「Collapse」

Солнце пробивалось сквозь щели жалюзи робкими, ещё не проснувшимися лучами. Воздух в квартире стоял густой, пропитанный остатками сна и вчерашнего тяжёлого молчания. Юске стоял у кухонной стойки, обхватив ладонями горячую кружку, и глядел, на молочный кофе. В голове было пусто и звонко, будто после долгой бессонницы, которая и не думала отпускать. Акира в спальне наконец затих только под утро — всю ночь ворочался так, словно боролся с собственными демонами. Юске помнил каждый его вздох, но так и не решился спросить, что грызёт его изнутри.

Тишину разрезала трель дверного звонка. Юске вздрогнул, кружка в руке дёрнулась, кипяток слегка пролился, обжигая пальцы. Чертыхнувшись сквозь зубы, он поставил кофе, натянул растянутую футболку, пахнущую стиркой и чем-то родным, и, ещё не до конца вынырнув из дремотного тумана, побрёл к двери. Босые ступни прилипали к прохладному ламинату. Распахнул дверь, облокотился плечом о косяк, заспанно почесал затылок.

На пороге стояла девушка — тоненькая, хрупкая на вид, но одетая так, будто собралась на показ мод. Джирай-кей — эти рюши, чёрное кружево, тёмные тона — облекали её фигуру в образ траурной куклы. Идеально уложенные волосы блестели даже в скупом свете подъезда, а в глазах, подведённых густо и нервно, плескалась смесь тревоги и решимости. Она мялась, пальцы крутили край кружевной перчатки.

Юске сонно моргнул, голос прозвучал сипло, из горла вырвалось нечто среднее между зевком и кашлем:

— Э-э-э… Чем могу помочь?

Девушка чуть поклонилась — движение дёрганое, тревожное  — и выпалила, глотая окончания:

— Привет… Я Айри. Пришла навестить Акиру. После той ночи, ну, в отеле… три дня прошло уже. Он обещал позвонить, а сам пропал. Я переживаю — вдруг что-то случилось? А вы, собственно, кто? Брат его, да?

Внутри у Юске что-то неприятно ёкнуло. Он не мог уловить суть, но слово «ночь» кольнуло под ребро холодной иглой. Он приподнял бровь, пауза затянулась на пару ударов сердца. А потом из груди вырвался смех — короткий, хриплый. Так смеются не от веселья — так смеётся человек, когда внутри лопается какая-то пружина, когда шутка заходит слишком далеко и становится не смешно, а жутко. Он ещё не понял, над чем смеётся, но смех уже звенел в воздухе, рваный и неестественный.

В этот миг из глубины квартиры послышался шорох — звук сминаемой простыни, шаги, тяжёлые и шаркающие. Взлохмаченный Акира возник в коридоре, будто призрак, вызванный чужим беспокойством. Его чёлка падала на глаза, а сам он щурился, как зверь, которого вытащили из логова. На нём ничего, кроме чёрных боксеров, низко сидящих на бёдрах, и мурашек, бегущих по коже от утренней прохлады. Он окинул сцену одним цепким взглядом: застывшая на пороге девица, Юске с кривой усмешкой, застрявшей на губах, — и лицо его вмиг потемнело, скулы заострились, а в сонных глазах зажёгся недобрый огонь.

— Серьёзно? — низко, почти по слогам, протянул он, приближаясь. Воздух вокруг него будто потрескивал от напряжения.

Айри оживилась, дёрнулась вперёд, чуть не переступив порог:

— Акира! Наконец-то! Я так переживала, ты же обещал… три дня, и ни звонка, ничего…

Он не дал ей закончить. Подошёл вплотную к Юске, встал за его спиной — так, что жар чужого тела обжёг даже через футболку, — и резко, собственнически обхватил руками за талию. Пальцы впились в бока, притягивая ближе, намертво фиксируя. Подбородок лёг на плечо Юске, дыхание защекотало ухо. Айри замерла с открытым ртом.

— Айри, — голос Акиры звучал ровно, но в нём был холод, от которого сворачивалось молоко. — Я не звонил, потому что не собирался. Та ночь была просто ночью. Одноразовым эпизодом. Я думал, ты умнее и поняла это ещё там, в отеле.

Она растерянно перевела взгляд с его лица на Юске, которого он продолжал сжимать.

— Но… ты же говорил, что я тебе понравилась… — пролепетала она, голос треснул, как сухая ветка.

