「Collapse」

Юске слабо улыбнулся — той самой кривой, почти невидящей улыбкой, которая появлялась на его лице всякий раз, когда вещество достигало пика и мир вокруг переставал существовать. Его голос, тихий и хриплый, как шёпот умирающего, прозвучал в тишине комнаты, обволакивая Акиру странной, почти интимной интонацией, от которой по спине пробежал холод:

— Твоё удушье руками… напоминает мне собачий кайф… Можешь ещё, пожалуйста, меня подушить?..

Акира замер. Его зрачки расширились, дыхание на секунду остановилось. Он долго, очень долго смотрел в эти полуприкрытые, мутные глаза, в которых не было ни страха, ни сомнения, — только та самая пустота, которая стала их постоянным спутником. И внутри него что-то медленно, неотвратимо останавливалось, как механизм, который наконец сломался после долгой и изнурительной работы. Он смотрел на Юске и не узнавал его — или узнавал слишком хорошо, до мельчайших деталей, до последней черты, за которой начиналось безумие.

— Подушить? — повторил он шёпотом, и голос его дрогнул.

Он медленно перевернулся, полностью навалившись на Юске всем телом, чувствуя под собой его кости, его слабое, почти невесомое тело. Его рука сама собой обхватила тонкую шею, пальцы легли точно на сонные артерии — туда, где под бледной кожей бился слабый, неровный пульс. Он не сжимал пока — просто держал, ощущая, как жизнь пульсирует под его пальцами, как тепло разливается по его ладони, как этот слабый, почти угасающий ритм постепенно замедляется.

— Ты совсем ебанутый, — прошептал он в губы, и в его голосе слышалась та смесь ужаса и отчаяния, которую он не мог контролировать.  Он чуть сильнее надавил — ровно настолько, чтобы Юске почувствовал давление, но ещё мог дышать. Он видел, как его зрачки расширяются от нехватки кислорода, как его губы чуть приоткрываются, как по его телу пробегает лёгкая дрожь.

— Хорошо… — выдохнул он, и в этом выдохе было столько боли, сколько он не испытывал никогда. — Раз ты так просишь… Раз ты хочешь…

Он наклонился и поцеловал его — медленно, почти болезненно, как будто пробовал на вкус каждую секунду, которая у них оставалась. Его губы были горячими, сухими, и он водил ими по губам Юске, словно пытался запомнить их форму, их тепло, их трещины. Поцелуй был долгим, глубоким, полным той отчаянной нежности, которую он никогда не умел показывать иначе — только через прикосновения, только через боль, только через эту бесконечную, изматывающую близость.

Его руки скользнули под футболку Юске, и он начал стягивать её — медленно, почти ритуально, чувствуя, как ткань скользит по бледной, влажной от пота коже. Он видел каждую язву, каждый след от уколов, каждую вену, которая вздувалась под тонкой кожей. Он провёл ладонью по его груди, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце — слабо, неровно, но всё ещё живое.

Он снял с себя футболку, потом штаны — быстро, почти нетерпеливо, но в каждом движении была та же отчаянная нежность, которая всегда была его проклятием. Он хотел чувствовать его кожу, хотел ощущать каждую клетку его тела, хотел запомнить то, как он выглядит, когда он ещё дышит. Он снова наклонился, покрывая поцелуями его шею, ключицы, грудь — туда, где сердце билось всё слабее, где кожа была самой тонкой, где можно было почувствовать жизнь. Его губы были горячими, и он оставлял влажные следы на бледной коже, как будто пытался согреть её собой, как будто мог остановить то, что уже было неизбежно.

Он вошёл в него медленно, плавно, без той привычной грубости, которая всегда была их способом говорить. Он чувствовал, как тело Юске принимает его — горячее, влажное, живое, — и внутри него смешались боль, любовь и та страшная, неотвратимая тревога. Он начал двигаться — глубоко, почти мучительно медленно, глядя прямо в глаза, в которых уже начинала затухать жизнь. Каждое его движение было как обещание «я тебя люблю», которое он не умел говорить словами.

А потом его пальцы легли на тонкую шею. Сначала просто держали, ощущая, как под кожей бьётся слабый, неровный пульс. Потом начали сжиматься — медленно, постепенно, в такт его движениям внутри. Он чувствовал, как тело Юске реагирует на каждое его прикосновение, как его дыхание становится всё более поверхностным, как его глаза начинают стекленеть. Это было то, о чём его просили. Это было то, что он должен был сделать — не для себя, а для него.

