「Collapse」

Дождь лил стеной — холодный, злой, как будто само небо решило вымыть этот город до костей. Они стояли в тёмном переулке, и вода стекала по лицам, смешиваясь со слезами и кровью, которую ещё не успел смыть ливень. Юске смотрел на Акиру с той самой улыбкой — кривой, почти безжизненной, которая была страшнее любого крика, страшнее истерики или проклятий. В ней не было ни надежды, ни боли — только пустота, как у человека, который уже всё потерял и больше не боится ничего.

Он развёл руки в стороны, подставляя горло, грудь, всё своё тело под дождь и под чужую ярость. Его голос прозвучал ровно, без дрожи, как будто он читал заученную фразу, в которой давно перестал сомневаться:

— Тогда я лучше сдохну, чем буду встречаться с предателем. Я почти поверил тебе…

Он смотрел Акире прямо в глаза — и в этом взгляде не было ни страха, ни вызова. Только страшное, почти спокойное принятие. Так смотрят люди, которые уже пересекли какую-то невидимую черту и теперь не боятся ничего, потому что дальше падать уже некуда.

— Давай. Задуши меня здесь. Забей до смерти. Зарежь разбитой бутылкой. Мне поебать.

Каждое слово падало как камень, как приговор, как последний аккорд песни, которая больше не имеет смысла. Он говорил это не для того, чтобы спровоцировать, не для того, чтобы проверить — он просто констатировал факт, который уже стал для него истиной.

Акира почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Эти слова — «лучше сдохну» — ударили его сильнее, чем любой кулак, сильнее, чем все оскорбления, которые он когда-либо получал. Потому что они не были угрозой, не были игрой. Они были правдой. Чистой, ледяной правдой, которая вымораживала всё внутри.

Его пальцы на горле Юске сжались сами собой — сильно, почти полностью перекрывая воздух. Он не думал, не контролировал себя, он просто реагировал. Лицо Акиры исказилось, глаза стали чёрными, пустыми от ярости и боли — той самой, которую он никогда не показывал, потому что считал слабостью.

— Сдохнуть хочешь?.. — хрипло, почти беззвучно прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Хорошо.

Он толкнул Юске вниз, заставляя упасть на колени в ледяную лужу, и сразу навалился сверху, прижимая его спиной к мокрому асфальту. Одна рука — на горле, жёстко, безжалостно. Вторая — в волосах, вдавливая голову в землю, в грязь, в эту холодную воду, которая, казалось, заливала их обоих с головой.

— Тогда сдохни, сука, — прорычал он сквозь зубы, и голос его звучал как рык раненого зверя. — Если я не могу тебя иметь — никто не будет.

Он давил. Сильно. Слишком сильно. Его пальцы сжимались на шее Юске, перекрывая дыхание, и он чувствовал, как под ними бьётся чужой пульс — сначала сильный, потом всё слабее. Юске начал задыхаться — его лицо покраснело, губы приоткрылись в беззвучном хрипе. Акира смотрел на это и чувствовал, как внутри него борются два человека: один хочет убить — прекратить эту боль раз и навсегда, уничтожить источник своей слабости; второй — умереть сам, потому что без этого человека жизнь теряет смысл.

Пальцы дрожали. В висках стучало. Дождь заливал глаза, мешая видеть, но он не мог отвести взгляда. Несколько бесконечных секунд он держал так, глядя, как гаснет взгляд Юске, как тот перестаёт бороться, просто принимая смерть как избавление.

А потом резко отпустил. Убрал руку с горла — и тут же ударил кулаком в асфальт рядом с его головой. Костяшки хрустнули, кровь брызнула на мокрый бетон, размазываясь под дождём.

— БЛЯДЬ!!! — заорал он в пустую ночную улицу, и голос его сорвался в хрип, раздирая горло.

