「Collapse」

На следующее утро Юске поднялся раньше обычного. Ещё затемно, когда город только начинал просыпаться и первые машины редко проезжали под окнами. Он встал бесшумно, стараясь не разбудить Акиру, который спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и даже не шевельнулся, когда скрипнула кровать. Юске оделся, накинул куртку и вышел, оставив на тумбочке записку — короткую, небрежную, просто чтобы Акира не подумал, что он исчез в никуда.

День разметал их в разные стороны, как осенние листья. Акира пропадал на закрытом концерте для фан-клуба — обязательное мероприятие, которое он ненавидел всей душой, но терпел ради статуса, ради положения, ради того, чтобы оставаться на плаву в этом бесконечном шоу-бизнесе. Юске мотался по делам: встречи с организаторами, бесконечные звонки, переговоры, которые высасывали из него последние силы. Он чувствовал, как внутри нарастает та самая глухая усталость — не физическая, а ментальная, когда даже простые решения даются с трудом. Мысли путались, голова гудела, и единственное, чего ему хотелось, — просто лечь и провалиться в забытье.

Он вернулся домой первым, когда за окнами уже сгущались сумерки, превращая город в размытую акварель огней и теней. Квартира встретила его пустотой и тишиной. Он машинально разогрел ужин, поел, почти не чувствуя вкуса — еда казалась безвкусной, как бумага, — и залез в ванну. Горячая вода обожгла кожу, но он не дёрнулся, не отодвинулся. Просто лёг, закрыл глаза и попытался выдохнуть из себя этот день — всё, что накопилось за последние недели: мамины проблемы со здоровьем, бесконечные организационные завалы, постоянное напряжение на работе. Получалось плохо. Мысли продолжали крутиться в голове, как заезженная пластинка, и он не мог их остановить.

В 23:45 он написал Акире короткое сообщение: «Когда вернёшься?» — и отложил телефон на бортик ванны. Ответа не было. Минуты тянулись, как резина, растягиваясь в бесконечные часы. Тишина в квартире давила на уши, и Юске, не выдержав, погрузился в воду с головой, чтобы хоть на несколько секунд перестать слышать собственные мысли, перестать чувствовать ту тревогу, которая грызла его изнутри. Под водой было тихо. Только глухой шум в ушах и слабое биение собственного сердца. Он задержал дыхание, считая секунды, и когда лёгкие начали гореть, резко вынырнул, хватая ртом воздух.

Акира вернулся в первом часу ночи. Дверь открылась без скрипа — он вошёл бесшумно, скинул ботинки, стянул куртку и только в коридоре заметил свет, пробивающийся из-под двери ванной. Телефон в руке показал непрочитанное сообщение, оставленное почти полтора часа назад. Он прищурился и, не разуваясь до конца, толкнул дверь.

В ванной стоял густой, влажный пар. Горячая вода ещё не остыла, а Юске лежал с закрытыми глазами — расслабленный, уязвимый, почти беззащитный. Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась какая-то напряжённая хрупкость, будто он держался на последнем дыхании. Акира прислонился плечом к косяку и несколько секунд просто смотрел на него — изучал, впитывал каждую деталь: влажные светлые волосы, тени под глазами, чуть приоткрытые губы. Потом усмехнулся и шагнул внутрь.

— Когда вернусь? — повторил он вслух сообщение, растягивая слова медленно, как ленивый хищник, смакуя их. — А ты, значит, уже дома, в ванне отмокаешь…

Он присел на край ванны, запустил руку в горячую воду, и его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Юске, надавили — властно, привычно. Юске вздрогнул, открыл глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то среднее между облегчением и тревогой.

— Я задержался, — Акира говорил спокойно, но в голосе уже звенела та самая нотка, которая не предвещала ничего хорошего — холодная, колючая, знакомая до боли. — Фанаты не отпускали. А ты одно сообщение кинул — и молчок. Даже не поинтересовался, жив ли я. Или тебе всё равно?

Он не ждал ответа. Его пальцы двинулись выше — не ласка, проверка, привычный ритуал. Но Юске вдруг дёрнулся, перехватил его запястье, и это было так неожиданно, что Акира замер, удивлённо вскинув бровь.

— Стоп. Подожди… Не здесь.

Юске поднялся резко, вода хлынула через край ванны, заливая пол. Он выбрался, схватил полотенце, начал вытираться — движения дёрганые, резкие, лицо осунувшееся, глаза прячет. Внутри него всё дрожало, но он старался держаться, не показывать, как тяжело даётся ему этот вечер, как сильно он устал от всего — от Акиры, от работы, от себя самого. Акира нахмурился, наблюдая за ним. Что-то было не так. Не привычная дерзость, не усталость после работы — что-то глубже, темнее, похожее на беззвучный крик, который не находил выхода.

