「Collapse」

Когда они вошли в квартиру, Юске сразу направился в спальню, даже не взглянув на Акиру. Его движения были механическими, отточенными — стянул толстовку через голову, бросил на стул, провёл рукой по волосам. И замер. Прямо посреди комнаты, как вкопанный, ещё до того, как его сознание успело обработать сигнал. Запах. Он витал в воздухе — сладковато-пряный, приторный, липкий, как сироп, который оставляет после себя дешёвые духи. Чужой. Женский. Слишком отчётливый, чтобы можно было списать на случайность.

Юске застыл, и на мгновение ему показалось, что сердце пропустило удар. Не от боли — от той особенной, выматывающей усталости, которая приходит, когда понимаешь, что ничего не изменилось. Что все обещания, все эти месяцы «попыток», вся та хрупкая, почти невесомая надежда, которую он позволил себе поселить где-то глубоко внутри, — просто декорация.

Он медленно опустился на край кровати, взял подушку и поднёс к лицу. Запах был свежим — вчерашним, ещё не выветрившимся. С ним смешивался едва уловимый аромат алкоголя и чужого парфюма, слишком навязчивого, слишком сладкого, чтобы быть случайным. Юске сидел так несколько долгих секунд — неподвижно, с подушкой в руках, и вдыхал этот запах, как будто пытался убедить себя, что это правда. Что его снова предали. Что он снова поверил, снова позволил себе расслабиться, и снова получил удар в спину. И самое страшное — он этого ждал. Где-то на задворках сознания, там, где жила та тёмная, циничная часть его личности, всегда была уверенность: Акира не умеет быть верным. Он просто не создан для этого. И каждый раз, когда Юске позволял себе забыть об этом, жизнь напоминала ему о реальности.

Акира вошёл следом и остановился в дверях. Он всё понял сразу — по тому, как Юске замер, по тому, как его плечи опустились, по тому, как он прижимал подушку к лицу, будто пытаясь спрятаться от мира. Акира не пытался скрыть, не пытался оправдаться заранее. Наоборот — прислонился плечом к косяку и несколько секунд просто смотрел, давая Юске время осознать, давая себе время собраться с мыслями. Он знал, что этот момент настанет. Знал, что Юске почувствует, — у него всегда был нюх на такие вещи. И Акира готовился к этому разговору всё утро, но слова всё равно не находились.

— Ты быстро заметил, — сказал он наконец. Голос был низким, почти равнодушным, но в нём сквозила та самая хрипотца, которая всегда появлялась, когда он нервничал. Когда внутри него закипала та тёмная, липкая смесь вины и агрессии, которая заставляла его нападать первым, чтобы не пришлось защищаться.

Он прошёл в комнату и закрыл за собой дверь — медленно, с тихим щелчком, который прозвучал как задвижка на клетке. Подошёл к кровати, остановился прямо перед Юске.

— Вчера. Пока тебя не было. Она была здесь пару часов. Выпили, поговорили… потом она ушла. Ничего особенного…

Он говорил это спокойно, почти буднично. Но в глазах уже разгорался знакомый тёмный огонь — смесь вины и агрессии, которая всегда заставляла его нападать первым, чтобы не пришлось защищаться. Он видел, как лицо Юске становится всё более непроницаемым, как его глаза стекленеют, превращаясь в ту самую пустоту, которую Акира боялся больше всего. И это раздражало его до дрожи.

— Не надо делать такое лицо, — сказал он, и в его голосе прорезалась сталь. — Ты знал, что я не монах. Я тебе никогда не врал. Я говорил тебе, что не умею иначе. Что я срываюсь, когда ты закрываешься. Что мне нужно что-то, чтобы не сойти с ума от этой тишины, в которой ты живёшь.

Он наклонился ближе, почти касаясь губами его губ, и прошептал, и в этом шёпоте слышалась та самая одержимая смесь нежности и жестокости, которая всегда пугала Юске:

— Я не собираюсь извиняться. Но и врать не буду. Она ничего не значит. Просто тело. Просто чтобы не сойти с ума, пока ты сидишь рядом, но смотришь сквозь меня, как будто я призрак. Как будто я уже не существую для тебя.