Он сидел на Юске верхом, мокрый насквозь, дрожащий от холода и от того, что он только что чуть не сделал. Его тело трясло, зубы стучали, но не от холода — от осознания собственной темноты. Он смотрел на Юске, на его посиневшие губы, на красные следы от пальцев на шее, и чувствовал, как внутри него разрывается что-то очень важное — последняя ниточка, которая связывала его с человечностью.

Потом он схватил лицо Юске обеими руками, сильно сжимая его щёки, вдавливая пальцы в мокрую кожу, и наклонился почти вплотную, так что их дыхание смешивалось в холодном воздухе.

— Я тебя ненавижу… — прошептал он хрипло, и в голосе его слышались слёзы — слёзы злости, отчаяния, бессилия. — Ненавижу за то, что ты заставляешь меня так себя чувствовать. Ненавижу за эти кольца. Ненавижу за то, что я готов тебя убить, лишь бы ты не ушёл.

Он поцеловал его — грубо, до крови, кусая губы, как будто пытался выпить его до дна, оставить на нём свой след, свою боль. Потом отстранился и ударил ладонью по щеке — не сильно, но звонко, чтобы привести в чувство, чтобы вытащить из того оцепенения, в которое Юске провалился.

— Вставай…

Он поднялся первым, схватил Юске за ворот куртки и рывком поставил на ноги, поддерживая, чтобы тот не упал. Его руки тряслись, как у запойного после долгой ночи, и он не мог это контролировать.

— Ты не уйдёшь. Даже если мне придётся связать тебя и держать в подвале. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если хочешь сдохнуть.

Он потащил его к подъезду, но Юске вырвался — резко, неожиданно, так что Акира даже не успел среагировать. Юске отступил на шаг и замер под дождём. Его взгляд — сломанный, холодный, бесконечно усталый — смотрел куда-то сквозь Акиру, в никуда. Он выглядел как человек, который прошёл через войну и потерял в ней всё, что имел.

— Акира… — голос его прозвучал глухо, с болью, которую он больше не пытался прятать. — Я не готов быть с тем, кто мне изменил. Ты понимаешь это?

Он не кричал. Не обвинял. Просто стоял и говорил то, что, видимо, обдумывал последние полчаса, пока его душили. В его голосе не было истерики — только тихая, выжженная правда.

— Даже если мы вернёмся — что изменится? Если ты изменил однажды, сделаешь это снова. И ты правда думаешь, что я буду терпеть? Просто забуду, потому что ты не хочешь меня отпускать? — Он коснулся пальцами своей шеи, нащупывая свежие синяки, которые уже начали темнеть на бледной коже. — Ты музыкант, хороший композитор, и всё такое. Но серьёзные отношения — это не про тебя. Мы оба это уже поняли. А подобное… — он опустил взгляд на свои пальцы, всё ещё прижатые к горлу, — …ни к чему не приведёт. Понимаешь?

Тишина повисла между ними, нарушаемая только шумом дождя и далёким раскатом грома. Акира не двигался, не дышал, не мог выдавить из себя ни слова.

Юске выдохнул, и в этом выдохе было столько усталости, что он, казалось, постарел на несколько лет.

— Просто… иди домой, Акира. И постарайся больше не думать обо мне.

Он произнёс это скорее устало, чем раздражённо. Его глаза — раненые, но уже не плачущие — смотрели пусто, как у человека, который выплакал все слёзы и теперь не осталось ничего, кроме тишины.

Акира стоял под ливнем и смотрел на него так, будто ему только что воткнули нож под рёбра и медленно проворачивали. «Не готов быть с тем, кто изменил». «Серьёзные отношения — не про тебя». «Иди домой и забудь». Каждое слово впивалось в его сознание, оставляя кровоточащие раны.

Он схватил Юске за ворот обеими руками. Его лицо — искажённое, мокрое от дождя и крови — было так близко, что Юске мог видеть, как в его глазах плещется безумие.