— Понравилась. На одну ночь. Этого достаточно, чтобы потрахаться и забыть. А теперь ты стоишь у моей двери и задаёшь моему парню идиотские вопросы.

Он наклонил голову и с нарочитой медлительностью, не разрывая ледяного зрительного контакта с Айри, коснулся губами шеи Юске — туда, где под кожей бился частый, испуганный пульс. Поцелуй вышел не нежным, а метящим, будто клеймо. Юске почувствовал, как мурашки табуном пронеслись по телу.

— Он не брат. Он мой. Так что, извини. И в следующий раз, прежде чем вламываться без предупреждения,  вообще не приходи.

Дверь захлопнулась с глухим, утробным стуком, отрезая её побледневшее лицо. Щелчок замка сухо разрезал тишину, словно пистолетный выстрел в финале ссоры.

Не успело эхо стихнуть в прихожей, как Акира резко развернул Юске лицом к себе и прижал спиной к кухонному столу. Ладони легли на талию, прибивая к месту, взгляд из сонного превратился в тёмный, бушующий — такая ярость бывает только у тех, кто боится потерять контроль.

— Ты какого хера, сука, дверь открыл и лясы с ней точишь? — прорычал он, склоняясь ближе. — Надо было сразу меня звать. Или тебе интересно было слушать, как какая-то тёлка будет расписывать, как я её три дня назад драл во все щели?

Пальцы грубо сжали подбородок Юске, заставляя запрокинуть голову, заглядывая в зрачки, словно надеясь найти там страх или боль.

— И что за смех был? Тебе весело?

Юске всё ещё держал на лице ту самую кривую улыбку — нехорошую, дёрганую, как усмешка человека, балансирующего на лезвии между истерикой и опустошением. Он слегка отстранился, насколько позволяла хватка, и голос его прозвучал неестественно ровно, чуть лениво:

— А ты что, реально её трахал? — он взял паузу, пригубил уже остывший кофе, что чудом уцелел в руке. — Меня просто забавляет, как она пыталась доказать мне, о вашей ночи. О которой я ничего не знаю.

Акира вырвал кружку из его пальцев, грохнул донышком о тумбочку — жидкость плеснула через край, расползаясь коричневой лужицей.

— Да, — отрезал он прямо, в упор, без тени вины, с какой-то беспощадной честностью. — Трахал. После концерта, в отеле. Выпили, она полезла, а я не отказался. Обычный одноразовый секс. Технический перепих. Ничего особенного.

Он снова прижал Юске к столу, одной рукой упёршись в косяк над его головой, нависая скалой. Запах разгорячённого мужского тела, смешанный с остатками сна, ударил в ноздри.

— И что, тебе реально смешно? Я думал, ты хоть чуть-чуть взбесишься. А ты стоишь, зеваешь, кофеёк потягиваешь… Тебе совсем похуй, что я кого-то ебал на стороне? Или ты у нас мастерски притворяешься, а?

Ладонь скользнула под футболку Юске, горячие пальцы прошлись по животу, ногти царапнули кожу, оставляя белые полосы. Бёдра прижались плотно, лишая пространства для манёвра. И в этот самый миг внутри у Юске будто тумблер перещёлкнулся. Он ведь до последнего, до этого самого «да», цеплялся за соломинку самообмана: думал, что это идиотская шутка, дикая проверка на ревность, очередная извращённая игра. Что Айри врёт. Что Акира сейчас рассмеётся и скажет: «Попался». Но прозвучало это спокойное, уверенное «да» — и мир замер, на секунду превратившись в фотографию с надорванным краем.

Одним резким, неигровым движением Юске толкнул его в грудь — жёстко, ладонями, так что Акира пошатнулся и вынужден был отступить на шаг. Сон слетел окончательно, в глазах больше не было ни зевоты, ни лёгкой усмешки. Там разрастался холод — колючий, как битое стекло, и ярость, тягучая, обжигающая горло.

— Что? — голос дрогнул на вдохе и сорвался в сип. — Так это… это правда? Не прикол? Не подъёб, чтобы заставить меня ревновать?

Он издал короткий смешок — на грани истерики, — и тут же осёкся. Лицо закаменело, превратилось в бледную маску, на которой жили только расширенные зрачки. Он глотнул воздух, будто ему не хватало кислорода, и выдохнул сквозь зубы, словно выплёвывая яд:

— Идите вы все на хуй.

