「Collapse」

Прошло полгода.

Они расстались — точнее, Юске поставил точку, а Акира был вынужден её принять. Но принять не значило смириться. Это значило только то, что он перестал звонить каждую ночь и писать сообщения, на которые не приходило ответа. Он просто перестал показывать свою одержимость, но не перестал быть одержимым.

Похороны Харуны, матери Юске - были тихими, почти незаметными — как и сама жизнь этой женщины, которая всегда держалась в тени, но давала свет своему сыну. Акира стоял в последнем ряду, за колонной, в чёрном костюме, который жал в плечах. Он смотрел, как Юске стоит у гроба — прямой, негнущийся, с лицом, вырезанным из камня. Он не плакал на людях. Он вообще не плакал. Только стоял и смотрел на мать, которая ушла, оставив его одного в этом мире, полном боли и предательства. Акира хотел подойти, хотел коснуться его плеча, сказать хоть что-то, что могло бы удержать его на плаву. Но Юске обернулся, встретился с ним взглядом и в этом взгляде было столько ледяного холода, что Акира остановился как вкопанный. Взгляд Юске был пустым, но в этой пустоте читалось нечто более страшное, чем ненависть. После похорон он ушёл, даже не обернувшись, растворился в толпе, как призрак, оставив Акиру одного в зале, где пахло цветами и дымом свечей.

Акира тогда понял: его больше нет в жизни Юске. Но он также понял другое: он никогда не сможет перестать быть частью этой жизни, даже если она закрыта для него наглухо.

Юске стал другим. На людях — наглым, холодным, язвительным до оскомины. Он никого не подпускал к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки, и если кто-то пытался пробить эту стену, он просто сжигал мосты — грубо, безжалостно, с той изощрённой жестокостью, которую вырабатывают люди, однажды обожжённые слишком сильно. Коллеги считали его мудаком, и он, казалось, наслаждался этой репутацией, как человек наслаждается горьким вкусом лекарства, которое ему прописали на всю жизнь. «Да, я мудак. Да, я хуйло. Не нравится — иди на хуй». Но Акира знал больше. Он видел, как после разговора с очередной бывшей «подругой» у Юске дёргается уголок рта, как он сжимает кулаки, думая, что никто не смотрит. Он видел, как тот останавливается перед зеркалом и смотрит на себя так, будто не узнаёт — и в этом взгляде было нечто большее, чем просто усталость. Там было недоверие. Глубокое, тотальное недоверие ко всему миру, которое проросло в его душу после того, как он доверился дважды — и оба раза был предан. Два самых близких человека для него. Сначала Акира. Потом мать, которая ушла, не попрощавшись.

И чем сильнее он отталкивал людей, тем громче в голове Акиры звучала одна и та же мысль: «Он не забыл. Он всё ещё мой». Он убеждал себя в этом с маниакальной настойчивостью, потому что правда — что Юске просто перерос его, просто вычеркнул, просто научился жить без него — была слишком страшной. Он искал доказательства, как детектив, собирающий улики по крупицам: если Юске не подпускает никого — значит, то место, которое когда-то занимал Акира, до сих пор пустует. Значит, он всё ещё единственный, кто был внутри этой брони, единственный, кто знает, что скрывается за этой наглой улыбкой и холодным взглядом. Юске мог сколько угодно шутить про «переживу» и «забуду», но Акира чувствовал: это не равнодушие. Это защита. И где-то глубоко, под слоями колючего цинизма и показной бравады, Юске тоскует по нему так же отчаянно, как сам Акира — по Юске. Просто не признаёт. Не может. Слишком горд, слишком ранен, слишком боится снова поверить в то, что снова разобьют.

Эта мысль стала для него болезненной, почти маниакальной надеждой, за которую он цеплялся, как утопающий за соломинку, потому что без неё он просто сдох бы от той пустоты, что разверзлась внутри него после расставания.

Был общий корпоратив — шумный, душный, полный людей, с которыми они когда-то работали вместе. Акира держался в тени, не сводя глаз с Юске. Тот только что вышел из гримёрки и направился к автомату с напитками, ступая по коридору так, будто это был его личный подиум. Он выглядел безупречно — светлые короткостриженые волосы, на лице полуулыбка, не доходящая до глаз, которую он отработал до автоматизма. Но Акира видел то, что скрывалось за ней: усталость, которая уже стала его второй натурой, и напряжение в плечах, будто он постоянно ждал удара.

Высокая девушка с каре, явно подруга кого-то из персонала, перегородила ему дорогу. Лицо у неё было недовольное — даже не злое, а скорее обиженное, как у человека, который устал смотреть на чужую боль и решил вмешаться.