Он поцеловал его — жёстко, требовательно, будто пытался стереть с его губ невысказанные обвинения, будто хотел заставить его чувствовать хоть что-то, кроме этой ледяной пустоты. Но Юске не ответил. Его губы остались холодными и безжизненными — как у человека, который уже давно перестал верить в тепло.

Он медленно оттолкнул Акиру — без агрессии, почти невесомо, но с той решимостью, которая бывает у людей, уже принявших решение.

Поднялся с кровати, прошёл к шкафу и молча надел белую рубашку, застёгивая пуговицы медленно, как будто это был ритуал, который требовал сосредоточенности. Двигался он спокойно, даже слишком спокойно — так двигаются люди, которые уже перестали бороться и просто плывут по течению, позволяя происходить тому, что должно произойти. Прошёл в гостиную, достал из ящика пачку сигарет и закурил, стоя у окна. Он давно перешёл с электронок на обычные — нужно было что-то потяжелее, что-то, что могло бы заглушить тот внутренний шум, который не прекращался ни на минуту.

Акира стоял в дверях гостиной и смотрел, как Юске курит у окна. Этот молчаливый, отстранённый профиль, эта прямая спина, эти пальцы, сжимающие сигарету, — всё это действовало на него хуже любого крика, хуже любых обвинений. Потому что крик он мог бы пережить. Крик был эмоцией, а эмоции он умел переводить в конфликт, в борьбу, в ту привычную игру, где он всегда знал свою роль. Но эта тишина, эта ледяная, непроницаемая стена, которую Юске возводил вокруг себя, — она была страшнее всего. Она означала, что ему уже всё равно. Что он больше не будет бороться. Что он просто принял тот факт, что Акира такой, какой есть, и перестал ждать чего-то другого.

Он подошёл сзади, обнял за талию, прижался грудью к спине. Его дыхание было горячим, но Юске не вздрогнул — просто продолжал курить, глядя в окно.

— Опять молчишь, — сказал Акира в затылок, и в его голосе прорезалась та самая горечь, которую он сам не умел объяснить. — И опять куришь эту хуйню. Я знал, что ты почувствуешь. Я не хотел прятать. Не хотел врать. Я думал, лучше сказать тебе самому, чем ты найдёшь это случайно.

Он говорил в затылок, почти зарываясь лицом в волосы, и в его голосе дрожала та смесь отчаяния и злости, которую он не мог сдерживать.

— Я пытался. Правда пытался. Но когда ты закрываешься, когда молчишь неделями и смотришь сквозь меня, когда я вижу, что ты медленно гаснешь, и не могу до тебя достучаться, — мне сносит крышу. Я не знаю, как быть с этим по-другому. Я не умею. Я хочу научиться, но ты не даёшь мне времени. Ты просто уходишь в себя, и я теряю тебя снова и снова.

Он развернул Юске к себе лицом и прижал спиной к подоконнику, нависая сверху. Взял его лицо в ладони — грубо, но почти с отчаянием, как будто боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку.

— Я не говорю, что это правильно. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что я ублюдок. Но я не могу быть один, Юске. А ты не даёшь мне себя полностью. Ты всегда где-то далеко — в своей голове, в своей боли, в своей пустоте.

Юске молчал. Он смотрел не на Акиру — сквозь него. В окно. На серое небо и мокрые крыши, на далёкие силуэты домов, которые казались такими же холодными и безжизненными, как он сам. Затянулся, выдохнул дым в сторону и прищурился, будто разглядывал что-то далёкое и неважное. Каждое слово Акиры падало в пустоту, не находя отклика.

Акира сжал его в объятиях сильнее, пытаясь вернуть его взгляд, пытаясь пробить эту стену, которую Юске возводил вокруг себя с каждой минутой их молчания.

