「Collapse」

Телефонный звонок разрезал шум дождя, как лезвие — резкий, неожиданный, не имеющий права на существование в этом мире, который только что рухнул. Юске машинально поднёс трубку к уху, его пальцы двигались по инерции, а взгляд всё ещё был устремлён куда-то в пустоту, полную усталой безнадёжности. Но через секунду его лицо изменилось. Пальцы разжались, и телефон с глухим стуком упал в лужу, разбрызгивая холодную воду.

«Господин Юске… Мне очень жаль. Харуна-сан не смогла пережить операцию. Мои соболезнования…»

Мир рухнул беззвучно. Не было грома, не было крика — только абсолютная тишина, которая заполнила всё внутри, вытесняя свет, звук, тепло. Юске опустился на колени прямо в ледяную лужу, не чувствуя холода, не ощущая, как грязь пропитывают его одежду. В его глазах не было слёз — только пустота, бескрайняя и мёртвая, как океан, из которого ушла вся жизнь. Мать. Единственный человек, который любил его без условий, без контроля, без боли. Единственный, кто давал ему тепло, когда весь мир казался холодным. И теперь её не стало.

Акира замер. Сначала он смотрел на упавший телефон, на его экран, который медленно гас под дождём, потом на согнувшуюся фигуру Юске, на его дрожащие плечи, на то, как он сжался в комок, будто пытаясь стать невидимым. Вся его ярость, всё безумие, копившееся минуту назад, схлынули в один миг, оставив только ледяную, отрезвляющую пустоту, которая была страшнее любой злости.

— …Мать? — спросил он хрипло, и голос его прозвучал почти беззвучно, как будто он сам боялся услышать ответ.

Ответа не последовало. Юске стоял на коленях, и его взгляд был устремлён куда-то сквозь асфальт — туда, где больше ничего не было. Он смотрел в ту точку, где заканчивалась боль и начиналась та пустота, из которой уже нет возврата.

Акира опустился рядом. Прямо в лужу, не замечая холода, не чувствуя, как вода заливает его ботинки и пропитывает штаны. Схватил Юске за подбородок — уже без прежней грубости, но настойчиво, почти отчаянно, — и поднял его лицо. Дождь стекал по мёртвенно-бледной коже, по дрогнувшим ресницам, по безжизненным губам. Никакой реакции. Только пустота.

— Юске.

Тишина. Только шум воды и далёкий раскат грома, который казался издевательством над их горем.

Акира выругался сквозь зубы, и в этом ругательстве было не злость, а отчаяние — глухое, беспомощное отчаяние человека, который не знает, как спасти другого. Он резко притянул Юске к себе, обхватил его обеими руками, прижал мокрую голову к груди — сильно, почти до боли, словно пытаясь удержать то, что уже рассыпалось на части.

— Блядь… — прошептал он в светлые волосы, и голос его дрожал. — Держись за меня.

Он не знал, что говорить. Не умел утешать — этому его никто не учил. Поэтому просто держал, крепко, отчаянно, одной рукой — за затылок, другой — по спине, чувствуя, как тело Юске сотрясает мелкая дрожь, как его дыхание становится рваным, но беззвучным.

— Не молчи, — приказал он тихо, и в его голосе слышалась почти мольба. — Скажи что-нибудь.

Он чуть отстранился, взял лицо Юске в свои ладони и заставил поднять глаза. Большими пальцами стёр воду со щёк — дождь, слёзы, уже не различить. Всё смешалось в один поток, который тек по его лицу, но не приносил облегчения.

— Она умерла? — спросил он прямо, без смягчения, без попытки обойти правду. — Скажи…

Юске молчал. Его губы дрогнули, но не издали ни звука. Взгляд оставался пустым — таким пустым, что у Акиры внутри всё сжалось до размера точки. Он видел, как человек, которого он привык ломать, ломается сам — не от его рук, а от того, что мир просто перестал существовать.

Он наклонился и жёстко поцеловал его в мокрый лоб, потом в висок, потом снова прижал к себе, зарываясь лицом в холодную шею, чувствуя, как бьётся чужой пульс — медленно, будто сердце тоже готовилось остановиться.

— Я здесь, — хрипло добавил он. — Я никуда не уйду. Сегодня ты будешь спать у меня на груди. Я не оставлю тебя одного ни на минуту. Ты понял?

Он поднялся, не отпуская Юске. Тот не сопротивлялся — просто был в его руках, безвольный, лёгкий, и совершенно сломанный. Он ничего не ответил. Ему было всё равно. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где больше не было матери, где не было дома, где не было ничего, что держало бы его на этой земле.

