「Collapse」

А потом случилось то, чего Акира не ожидал. Он стоял в пустом коридоре, всё ещё ощущая на лбу тепло от того щелчка, всё ещё слыша эхо своих собственных слов, когда Юске внезапно развернулся. Это было резко, как удар хлыста — без предупреждения, без намёка на то, что он собирается сделать. В два быстрых шага он преодолел расстояние между ними, и прежде чем Акира успел среагировать, сильный толчок отправил его спиной на пол.

Акира ударился затылком о холодный кафель, и перед глазами на мгновение вспыхнули искры. Но он не успел опомниться — Юске уже был сверху. Он оседлал его бёдра, навалившись всем весом, и его руки сомкнулись на горле Акиры — сильно, безжалостно, с той пугающей решимостью, которая не оставляла сомнений в его намерениях. На его лице застыла кривая улыбка — та самая, от которой кровь стыла в жилах, потому что в ней не было ни злорадства, ни торжества. В ней была пустота. И одновременно — бесконечная, выжженная боль, которая наконец нашла выход.

Акира не сопротивлялся.

Он мог бы сбросить его — его тело ещё помнило, как драться, как защищаться. Мышцы напряглись, готовые к инстинктивному рывку, но он заставил их расслабиться. Вместо того чтобы бороться, он замер, впитывая этот безумный, отчаянный контакт. Пальцы Юске на его горле, давящие на трахею. Его вес, прижимающий его к полу. Его близость — такая осязаемая, такая реальная после месяцев пустоты и холодных взглядов. Это было больно. Почти смертельно. Но в этом акте насилия было больше искренности, чем во всех их разговорах за последние полгода.

Давление усилилось. Пальцы Юске сжимались всё крепче, впиваясь в кожу, перекрывая дыхание. В глазах Акиры начало темнеть, лёгкие горели огнём, требуя воздуха, требуя свободы. Разноцветные пятна поплыли перед глазами, превращая мир в размытую акварель боли и отчаяния. В ушах нарастал глухой, пульсирующий гул — как звук собственного сердца, которое билось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Ещё секунда — и он отключится. Ещё мгновение — и всё закончится. И в этом была странная, почти ироничная справедливость: умереть от рук человека, которого он любил больше жизни. Которого он предал. Который теперь поставил зеркало перед ним.

А потом Юске резко убрал руки.

Воздух со свистом ворвался в лёгкие, и Акира закашлялся — судорожно, надрывно, его тело содрогалось от спазмов, пытаясь восстановить дыхание. Он перевернулся на бок, хватая ртом пыльный, холодный воздух, и каждый вдох отдавался в горле острой, режущей болью. Горло горело так, будто внутри разорвалась бомба — каждый глоток воздуха был мукой, но он не мог остановиться, потому что остановиться значило умереть. Он слышал, как Юске поднялся, как отряхнул одежду — спокойно, почти буднично, будто ничего не произошло. Будто он просто выполнил рутинную работу. И, не сказав ни слова, пошёл прочь.

Акира приподнялся на локтях. Его шатало, перед глазами всё плыло, мир кружился в безумном хороводе, и он с трудом различал очертания предметов. Но он заставил себя подняться. Он дотянулся до стены, опёрся на неё плечом, чувствуя, как холодная поверхность приносит хоть какое-то облегчение, и с трудом выпрямился. Тело дрожало, ноги подкашивались, но он стоял. С губ сорвался хриплый, истерический смешок — сломленный, почти безумный, который вырывался из его груди помимо воли.

— Ты всё-таки это сделал, — прохрипел он, едва выталкивая слова через спазмированное горло. Голос был надтреснутым, чужим, как будто принадлежал не ему, но в нём слышалось странное, больное торжество, которое пугало его самого.

Он вытер тыльной стороной ладони рот, размазывая слюну и кровь с прокушенной губы — он даже не заметил, когда успел её прокусить. Кровь была солёной на вкус, и этот вкус возвращал его к реальности. Он посмотрел вслед Юске, который уже почти скрылся за поворотом, и в его груди что-то рванулось — не злость, не обида, а что-то более отчаянное.

— Ну что, легче стало? — крикнул он в спину, и его голос сорвался на хрип, но он не заботился о том, услышат ли их посторонние. — Ты хотел доказать, что тебе плевать? Что ты можешь просто убить меня и пойти дальше? Что ты больше не чувствуешь ничего? Поздравляю! Ты только что доказал это сам.

Он снова закашлялся, прижимая ладонь к горлу, чувствуя, как под пальцами пульсируют багровые следы, которые уже начали проступать на коже. Его тело трясло, руки дрожали, но на губах играла та же кривая, нездоровая улыбка, что и у Юске минутой ранее. В его голове крутилась одна и та же мысль, пульсирующая в такт с болью: «Он не был равнодушен. Он не смог пройти мимо. Он не смог просто уйти, оставив меня в покое. Он должен был коснуться меня. Даже если это было насилие. Даже если это было убийство. Он должен был доказать, что я всё ещё существую для него».

— Ты ещё вернёшься, — прошептал он в пустой коридор, глядя в темноту, где исчез его бывший парень. Его голос был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась та же одержимая уверенность, которая стала его единственной опорой. — Ты уже начал разваливаться без меня, Юске. Я вижу это каждый раз, когда ты отталкиваешь кого-то, кто пытается к тебе подойти. Ты ищешь замену, но её нет. И ты знаешь это. Ты знаешь, что только я могу выдержать твою ярость. Только я могу принять её и не сломаться. Ты вернёшься. Потому что без меня ты просто гаснешь. Ты превращаешься в тень, которая боится света.

Он прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Горло саднило так, что каждое движение кадыка отдавалось острой болью, на шее уже проступали багровые следы от пальцев — такие знакомые, такие родные в своей пугающей реальности. Но внутри, под слоями боли и унижения, пульсировало странное, почти эйфорическое чувство. Юске не был равнодушен. Он не смог пройти мимо. Он сорвался — по-настоящему, без масок, без «мне всё равно». И пусть это была ярость, пусть это было почти убийство, но это было чувство. Живое, обжигающее, направленное на него одного. И это означало, что связь между ними всё ещё существует. Что она не разорвана окончательно. Что он всё ещё внутри, даже если его выгнали наружу.

Акира открыл глаза и посмотрел на свои руки — они всё ещё дрожали, но в этой дрожи была не слабость, а понимание. Он понял, что не сможет остановиться. Что эта боль, это насилие, эта безумная игра — они стали его жизнью. И он готов был играть до конца, даже если этот конец будет смертью. Потому что без Юске его жизнь не имела смысла. И если единственный способ вернуть его — быть тем, на кого он может выплеснуть свою ярость, то Акира примет эту роль. Он примет всё — удары, унижения, даже попытки убийства. Потому что это лучше, чем пустота. Это лучше, чем быть забытым.

Он медленно оттолкнулся от стены и пошёл в ту же сторону, куда ушёл Юске. Не для того, чтобы догнать. Чтобы чувствовать, что он всё ещё существует в этом мире, где его место было отмечено чужими пальцами на собственном горле.