— Заткнись, — прорычал он, и голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Заткни свой ебаный рот. Ты думаешь, я позволю тебе вот так уйти?! После всего?! После того, как ты позволил мне себя сломать, после того, как купил эти кольца и мечтал о будущем с таким куском дерьма, как я?!

Он схватил его за горло — не до удушья, но крепко, так, чтобы тот чувствовал каждое движение его пальцев.

— Ты не уйдёшь.

Он прижался лбом к его лбу, закрыл глаза, и его голос упал до сломанного шёпота:

— Если ты сейчас уйдёшь… я найду тебя. Где угодно. В студии, у мамы, у друзей — не важно. И тогда уже не будет разговоров. Я просто заберу тебя...

Он разжал пальцы на горле, заставляя смотреть в глаза, которые сейчас были полны боли и тени.

— Ты правда хочешь закончить? Прямо сейчас? Зная, что я тебя не отпущу?

И тогда Юске задал вопрос, которого Акира не ожидал. Вопрос, который прозвучал как пощёчина, как удар в самое сердце.

— Ты разве не хочешь, чтобы я был счастлив?

Тихо. Просто. Без упрёка. И от этого — гораздо больнее, чем любые обвинения. Потому что в этом вопросе была не злость, а искреннее недоумение: «Ты меня любишь, но почему тогда твоя любовь причиняет мне такую боль?»

Акира замер. Словно его ударили под дых, выбив весь воздух из лёгких. Дождь продолжал лить, но он уже не чувствовал холода. Только эту фразу, сказанную сломленным, тихим голосом, которая отозвалась в нём эхом пустоты.

Он медленно отпустил горло Юске и взял его лицо обеими руками — грубо, сильно, почти до боли вдавливая пальцы в мокрые щёки. Его глаза, в них плескалась настоящая боль вперемешку с одержимостью, которая уже давно стала его второй натурой.

— Счастлив? — повторил он хрипло, и голос его предательски дрогнул. — Ты спрашиваешь, хочу ли я, чтобы ты был счастлив?

Он прижался лбом к его лбу, тяжело дыша прямо в губы. Дождь стекал между их лицами, смешиваясь с их дыханием, с их слезами, которых уже никто не замечал.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив со мной. Только со мной. Чтобы ты улыбался только мне. Чтобы стонал только со мной. Чтобы просыпался и засыпал в моих руках, а не в мыслях о том, как бы сбежать.

Он сильнее сжал лицо Юске, как будто хотел встряхнуть, заставить понять, заставить поверить.

— А без меня? — голос стал ниже, страшнее, в нём появилась та пугающая твёрдость, которая граничила с безумием. — Без меня ты не будешь счастлив. Никогда. Я не позволю. Я лучше уничтожу весь твой мир, чем отпущу тебя к этому «счастью» без меня.

Он поцеловал — жёстко, отчаянно, как будто хотел выпить его душу, оставить на нём свой след навсегда. Когда отстранился, в его глазах стояли слёзы — слёзы ярости, отчаяния, бессилия перед тем, что он не мог контролировать.

— Ты думаешь, я не понимаю, какой я кусок дерьма? Понимаю. Но я не могу иначе. Не умею любить по-другому. Не умею делить. Не умею отпускать. Это всё, что у меня есть — эта гнилая, больная, собственническая любовь.

Затем зашептал — уже не угрожающе, а почти умоляюще, но всё с той же безумной одержимостью, которая делала его одновременно страшным и жалким:

— Не уходи… Пожалуйста. Я сдохну без тебя. Я правда сдохну. Или убью всех вокруг, чтобы ты остался. Я не знаю, что ещё сделать, чтобы ты поверил. Ты — всё, что у меня есть. Всё, что я не хочу терять.

Он уткнулся лицом в мокрую шею Юске и обхватил его так, что затрещали рёбра, будто хотел срастись с ним, стать одним целым, чтобы больше никогда не расставаться.