— Не молчи, — сказал он, и в его голосе звучала почти мольба. — Скажи, что ненавидишь меня. Скажи, что я ублюдок. Скажи, что хочешь уйти. Но не молчи. Я не выдерживаю, когда ты вот так…

Юске мягко, но решительно отстранил его руку и вышел из гостиной. Прошёл в ванную, закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор — тихий, неумолимый, отрезающий их друг от друга.

Акира остался в гостиной. Он слышал, как зашумела вода, потом наступила тишина — слишком долгая, слишком плотная, чтобы быть нормальной. Он знал эту тишину. Она была густой, вязкой, как патока, и от неё у него всегда начинало ныть под ложечкой, как от предчувствия беды. Он подошёл к двери ванной, прислушался. Ни звука. Только тихое позвякивание — что-то металлическое упало в мусорное ведро. И этот звук, этот маленький, почти незаметный звук, ударил его сильнее любого крика.

Когда Юске вышел, он уже опустил рукава рубашки до запястий — длинные, белые, скрывающие то, что он не хотел показывать. Прошёл в гостиную и сел на диван, глубоко вздыхая, будто после тяжёлой работы. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли тени — такие глубокие, что казалось, они уходят в самую душу. Акира подошёл, встал напротив и, не спрашивая разрешения, схватил его за запястье. Задрал рукав. Свежий след от укола — маленькая красная точка, окружённая бледной, почти синюшной кожей. И рядом — старые, едва заметные точки, которые он раньше не видел. Целая карта его медленного саморазрушения.

— Что это? — голос Акиры упал до шёпота, но в нём уже клокотала ярость — та самая, которая всегда приходила на смену страху. Он сильнее сжал запястье, притягивая Юске к себе. Сел рядом на диван, почти вдавливая его в спинку, и заглянул в глаза, в которых не было ни страха, ни вины — только та пустота, которая теперь стала их постоянным спутником.

— Ты раньше чуть не сдох от таблеток, а теперь ещё и это? Что ты себе вколол? Говори. Сейчас же. Я не буду стоять и смотреть, как ты себя убиваешь.

Юске молчал. Его глаза были пустыми, как у человека, который уже перестал искать смысл в происходящем. Дыхание — ровным, почти спокойным, как у того, кто уже принял решение и больше не боится. Он не вырывался. Просто сидел, позволяя Акире держать себя за руку, и смотрел куда-то в стену, где не было ничего, что могло бы его задержать.

Акира взял его за подбородок и заставил повернуть голову. В его собственных глазах плескалась настоящая, глубокая мука — не раскаяние, а тот животный страх потери, который всегда был его слабостью.

— Посмотри на меня. Я не собираюсь делать вид, что не вижу. Но я не позволю тебе делать это втихую. Слышишь? Я не позволю.

Он наклонился и поцеловал его — жёстко, почти до боли, как будто хотел вырвать из него хоть какую-то реакцию. Потом отстранился и заглянул в глаза, всё ещё сжимая его подбородок.

— Скажи, что ты вколол. Сейчас. Я не отпущу, пока не ответишь.

Юске тяжело вздохнул и откинулся на спинку дивана. Взгляд — пустой, направленный куда-то в потолок, где не было ни ответов, ни надежды. Он молчал почти минуту, и в этой тишине Акира слышал, как его собственное сердце колотится где-то в горле. А потом Юске произнёс ровным, почти безразличным тоном, как будто речь шла о погоде:

— Клефедрон.

Пауза. Тишина стала гуще, тяжелее. Юске чуть усмехнулся — не весело, а скорее горько, как усмехаются люди, которым больше нечего терять.

— Ничего особенного. Просто чуть притупляет. Жить становится… легче...

Акира замер. На его лице медленно, как трещина по стеклу, расползлось осознание. Клефедрон. Та самая дрянь, от которой поражаются легкие, сердце, мозг, и в целом вся психика. Он смотрел на Юске, и мир вокруг сужался до одной точки — до этого спокойного, почти расслабленного лица, до этой бледной кожи, до этих глаз, в которых не было ни страха, ни сожаления.