— Вот так? — прошептал он, и его дыхание было горячим, тяжёлым, обжигающим кожу. Пальцы на шее сжимались всё сильнее с каждым движением, перекрывая кислород, заставляя голову кружиться, а перед глазами плыли тёмные пятна. Акира наклонился ближе, почти касаясь губами.

Он чуть ослабил хватку на пару секунд, давая Юске вдохнуть, и снова сжал — сильнее, перекрывая дыхание почти полностью. Он чувствовал, как его тело реагирует на каждое движение, как его сердце бьётся в унисон с его собственным, как его пульс постепенно замедляется.

— Давай… — прошептал Юске, и его голос был едва слышен, как шёпот ветра в пустом доме. — Давай… ещё немного…

Сердце билось всё медленнее — каждый удар был как последний, каждый вдох — как прощание. Ещё один толчок — и кровообращение нарушилось: нехватка кислорода, действие вещества, общая слабость организма, который уже не мог бороться.

— Ещё немного… — прошептал Юске, и его губы тронула та же слабая, почти блаженная улыбка.

Его пальцы чуть дрогнули, в глазах потемнело, руки похолодели, и он перестал чувствовать своё тело. Только голос Акиры, доносящийся откуда-то издалека, и та тёплая, манящая пустота, которая ждала его с самого начала.

— Давай… немного… осталось… — прошептал он, и это были его последние слова.

Последний слабый удар сердца — и Юске перестал дышать. Тело обмякло полностью, став невесомым в руках Акиры, как будто из него вынули всё, что держало его на этом свете. Он не просто так попросил об этом. Это был его последний ход. Его выход. Его способ уйти из этой бесконечной, выматывающей петли, которая тянулась уже слишком долго. Он знал, что Акира не откажет ему. Знал, что тот сделает всё, что он попросит, — даже если это будет убийство. И он использовал это знание, чтобы наконец обрести покой.

Акира почувствовал, как тело под ним вдруг стало совсем вялым, как мышцы расслабились, как грудь перестала подниматься. Сердца больше не было слышно. Только тишина. Густая, мёртвая тишина, которая заполнила всё пространство.

— Юске?

Он замер на секунду, всё ещё глубоко внутри, всё ещё сжимая шею. А потом понял. Понял, что пальцы больше не чувствуют пульса. Что его дыхание не смешивается с его дыханием. Что под ним — не живой человек, а только тело.

— Нет… Нет, нет, нет…

Он резко убрал руку с горла и начал трясти Юске за плечи, как будто мог вернуть его обратно, как будто это была просто ещё одна из тех доз, из которых он вытаскивал его снова и снова.

— Юске! Очнись!

Прижал ухо к груди — тишина. Полная, абсолютная тишина, в которой не было даже того слабого, нитевидного пульса, который он всегда находил.

— Ты просил… ты сам просил… — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — А теперь что?! Умер?! Ты правда ушёл?! Через мои руки?!

Он начал делать искусственное дыхание — зажал нос, сильно вдохнул воздух в лёгкие, потом ещё раз. Он чувствовал, как воздух входит в чужое тело, как грудь поднимается, но не опускается сама. Навалился и начал давить на грудину — раз, два, три, четыре, сильнее, до слабого хруста рёбер, чувствуя, как кости чуть ли не ломаются под его руками.

— Дыши! Дыши, я сказал!!! — слёзы текли по его лицу, руки дрожали, но он не останавливался.

Он снова вдохнул воздух в неподвижные губы, чувствуя их холод, их безжизненность, и продолжил компрессию — яростно, отчаянно, как будто мог выбить из этого тела жизнь, как будто мог силой вернуть его обратно.

— Я же сказал, что не убью тебя! Я же сказал, что лучше привяжу, лучше сломаю, но не дам уйти! А ты… ты сам попросил! Ты сам попросил меня об этом!

Он продолжал реанимацию — рот в рот, сильные нажатия на грудь, снова и снова. Его руки были в синяках от разбитых костяшек, лицо мокрое от слёз, которые он не замечал. Он не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Время потеряло смысл, растворилось в этой бесконечной, отчаянной борьбе за жизнь, которая уже ушла.