Юске схватил с крючка куртку, не глядя на Акиру — просто развернулся и вышел. Дверь грохнула о косяк так, что задребезжали петли. Звук шагов — быстрых, разъярённых — застучал по ступеням, унося прочь.

Акира остался стоять в прихожей, босой, взъерошенный, слушая, как этот стук удаляется, точно удары метронома, отсчитывающего секунды до катастрофы. В ушах ещё звенело ледяное «идите вы все на хуй». Внутри скручивалось что-то тугое, удушающее — не злость, а первобытный страх.

— Ах ты сука… — выдохнул он сорванным шёпотом.

Мозг отключился, тело среагировало быстрее. Схватил первую попавшуюся футболку, даже не удосужившись надеть, вылетел из квартиры босиком, пятки застучали по бетонным ступеням. В несколько прыжков преодолел пролёты, гулкое эхо металось между стен. Догнал уже внизу, когда Юске толкнул стеклянную дверь подъезда, впуская внутрь влажный утренний воздух и шум начинающегося дождя.

Рука Акиры взметнулась, вцепилась в капюшон куртки и рванула назад, с силой, от которой затрещала ткань. Юске пошатнулся на скользком пороге, и Акира, не давая опомниться, толкнул его плечом к стене подъезда, припечатывая лицом к холодному бетону, а потом выволок наружу, под ливень. Дождь хлестал по спинам, затекал за шиворот, смешивался с кровью на разбитой скуле — он и не заметил, когда рассадил её, кажется, ещё в прихожей, когда Юске впечатал кулак ему в лицо.

— Стоять, блять! — голос взвился, сорвался в рык. — Ты решил, что можешь врезать мне и просто свалить?!

Он навалился всем весом, заламывая руку Юске за спину, прижимая грудью к мокрой стене дома. Второй рукой зарылся в мокрые волосы, жёстко дёрнул голову назад, заставляя выгнуться.

— Да, я её трахнул! Один раз! И мне насрать, как это звучит! — крик ломался на высокой. — Но я не давал тебе клятв быть святым, Юске! Я обещал, что всегда буду возвращаться! И я возвращаюсь, мать твою, каждый грёбаный раз!

Он прижался мокрой грудью к его спине, дыхание — рваное, горячее, почти звериное — опаляло затылок. Вода струилась по лицам, губам, попадала в рот, но никто этого не замечал.

— Хочешь правду? Хочешь, да?! Я трахаю кого хочу, когда хочу. Могу переспать с первой встречной, если подвернётся. Но домой, понимаешь, до-мой, я прихожу только к тебе. Только тебя хочу видеть каждое поганое утро. Только тебя ревную до дрожи в коленях.

Одним рывком он развернул Юске лицом к себе, прижал спиной к стене, схватил за горло мокрой, скользкой рукой. Пальцы сомкнулись, чувствуя, как ходит кадык, как бешено колотится пульс. Дождь заливал глаза, но Акира не моргал, вглядываясь в чужое бледное лицо с каким-то безумным, голодным отчаянием.

— А ты… ты сейчас решил всё бросить? Из-за одной шлюхи? Из-за ночи, которую я забыл на следующее же утро?!

И тогда Юске ударил снова — не по лицу, ладонью в солнечное сплетение, резко и точно, вложив в удар весь оставшийся гнев. Акира согнулся пополам, хватая ртом сырой воздух, перед глазами поплыли круги. Хватка ослабла, и в этот момент, сквозь шум дождя и собственное сбившееся дыхание, он услышал то, от чего внутри всё оборвалось и полетело в тартарары:

— Да… Я осознанно говорю: между нами всё кончено. Это конечная точка.

Юске выпрямился, сунул руку в карман куртки и вытащил маленькую чёрную коробочку — бархатную, перевязанную серебристой лентой. Он швырнул её о стену с такой силой, будто хотел разбить саму память. Картон треснул, из разлома выскользнули два серебряных кольца и со звоном покатились по мокрому асфальту. Одно, покружившись, замерло у самых ног Акиры, тускло блестя в сером свете. Второе укатилось к краю тротуара и упало в лужу.