Акира подхватил его на руки — одной под спину, второй под колени — и понёс к подъезду. Дождь хлестал по спине, но он шёл быстро, не оглядываясь, чувствуя, как мокрые волосы Юске щекочут шею, как капли стекают по безжизненному лицу, как его тело становится всё тяжелее в руках — не от веса, а от горя, которое он нёс внутри.

Дверь квартиры он открыл ногой, внёс Юске в спальню, грубо, но осторожно опустил на кровать и сразу навис сверху, не давая отвернуться, не давая спрятаться в той тишине, куда он так стремился уйти.

— Посмотри на меня, — потребовал он низким, хриплым голосом, снова беря за подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Твоя мама умерла. Я понял. Но ты не имеешь права отключаться и делать вид, что меня здесь нет.

Он стянул с него мокрую куртку, потом футболку — резко, почти разрывая ткань, обнажая бледную, холодную кожу. Акира накрыл его своим телом, прижимая к матрасу всем весом — горячий, живой, отчаянно пытающийся передать ему своё тепло. Одной рукой обхватил затылок, второй — сильно сжал талию, чувствуя, как дрожит это тело.

— Дыши, — прошептал он прямо в ухо, и голос его сорвался на хрип. — Просто дыши. Я здесь. Я рядом…

Он уткнулся лицом в шею Юске и замер. Его собственное тело было горячим по сравнению с ледяной кожей парня. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.

— Можешь ненавидеть меня. Можешь даже попытаться ударить ещё раз. Но ты не будешь один. Сегодня, завтра, послезавтра — ты будешь со мной.  Плачь, если хочешь. Только не молчи и не уходи в себя. Слышишь?

Акира отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Юске. Пустое. Мёртвое. От этого взгляда у Акиры внутри всё скрутило в тугой, тёмный узел. Жалость, злость, страх, бессилие — всё смешалось в одно невыносимое чувство, с которым он не умел обращаться иначе. Он умел только брать, только владеть, только проникать туда, куда не пускали слова. И сейчас, когда слова были бесполезны, он сделал то, что умел лучше всего.

Он грубо взял Юске за челюсть и заставил смотреть себе в глаза, не давая отвернуться. Мокрые штаны Юске вместе с бельём полетели на пол, оставляя его обнажённым, уязвимым.

— Скажи хоть что-нибудь, или я войду в тебя, — его голос сорвался на хрип, в котором слышалась не только угроза, но и отчаяние. — Жёстко. Чтобы ты почувствовал хоть что-то... Чтобы ты вспомнил, что ты ещё живой.

Он расстёгивал свои штаны, не отводя взгляда. Мокрые чёрные волосы падали на лицо, скрывая глаза. Никакой нежности. Только его способ — грубый, собственнический, отчаянный, — чтобы Юске не смог отстраниться даже сейчас. Не смог уйти туда, куда Акире нет доступа. Чтобы он остался здесь, в этой комнате, в этом теле, даже если его душа уже была где-то далеко.

Юске издал тихий, истеричный смешок — сухой, безжизненный, как треск сломанной ветки.

— Не хватало ещё и изнасилования с парнем, который мне изменил, под этот ахуенный день… — его голос дрожал, но в нём не было силы. — Конечно, блядь. Что ещё может быть лучше. Мать умерла, парень оказался предателем, а теперь ещё и это. Ахуенно…

Он не сопротивлялся. Ему было всё равно. Его тело лежало под Акирой, безвольное, покорное, но взгляд оставался пустым — таким пустым, что Акира почувствовал, как внутри него что-то ломается.

Акира замер на пару секунд. Разбитая губа дёрнулась в злой усмешке, но глаза остались тёмными, почти безумными. Он смотрел на того, кто лежал под ним, безвольный и безучастный, и в груди что-то ломалось с хрустом, оставляя осколки.

— Изнасилования? — повторил он, и голос его дрогнул. — Ты серьёзно думаешь, что это будет изнасилование, когда ты даже не пытаешься меня отпихнуть? Когда ты лежишь и просто принимаешь всё, что я делаю? Если бы ты хотел остановить меня, ты бы ударил. Ты бы закричал. А ты просто лежишь, потому что тебе всё равно…

Он рванул вниз свои мокрые штаны и прижался к Юске — уже твёрдый, пульсирующий. Головка его длины грубо тёрлась о вход, дразня, но не проникая. Акира навис всем телом, одной рукой сжимая челюсть Юске, заставляя держать взгляд, не давая ему спрятаться в своей боли.