— Клефедрон? — повторил он шёпотом. А потом голос сорвался в рык, и в этом рыке было столько боли и ужаса, сколько он не испытывал даже в ту ночь, когда нашёл его без сознания на кровати.

— Ты, сука, колешь себе эту дрянь?!

Он схватил Юске за ворот рубашки и дёрнул к себе так, что тот почти упал ему на грудь. Пальцы дрожали — не от слабости, от ярости и ужаса, скрутившихся в тугой узел под рёбрами.

— «Ничего особенного»? «Притупляет»? Ты совсем спятил?! Эта хуйня жрёт тебя изнутри! Сердце, мозг — она сжирает всё, к чему прикасается! А ты сидишь и говоришь, что «жить становится легче»?!

Он тряс его за ворот, но Юске даже не пытался вырваться — просто висел в его руках, как тряпичная кукла, и смотрел куда-то сквозь него, в ту точку, где заканчивалась боль.

— Ты хочешь сдохнуть? По-настоящему? Хочешь, чтобы я через пару месяцев нашёл тебя мёртвым?! — голос Акиры сорвался, дал трещину, и в этой трещине был не гнев — чистый, животный страх, который он не мог контролировать.

— Я вытащил тебя из таблеток, а ты теперь колешь эту отраву?! Что с тобой происходит, Юске?! Почему ты не хочешь жить?!

Он резко притянул Юске к себе и обнял — сильно, почти до хруста, зарываясь лицом в его шею. Руки ходили ходуном. Он не помнил, когда в последний раз так боялся — так, что внутри всё сжималось до размера точки, за которой уже нет ничего.

— Не смей. Не смей прятаться в ванной и колоть эту херню, когда я рядом. Не смей умирать у меня на глазах. Я не позволю тебе себя убивать. Не позволю.

Он отстранился ровно настолько, чтобы взять Юске за лицо обеими ладонями, и заглянул в глаза, в которых не было ничего, кроме серой, бесконечной пустоты. Его собственные были красными, воспалёнными — то ли от злости, то ли от слёз, которые он отказывался выпускать.

— Отдай всё, что у тебя есть. Сейчас. Все шприцы, все дозы — всё. Я выкину. А если попробуешь ещё раз — привяжу к кровати и буду держать, пока не перестанешь хотеть это.

Юске выслушал всё это с тем же пустым, почти сонным выражением лица. Его глаза смотрели куда-то вдаль, туда, где не было ни Акиры, ни этой комнаты, ни всего этого бесконечного, выматывающего спектакля. А потом он чуть усмехнулся — невесело, горько, с оттенком той самой усталости, которая уже давно перешла в фатализм.

— Только заметил… — проговорил он тихо, почти лениво, и его голос звучал как шёпот человека, который уже перестал бояться тишины.

— Если бы я не сказал, ты бы так и не узнал. Героин. Морфин. Бутират. Много чего перепробовал. Но, как видишь, я жив и здоров.

Он выдохнул и чуть расслабился — вещество начинало действовать, растекаясь по венам тем самым притупляющим теплом, которое делало его существование сносным. Взгляд стал ещё более отстранённым, как будто комната вокруг потеряла чёткость, превратившись в размытое пятно.

— Я видел многое, что ты делал, — продолжил он, и в его голосе не было обвинения — только констатация факта. — Даже когда я был дома. Но не говорил тебе. А сам… уходил в это. — Он неопределённо повёл рукой, будто обводя невидимые шприцы на столе.

— Потому что смысла всё равно не вижу. Так почему бы не прожить остатки жизни на полную? Как хочется…

Он не говорил это с вызовом. Не пытался ранить. Просто констатировал факт. И от этого Акире стало ещё страшнее. Потому что когда человек перестаёт бороться, когда он принимает свою гибель как должное, — его уже невозможно спасти обычными словами.