Акира застыл, всё еще полусогнутый. Он смотрел на эти простые серебряные ободки, на то, как капли дождя разбиваются о металл, и в груди что-то рушилось — громко, неостановимо, будто многоэтажное здание складывалось внутрь себя. Перед глазами стояли эти два кольца, и мысль, острая, как осколок стекла, вонзилась в сознание: «Он хотел мне. Мне. Кольцо. Хотел будущего, хотел быть со мной». От этой мысли кровь стыла в жилах, а душа скреблась о рёбра, словно загнанный зверь.

Он выпрямился с огромным усилием, боль в груди горела, но он её не замечал. Сделал шаг, второй — и сгрёб Юске за грудки мокрой куртки, снова впечатывая в стену, пока тот не успел уйти.

— Ты серьёзно?! — заорал он в лицо, срывая связки. — Ты хотел надеть на меня кольцо?! Ты думал о будущем, планировал, представлял нас вместе, а я в это время какую-то тёлку драл в отеле?! И теперь ты говоришь мне «всё кончено»?!

Пальцы дрожали на чужой груди, лицо Акиры исказилось — ярость, боль, ужас, раскаяние, — и всё это смешалось в одно дикое, неконтролируемое чувство, от которого перехватывало дыхание.

— Нет, блять, не кончено! — он почти шипел, срываясь на хрип. — Ты не уйдёшь. Не посмеешь бросить меня после всего. После того, как я тебя ломал, ебал, ревновал …

Он наклонился и впился в губы Юске укусом — сильно, до металлического привкуса крови, — потом отстранился на пару сантиметров, тяжело дыша, обдавая лицо горячим воздухом.

— Я тебя запру. Привяжу к кровати. Буду ебать каждый день, пока ты не забудешь эту хуйню про «конечную точку». Ты мой. Мой, даже если я веду себя как последняя конченая мразь.

Он сжал горло сильнее и прошептал прямо в губы — голос сорванный, почти нежный в своей обречённости:

— Подбери кольца. Сейчас же. И надень мне на палец. Потому что если ты сейчас уйдёшь… я тебя найду и сделаю так, что ты пожалеешь о каждом своём решении.

Он смотрел на Юске безумным, одержимым взглядом — мокрый насквозь, с разбитой скулой, с кровью на костяшках и дрожащими от ярости руками, — и ждал. Ждал, что тот испугается, сломается, уступит, как бывало раньше.

Но Юске не испугался. Не разозлился. Он смотрел на Акиру — на этого мокрого, разбитого, орущего человека, который только что, кажется, впервые в жизни осознал, что его почти любили по-настоящему, — и в глазах Юске была только жалость. Глубокая, спокойная, почти невыносимая в своей тишине. Жалость, которая резала острее любого ножа.

Он медленно, почти ласково, сжал запястье Акиры, чувствуя, как бешено колотится его пульс.

— Отпусти меня, — сказал он тихо, почти шёпотом, перекрываемым шумом дождя. — Сейчас.

Акира смотрел на него и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Жалость. Он ждал гнева, крика, удара, проклятий — но не этого. Жалость означала конец. Она означала, что его больше не боятся и не ненавидят — его просто перестали воспринимать как равного.

— Ты меня жалеешь? — голос дрогнул, сорвался. — Жа-ле-ешь?!

Он не отпустил. Наоборот — сжал горло сильнее, и ударил кулаком в стену рядом с его головой, разбивая костяшки в кровь, которая тут же смешалась с дождевой водой и потекла розовыми ручейками. Но он даже не заметил.

— Ты не уйдёшь от меня, Юске. Никогда. Я лучше убью тебя, чем отдам кому-то другому. Даже тебе самому.

Дождь лил, не переставая, крупные капли разбивались о кольца на асфальте. Ни один из них не сделал шага, чтобы поднять серебро. Акира держал Юске лицом к себе, и его руки, сжимающие чужое горло, дрожали всё сильнее. Он ждал ответа, но в глубине души уже знал: что бы ни прозвучало сейчас — прежнего мира больше не существует. Осталась только эта стена, этот дождь, и два человека на грани того, что нельзя собрать заново. Осталась лишь обнажённая, кровоточащая правда, которая теперь лежала между ними мокрым серебром.

— Последний шанс, — произнёс он севшим, чужим голосом. — Разворачивайся и иди домой. Со мной.

Он смотрел, как капли стекают по лицу Юске, как тот держит его запястье — не отталкивая, но и не сдаваясь, — и не мог понять, в какой момент сам стал тем, кого можно только жалеть.