— Вернись домой. Я на коленях готов ползать. Только не говори, что хочешь быть счастлив без меня. Я этого не выдержу…

Юске мягко, почти невесомо положил руку ему на плечо — не отстраняя, но давая понять, что слова не вернут его. Его голос был тихим, с лёгкой дрожью, которая выдавала то, что он пытался скрыть.

— Я знаю, что ты чувствуешь. Это нормально. Но я не прощаю измен. Особенно после таких обещаний, которые теперь кажутся пустыми. Ты говорил, что я твой, что никто не посмеет прикоснуться.… — он не договорил, просто покачал головой.

— Мы можем остаться друзьями. Но не более.

Он вздохнул и посмотрел куда-то мимо Акиры, в стену дождя, в тёмное небо, которое, казалось, плакало вместе с ними.

— Я правда вкладывался в эти отношения. Слишком много. Забыл о здоровье маме, о себе, о своём достоинстве. Забыл о хороших концертах — просто ради того, чтобы понять тебя и быть рядом... Ради того, чтобы мне изменили по пьяни….

Он снова посмотрел на Акиру — прямо, спокойно, без гнева, но с той холодной ясностью, которая бывает у людей, уже переживших самое страшное.

— Мы можем общаться. Но не так, как раньше…

Акира слушал, и с каждым словом его лицо менялось: от боли — к ярости, от ярости — к чему-то страшному, почти нечеловеческому. Внутри него поднималась волна, которая грозила снести всё на своём пути.

— Друзьями… — повторил он тихо.

— ДРУЗЬЯМИ?! — заорал он ему в лицо, и голос его сорвался на хрип, пальцы впивались в мокрую кожу

— Ты вложился слишком много? А я, по-твоему, не вкладывался?! Я сделал тебя своим! Защищал, терпел твою дерзость, твои поздние возвращения, твои слёзы, твои истерики — я терпел всё, потому что ты был мой! А теперь ты мне говоришь «давай друзьями»? Да пошёл ты.

Он укусил его в губу — до крови, — и отстранился, тяжело дыша, чувствуя, как внутри всё горит и выворачивается наизнанку.

Он прижался лбом ко лбу Юске, его голос упал почти до шёпота — сломанный, дрожащий, как у ребёнка, который боится темноты:

— Либо ты мой полностью, со всеми моими приколами. Либо тебя не будет вообще. Я лучше убью тебя прямо здесь, чем буду смотреть, как ты улыбаешься кому-то другому и называешь меня «другом». Потому что друг не имеет права ревновать тебя до потери сознания. Друг не будет плакать по ночам, думая, что ты с кем-то. Друг не готов убить ради тебя…

Дождь продолжал лить, заливая их лица, их раны, их слёзы. Акира дрожал — от холода, от ярости, от настоящего, глубокого ужаса потери, который вымораживал его изнутри. Он стоял, вжимая в себя человека, которого только что едва не убил, и ждал ответа. Как приговора. Как последнего слова, которое решит, будет ли у них завтра или нет.

Юске молчал. Его дыхание было тяжёлым, но ровным. Он чувствовал, как дрожит тело Акиры, как его пальцы впиваются в его спину, как каждый мускул напряжён до предела — от страха, от любви, от той безумной одержимости, которая уже давно стала для них нормой. И в этой тишине, под шум дождя, он понял, что не может сказать то, что убьёт этого человека. Но и оставаться — тоже не может. Потому что правда уже была сказана. И её нельзя было стереть даже самым сильным дождём.

Акира дрожал — от холода, от ярости, от настоящего, глубокого, всепоглощающего ужаса потери. Он стоял, вжимая в себя человека, которого только что едва не убил, и ждал ответа, как приговора. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь, а перед глазами всё плыло. И в этот момент он понял, что впервые в жизни по-настоящему боится. Не за себя — за него. За то, что может навсегда остаться один в этом холодном, равнодушном дожде.