Акира слушал, и каждое новое название падало в тишину. Героин. Морфин. Бутират. Клефедрон. Полный набор человека, который уже давно махнул на себя рукой. И самое жуткое — он, Акира, был рядом всё это время и ничего не замечал. Он думал, что контролирует ситуацию, что видит Юске насквозь, что знает каждую его мысль. А на самом деле — он не знал ничего. Он не знал, что тот колется. Не знал, сколько это длится. Не знал, насколько близок к краю.

— Ты… — голос сорвался, дал трещину, и в этой трещине был не гнев — чистый, животный ужас перед тем, что он мог потерять.

— Ты серьёзно сейчас мне это говоришь? Перепробовал всё это и думаешь, что «жив и здоров»?!

Он снова схватил его за ворот, но уже не тряс — просто держал, будто боялся, что Юске рассыплется у него в руках на части.

— Ты видел, как я трахаю других, и вместо того, чтобы сказать хоть слово — шёл колоться?! Чтобы «прожить остатки жизни на полную»?! Ты совсем ебанулся, Юске?! Ты знаешь, что я бы остановился, если бы ты сказал?! Что я бы попытался стать лучше, если бы ты дал мне шанс?!

Он прижал его к себе, обхватывая руками так крепко, что у самого костяшки побелели. Дышал тяжело, рвано, как загнанный зверь, который не знает, как спасти свою добычу.

— Я не хочу, чтобы ты «проживал остатки». Я хочу, чтобы ты жил. Со мной. Даже если тебе хреново. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если видишь во мне только ублюдка, который тебя предаёт. Я хочу, чтобы ты был рядом.

Он снова взял его за лицо, заставляя смотреть в глаза, и в его взгляде была та самая тёмная, одержимая уверенность, которая всегда пугала и завораживала одновременно.

— Если я узнаю, что ты хоть раз ещё вколол себе что-то, — я тебя запру. Привяжу к кровати. Буду сидеть рядом двадцать четыре часа в сутки.

Он поцеловал его — жёстко, почти кусая, — и прижался лбом ко лбу.

— Даже если хочешь сдохнуть. Даже если думаешь, что в жизни нет смысла. Я не дам тебе уйти. Пожалуйста… не смей больше ничего колоть. Я не выдержу, если ты начнёшь гнить заживо у меня на глазах…

Юске ничего не ответил.

Он сидел в кольце рук Акиры — неподвижный, податливый. Он смотрел куда-то сквозь Акиру, сквозь стену, сквозь этот мир, в котором не осталось ничего, что могло бы его удержать. И Акира чувствовал это каждой клеткой своего тела — эту ледяную, бездонную пустоту, которая разверзалась между ними, как трещина в земле после землетрясения.

Он не плакал. Не кричал. Не обвинял. Просто молчал, потому что говорить было не о чем. Акира мог трясти его, угрожать, запирать — это ничего не меняло. Юске уже давно принял тот факт, что его жизнь — это не прямая, ведущая куда-то вперёд, а замкнутый круг. И в этом круге было только два постоянных элемента: он сам и Акира. Только они двое, запертые в этой комнате, в этой бесконечной петле боли и предательства, из которой не было выхода.

Акира не отпускал его. Он сидел, прижимая к себе холодное, безвольное тело, и чувствовал, как внутри него медленно, но неумолимо рушится что-то последнее — та хрупкая надежда, что он сможет его спасти. Потому что он не знал, как бороться с пустотой. Он умел бороться только с теми, кто сопротивлялся. А Юске больше не сопротивлялся. Он просто лежал в его руках и ждал, когда всё закончится.

И Акира понимал: если он сейчас отпустит, если ослабит хватку хотя бы на секунду, — Юске исчезнет. Навсегда. И тогда ему останется только сидеть в этой комнате и смотреть, как мир рушится вокруг него, не в силах ничего изменить. И он не знал, что страшнее — видеть, как Юске медленно умирает у него на глазах, или знать, что он сам — причина этой смерти.