркотика, которую он влил в себя утром. Он оттолкнул Акиру, даже не рассчитав силы, и бросился в ванную. Упал на колени перед унитазом, и его вывернуло — мучительно, с судорогами, которые прокатывались по телу одна за другой, выкручивая мышцы, как мокрое полотенце. Каждая рвотная волна сопровождалась режущей болью в правом подреберье — печень отзывалась глухим, ноющим спазмом. Он хватал воздух ртом, но вместо воздуха выходила только жёлтая, горькая слизь, и в ней уже не было остатков пищи — только чистая желчь, которую организм выплёвывал, как яд.

Акира влетел следом. Увидел, как Юске скрючился на полу, как его плечи ходят ходуном от рвотных спазмов, как по лицу текут слёзы и пот, смешиваясь с желчью. На секунду он замер — и эта заминка была страшнее любых криков. Потом рухнул рядом, обхватил его за плечи, удерживая, чтобы тот не ударился головой о кафель. Пальцы впились в кожу так, что останутся синяки.

— Дыши, сука, дыши, — повторял он снова и снова, и в голосе звенел откровенный, животный страх. — Не смей отключаться. Слышишь меня? Не смей!

Когда рвота немного утихла, он прижал Юске спиной к своей груди, крепко обхватив руками, и почувствовал, как тело парня обмякает — слишком быстро, слишком безвольно. Мышцы Юске стали дряблыми, кожа — ледяной и липкой от холодного пота. Пульс прощупывался слабо, нитевидно, с перебоями — сердце то замирало на пару секунд, то билось в аритмичном галопе.

— Передозировка… — выдохнул Акира, и это слово обожгло ему горло, как кислота.

Он вынес Юске из ванной на руках, уложил на диван и начал растирать ему грудь, руки, плечи — грубо, быстро, пытаясь разогнать кровь. Лицо его было белым, губы дрожали, а пальцы, когда он касался запястья Юске, были холоднее, чем у самого умирающего.

— Не закрывай глаза. Смотри на меня. Дыши.

Но Юске уже не слышал. Его сознание плыло где-то далеко — в мире, где не было ни боли, ни ломки, ни Акиры, ни его самого. Только размытые образы: лицо Аои, мягкий свет кафе, мамина улыбка из далёкого детства. Он не заметил, как провалился в темноту, но перед этим услышал собственный голос — не снаружи, а внутри: «Так и должно быть. Ты не хотел возвращаться. Останься здесь». И он почти согласился.

Акира почувствовал, как тело в его руках обмякло окончательно. Пульс был — слабый, нитевидный, но был. Дыхание — поверхностное, едва уловимое, с хрипами, будто лёгкие наполнены водой. Он набрал скорую, сбивчиво диктуя адрес, и голос его срывался. А потом просто сидел на полу, прижимая Юске к себе, и шептал, как в бреду:

— Не смей уходить. Не после всего. Слышишь?

Медики приехали быстро. Осмотрели, сделали укол — что-то, что мгновенно сняло остроту, но не убрало тяжесть в груди и муть в голове. Привели в чувство. Предложили госпитализацию — Акира уже готов был согласиться за него, но Юске, едва придя в себя, мотнул головой. Голос был слабым, но твёрдым:

— Не надо. Я в порядке. Просто… перебрал немного.

Он врал. Он знал, что врал. И Акира знал. Врач недоверчиво посмотрел на обоих — на бледного, дрожащего парня, у которого руки тряслись так, что он не мог удержать стакан с водой, и на его мрачного спутника, который держал его за руку так, будто боялся, что тот исчезнет, — но в итоге пожал плечами. Формально пациент был в сознании и имел право отказаться. Он оставил рекомендации, предупредил, что при повторном приступе нужно будет вызывать снова, и ушёл.

Дверь закрылась. В квартире снова стало тихо.