— Мать умерла, парень изменил, а теперь ещё и я тебя выебу в этот дерьмовый день. Пусть будет так. Пусть всё будет плохо. Пусть ты ненавидишь меня. Но ты будешь чувствовать. Ты будешь здесь. Со мной.  — проговорил он, и голос его был злым, ядовитым, но в нём сквозила та тёмная, одержимая нежность, которую он не умел выразить иначе.

Он толкнулся внутрь без подготовки — резко, до основания, заполняя его целиком. Юске дёрнулся, его тело инстинктивно сжалось вокруг вторжения, но он не издал ни звука. Только выдохнул сквозь сжатые зубы, и по его щекам снова потекли слёзы — тихие, беззвучные, как вода по стеклу.

Акира начал двигаться — сильно, безжалостно, каждым толчком вбиваясь до конца. Кровать скрипела в такт его движениям, мокрые тела сталкивались с влажными шлепками, и в этой комнате не было ни любви, ни нежности — только отчаяние, обёрнутое в похоть, и боль, которую он пытался заглушить своей грубостью. Он прижался лбом ко лбу Юске и смотрел в эти пустые, заплаканные глаза, продолжая вбиваться снова и снова, как будто хотел проникнуть в самую глубину его души, вытащить оттуда хоть что-то живое.

— Чувствуешь меня? Хорошо…  — прошептал он хрипло, и его дыхание срывалось.

Он сжал челюсть сильнее, не давая отвернуться, не давая закрыть глаза и провалиться в ту бездну, которая уже разверзлась перед Юске. Его пальцы впивались в бедро, оставляя синяки, которые будут напоминать о том, что он был здесь.

— Смейся дальше, — выдохнул он прямо в губы. — Плачь. Мать свою зови. Мне плевать. Ты будешь кончать от меня даже сегодня. Потому что пока я в тебе, ты не сможешь полностью сломаться. Я не позволю. Я не дам тебе умереть.

Он укусил его в губу — до крови, до солёного привкуса, — потом в шею, оставляя новые следы поверх старых. И продолжил вбиваться, уже срываясь на быстрый ритм, теряя контроль. Мокрые волосы хлестали по лицу Юске, дыхание стало рваным, хриплым, но он не останавливался. Он ждал хоть какой-то реакции — стона, крика, удара, — но Юске просто лежал и плакал, беззвучно, покорно, терпя всё. Его тело принимало каждое грубое вторжение, сжималось и расслаблялось в такт движениям, но его взгляд оставался где-то далеко, по ту сторону боли.

И тогда Акира понял. Понял с ледяной, отрезвляющей ясностью: он не возвращает его. Он теряет его окончательно — прямо сейчас, пока сам вбивается в него, пытаясь доказать свою власть над телом, из которого ушла душа. Каждый толчок теперь казался не актом обладания, а последним, отчаянным криком. Юске лежал под ним — тёплый, живой, — но бесконечно далёкий, как звезда, которая уже погасла, а свет от неё всё ещё идёт.

Акира сбавил темп. Потом остановился совсем, всё ещё оставаясь внутри. Он тяжело дышал, пот и тревога смешивались на его лице, и он смотрел на мокрое, заплаканное лицо Юске, на котором не было ни ненависти, ни отвращения — только усталая пустота.

Он медленно вышел, перекатился на спину и уставился в потолок, чувствуя, как его грудь тяжело вздымается, а по виску стекает холодный пот. Рядом лежал человек, которого он только что добил — не кулаком, не словом, а тем единственным способом, который казался ему близостью. Но это была не близость. Это было насилие над тем, кто даже не мог сопротивляться. Над тем, кто уже был мёртв внутри.

— Юске… — позвал он тихо, и в его голосе не было привычной злости — только тишина, похожая на его собственную.

Ответа не было. Только дождь барабанил по стеклу, и в комнате пахло мокрой одеждой и отчаянием.

Акира повернулся на бок, обхватил Юске поперёк груди и притянул к себе — уже не для того, чтобы владеть, а просто чтобы держать. Чтобы чувствовать, что тот ещё здесь. Хотя бы телом. Хотя бы этим слабым, почти незаметным теплом, которое исходило от его кожи.

— Я не знаю, как иначе, — прошептал он в мокрые волосы, и его голос сорвался на сломанный, детский шёпот. — Прости… Просто не бросай меня. Пожалуйста. Я сдохну без тебя. Ты единственное, что у меня есть…

Он закрыл глаза и замер, прижимая к себе чужую боль. Собственная казалась теперь ничтожной, маленькой, жалкой на фоне того, что только что случилось. Осталась только эта тишина — и два человека на дне, где уже нечего ломать. Два человека, которые держатся друг за друга, потому что больше держаться не за что. И один из них только что понял, что его любовь — это оружие, которое он направлял не на врагов, а на единственного человека, который был ему дорог.