— Эй, ты долго будешь оставлять Юно в таком состоянии? — сказала она, уперев руки в боки. Голос её дрожал от едва сдерживаемого раздражения. — Извинись хотя бы по-человечески. Она плачет уже третью ночь. Третью, ты понимаешь?

Юске даже не повернулся к ней лицом. Он нахально усмехнулся, открывая банку с газировкой, и сделал глоток, прежде чем ответить.

— За что? — спросил он с лёгкой, почти ленивой усмешкой, которая была его фирменным знаком. — Я ничего не сделал. Если она решила, что между нами что-то есть — это её проблема, не моя.

— Она несколько дней из-за тебя ходит сама не своя, потому что кое-кто ведёт себя как мудак, — раздражённо бросила девушка, и её голос сорвался на повышенные ноты. — Ты сначала дал ей надежду, а потом проебался. Это как минимум, не красиво.

Юске лениво зевнул, и в этом жесте была такая демонстративная скука, что у девушки дёрнулась щека.

— А я при чём? Это разве моя проблема, что она навыдумывала себе того, чего нет? — Его голос стал холодным, режущим, как лёд. — Я не обещал ей ничего. Она просто решила, что я ей что-то должен. А я никому ничего не должен. Уясни это раз и навсегда — для тебя, для неё, для всех.

Девушка нахмурилась, в её глазах мелькнула обида пополам с усталостью. Она явно не ожидала такой жёсткости, такого равнодушия к чужой боли.

— Знаешь… — сказала она тише, но всё ещё с дрожью в голосе, — когда-то она считала тебя другом. Она говорила, что ты другой, что под этой колючей оболочкой есть кто-то живой. Но теперь я вижу, что она ошиблась. Ты просто пустой, Юске. Внутри тебя ничего нет. Ты просто обиделся на весь мир, потому что тебе самому когда-то сделали больно, и теперь все кругом виноваты, кроме тебя. — Она развернулась и пошла прочь, но напоследок бросила через плечо:

— И вместо того, чтобы что-то менять, ты просто выёбываешься и оправдываешься.

Юске проводил её взглядом, и на его лице мелькнуло что-то странное — не боль, не гнев, а что-то среднее между усталостью и той молчаливой, холодной яростью, которая вскипала в нём всякий раз, когда кто-то говорил ему правду. Эта ярость была беззвучной, она не вырывалась наружу криками или ударами, она просто замораживала его изнутри, превращая в статую, которую никто не мог растопить. Он ненавидел, когда люди говорили ему, что он одинок. Потому что это была правда, которую он не мог принять, не мог изменить, не мог забыть.

Потом он залпом допил газировку и с хрустом смял жестяную банку в ладони так, что металл треснул, оставляя на его пальцах острые края. Глухой звук эхом разнёсся по пустому коридору, когда он выбросил её в мусорку. Его руки дрожали — едва заметно, но Акира видел это. Он видел, как Юске нахмурился на секунду, прежде чем натянуть обратно маску равнодушия. Видел, как дрогнули пальцы, сжимающие банку, как дёрнулась челюсть, когда он сглотнул ту горечь, которую не мог выплюнуть.

И снова — этот внутренний голос, горький и лихорадочный: «Ты никого не подпускаешь. Потому что всё ещё мой».

С этой мыслью, с этой болезненной, почти маниакальной уверенностью, которая стала его единственным якорем в этом мире, Акира вышел из тени и встал прямо на пути Юске. Он был в строгом костюме для съёмок, но выглядел так, будто не спал несколько ночей — круги под глазами, небритость, взгляд, который мог бы испепелить любую стену. Он не стал хватать его, не стал угрожать — просто остановился рядом и заговорил тихо, без прежней агрессии, но с той же стальной непреклонностью, которая всегда была его второй натурой.

— Ты становишься мастером спорта по посыланию всех на хуй, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, но с лёгкой хрипотцой. — Та девушка, Юно… она права. Ты ведёшь себя как мудак. Но самое смешное — ты даже не отрицаешь этого, потому что тебе проще быть мудаком, чем признать, что ты просто не знаешь, как иначе справляться с тем, что тебя кто-то считает другом. Ты боишься, что если покажешь им, что ты не просто холодный и наглый, то они увидят твою слабость. И они используют её против тебя. Так ведь?

Он перевёл взгляд на Юске, изучая его лицо — холодное, напряжённое, готовое к новой порции насмешек. Но под этой маской он видел то, что Юске так старательно прятал: усталость, боль, и ту глухую, молчаливую ярость, которая вскипала в нём, когда кто-то касался его старых ран.