— Вернись… — уже почти шептал он, голос его был надорванным, сломленным, как у человека, который потерял всё. — Вернись, пожалуйста… Я сделаю всё… Я стану лучше… Я перестану быть тем мудаком, которым был… Я не буду больше никого приводить… Только дыши… Только не уходи от меня… Я не выдержу… Я не смогу без тебя…

Он не останавливался. Даже когда руки начали неметь. Даже когда в голове стучало только одно слово, которое он повторял снова и снова, как молитву, как заклинание, в которое уже не верил. Он давил на грудь, вдыхал воздух в мёртвые лёгкие, и надеялся — отчаянно, безнадёжно, как человек, который цепляется за последнюю соломинку в бушующем море.

Но Юске не вернулся.

Акира продолжал давить на грудь ещё несколько минут. Раз за разом. Сильнее. До того момента, когда его собственные мышцы отказались подчиняться, и он просто рухнул на неподвижное тело.

— Дыши… дыши… — шептал он, уже почти без голоса, чувствуя, как каждое слово даётся ему с трудом.

Но тело под ним оставалось неподвижным. Тепло медленно уходило, как вода из треснувшего сосуда, оставляя только холод и пустоту. Глаза Юске были полуприкрыты — те самые, которые только что смотрели на него с лёгкой, горькой усмешкой. Губы слегка приоткрыты — те самые, которые только что шептали «давай… ещё немного…». Кожа — бледная, почти прозрачная, как у человека, который уже давно ушёл, даже когда его тело ещё было здесь.

Акира наконец остановился. Он смотрел на Юске, на его лицо, на которое медленно опускалась тень смерти, и не мог поверить в то, что произошло.

— Юске?

Он медленно провёл ладонью по бледному лицу, и закрыл ему глаза. Потом прижался лбом к его холодеющему лбу, чувствуя, как тепло уходит из этой кожи, как мир вокруг становится пустым и бессмысленным.

Тишина. Полная, мёртвая тишина, в которой не было ничего, кроме его собственного сломленного дыхания и далёкого гула машин за окном.

Он тихо, почти беззвучно засмеялся. Смех был страшным — сломанным, истеричным, как у человека, который перестал различать грань между реальностью и безумием.

— Наркоманская ловушка… — пробормотал он, гладя холодную щёку. — Ты меня переиграл. Ты знал, что я люблю тебя настолько, что готов убить тебя, если ты попросишь. И ты попросил. Ты ушёл через мои руки.

Он лёг рядом, крепко прижав к себе уже остывающее тело. Обхватил его руками и ногами, как делал всегда, — будто всё ещё мог защитить, будто тепло его тела могло вернуть его обратно. Он чувствовал, как холод проникает в его кости, как тело Юске становится всё более тяжёлым, как будто оно постепенно превращается в камень.

Он поцеловал холодный лоб, потом закрытые глаза, потом губы, которые уже не отвечали на его прикосновения. Вкус смерти был солёным и горьким. Он крепче прижал к себе безжизненное тело, зарываясь лицом в шею, где ещё совсем недавно бился пульс, где ещё чувствовалось тепло, где ещё была жизнь. А теперь — только холод и тишина.

— Я тебя люблю…

Он не знал, что будет дальше. Его ждал суд? Тюрьма? Психиатрическая больница? Ему было всё равно. Потому что без Юске мир потерял цвет, звук, смысл. Осталась только эта пустота, которая постепенно заполняла его изнутри.

Он закрыл глаза и в последний раз позволил себе вспомнить те редкие моменты, когда Юске улыбался по-настоящему — светло, открыто, без той горькой усмешки, которая стала его маской. Когда они сидели на крыше, смотрели на ночную Осаку и смеялись над глупыми шутками. Когда Юске впервые сказал ему «только не срись со мной из-за битов, принцесса» — не как приговор, а как обещание. Когда он верил, что они смогут быть счастливы.

Эти моменты были слишком короткими. Слишком редкими. Но они были. И теперь они стали его проклятием — потому что он помнил, как было хорошо, и знал, что никогда не сможет вернуть это. Он помнил, как Юске звучал, когда смеялся, как пахли его волосы, как он смотрел на него до того, как всё сломалось. 

В комнате стало очень тихо. Только сломанное дыхание Акиры и мёртвая тишина того, кого он так одержимо любил. Того, кто загнал его в ловушку и ушёл — сам, добровольно, через его собственные руки. Он лежал рядом с человеком, которого только что убил, и чувствовал, как внутри него медленно умирает всё, что когда-то было живым. Потому что без Юске он не знал, кто он. Потому что без Юске он был просто тенью, которая доживает свои последние дни в этой комнате, где пахнет смертью и отчаянием. И он знал, что никогда не сможет уйти отсюда. Потому что Юске был его домом. И дом рухнул. Вместе с ним.

「КОНЕЦ」