— Я долго думал, почему меня так бесило, что ты не открываешься мне, — продолжил Акира, и его голос стал чуть мягче, хотя в нём всё ещё слышался металл. — А сейчас, глядя, как ты гасишь всех вокруг, я понимаю. Ты не просто закрываешься. Ты боишься, что если перестанешь быть «холодным и нахальным», внутри не останется ничего, кроме того ребёнка, которому когда-то очень сильно сделали больно. Ты боишься, что кто-то снова войдёт в твою жизнь, а потом уйдёт — или, что ещё хуже, предаст. И ты решил, что лучше никого не подпускать.

Он сделал паузу, и его голос чуть дрогнул, как будто он сам не знал, имеет ли право говорить эти слова.

— Мне не нужна твоя маска, Юске. Ты понял? Мне не нужна эта броня, этот холодный цинизм, которым ты прикрываешься, как щитом. Я просто устал смотреть, как ты сам себя хоронишь. Устал видеть, как ты отталкиваешь людей, которые искренне хотят быть с тобой рядом. Можешь хотя бы раз перестать строить из себя идиота перед теми, кто не заслужил твоего презрения? Это не сила, это трусость. Ты трусишь, потому что боишься, что кто-то увидит тебя настоящего. Но я уже видел. И я всё ещё здесь.

Юске выслушал его с той же небрежной, наглой усмешкой, которая теперь стала его визитной карточкой. Но Акира заметил, как дёрнулась его челюсть, когда он услышал слово «трусость».

— Это они меня считали другом, а не я их, — сказал он, засовывая руки в карманы, и в его голосе звучала та же ленивая, колючая интонация. — То, что они воспринимают мою помощь как дружбу, — их личные заблуждения. Я всё делаю ради выгоды, ради работы, а не ради какой-то выдуманной в девчачьей голове хуйни. Это не я им что-то должен, это они решили, что я им что-то должен. И это их проблема, не моя.

Он шагнул ближе, сокращая расстояние между ними до минимума, и вдруг легонько, почти интимно щёлкнул Акиру по лбу — тем самым жестом, который когда-то был их личным, почти игровым, а теперь стал оружием.

— А тебе вообще какое дело? — спросил Юске тихо, и в этом вопросе было столько яда, сколько могло бы хватить, чтобы отравить целый город.  

И ушёл. Быстро, не оглядываясь, оставляя за собой лишь запах парфюма и ту холодную пустоту, которая теперь всегда шла за ним следом.

Щелчок был лёгким, почти шутливым, но Акиру будто ударило током. Он замер, глядя в спину уходящего Юске, и в груди что-то болезненно сжалось. Этот жест — такой знакомый, такой унизительный в своей простоте — был последним, чего он ожидал. И одновременно — самым красноречивым. Юске мог сколько угодно говорить про «выгоду» и «не друзья», но этот щелчок был интимнее пощёчины. Он был из их прошлого. Из того времени, когда Юске всё ещё позволял себе быть мягким, когда он смеялся по-настоящему, когда он доверял.

Акира медленно поднял руку и коснулся лба, где ещё горело тепло от прикосновения. Внутри него разлилась та самая лихорадочная уверенность, которая стала его навязчивой идеей. Он не закричал вслед. Он знал, что крики бесполезны. Вместо этого он сказал в пустоту коридора, достаточно громко, чтобы Юске — если он ещё слушал — услышал, и голос его был ровным, но с той стальной ноткой, которая выдавала его собственное отчаяние:

— Какое мне дело? Мне есть дело, потому что я единственный здесь, кто знает, что ты врёшь. — Он шагнул вперёд, но не пытался догнать. — Ты можешь верить, что всё делаешь ради выгоды, но ты никогда не был хорошим актёром. Ты боишься, что если допустишь хоть одного человека ближе, чем на метр, придётся признать: ты не тот холодный ублюдок, которым так старательно притворяешься. Ты просто замёрз, Юске. Ты замёрз, и ты боишься, что никто не сможет тебя согреть, потому что тебя обжигали слишком много раз. Ты боишься, что кто-то увидит твою особенность между ног, твою мягкость, всего тебя…

Он сделал паузу, чувствуя, как внутри него всё переворачивается от той боли, которую он сам же и причинил этому человеку.

— Но я всё ещё здесь, — добавил он тише, почти про себя. — И если думаешь, что твоя «выгода» спасёт тебя от одиночества, — удачи тебе. Только знай: одиночество не лечится работой.

Акира знал, что он слышал. И он знал, что этот щелчок — не случайность. Это был крик, обёрнутый в шутку. Это было «я помню», замаскированное под «мне всё равно». И пока это было так, Акира не терял надежды. Потому что надежда — единственное, что оставалось у человека, который смотрел, как рушится его мир, но не мог перестать любить того, кто его разрушил.