— Не нужно делать это здесь, — повторил Юске глухо, и голос его дрогнул. И вдруг он замер, уставившись на шею Акиры. Его глаза расширились, зрачки сузились, и в них отразилась смесь боли, удивления и чего-то ещё.

Акира понял мгновенно. Ещё до того, как Юске протянул дрожащую руку и оттянул ворот его футболки, обнажая смазанный красный след чуть ниже уха. Помада. Дешёвая, яркая, размазанная так, будто кто-то пытался стереть её второпях, но не успел. Она горела на коже Акиры, как клеймо, как приговор.

— Это что за на хуй? — голос Юске прозвучал ровно, но за этим ровным тоном клокотало такое, что сам воздух в ванной стал тяжелее, плотнее, будто из него выкачали весь кислород. Сердце грохотало в ушах, ладони стали влажными, но он держал лицо — привычка, выработанная годами. Сначала выяснить, потом крушить. Сначала понять, потом ругать. Он уже не знал, что ему делать с этой болью, которая разливалась внутри, но он знал одно: доверие к Акире было единственным, что удерживало его от того, чтобы просто развернуться и уйти.

Акира выпрямился, посмотрел на него сверху вниз и ухмыльнулся — нагло, вызывающе, словно ничего не произошло. Он не попытался спрятать след. Наоборот, повернул голову, давая рассмотреть, демонстрируя сдед.

— Это? — протянул он с ленцой, и в его голосе звучала привычная насмешка. — Одна фанатка на концерте слишком близко подошла. Обняла, чмокнула. Я даже дёрнуться не успел.

Он шагнул ближе, почти нависая над Юске, и его дыхание коснулось влажной кожи.

— Ты серьёзно сейчас будешь сцену устраивать из-за случайной помады? — голос сочился холодной насмешкой, но в глубине глаз мелькнуло что-то ещё — ожидание. Он ждал, что Юске сорвётся, заорёт, дерзко прижмёт его. Потому что это было привычно. Потому что только так они умели разговаривать — через крик, через боль, через прикосновения, которые оставляли синяки. Но Юске знал, что если он сорвётся, если даст волю эмоциям, он просто развалится на части. Он слишком устал, чтобы кричать. Он слишком сильно любил, чтобы уничтожить это своими руками.

И Юске не сорвался. Он отступил на полшага, опустил взгляд, и в этом движении было столько сломанного, столько боли, что Акира осёкся на полуслове. Юске доверял ему. Доверял, несмотря на всё — на грубость, на контроль, на постоянную проверку границ. Доверял, потому что знал: Акира никогда не предаст по-настоящему. Но эта помада, этот след на шее — они резали его изнутри, напоминая, что он не единственный, что Акира принадлежит не только ему. И это знание было хуже любой физической боли. Он сухо и ровно ответил:

— Ничего. Просто устал за сегодня. Всё.

Он начал одеваться — медленно, почти механически, руки двигались сами собой. Пальцы дрожали, но он старался этого не показывать.

— Как прошёл твой лайв? — голос всё ещё ровный, но до жути пустой, будто из него вынули все эмоции, оставив только оболочку.

Акира смотрел на него, и внутри поднималась волна — не злость даже, а что-то более липкое и тёмное, похожее на отчаяние. Он терпеть не мог, когда Юске становился таким. Лучше бы орал. Лучше бы дерзко отругал. А это «ничего» — оно резало хуже ножа, оставляя незаживающие раны. Он не знал, как пробиться сквозь эту стену, которую Юске возвёл вокруг себя за последние минуты.

— Думаешь, что я в это поверю? — Акира схватил его за руку, дёрнул к себе, развернул лицом. Ладонь легла на затылок, фиксируя, не давая отвернуться. — Ты опять почти плачешь. На днях во сне, сегодня здесь. И я должен сказать «ну ладно, устал» и отвалить?

Он прижал Юске спиной к стене, коленом раздвинул бёдра — не для секса, для контроля. Чтобы тот никуда не делся, и не убежал в себя.

— Лайв прошёл охуенно, — бросил он резко, и в голосе была твёрдость. — Фанатки визжали, одна лезла целоваться. Оттуда и помада. А ты стоишь и пытаешься спрятать лицо, как будто тебя не просто усталость жрёт, а что-то гораздо хуже.

Он взял его за челюсть — не грубо, но настойчиво, заставляя поднять глаза, встретиться с ним взглядом.

— Говори. Что случилось?

Юске выдохнул — резко, почти зло, и в этом выдохе было столько напряжения, что казалось, он сейчас лопнет. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается, как давление становится невыносимым. Он хотел кричать, хотел биться, хотел просто разрыдаться. Но вместо этого он выдохнул и начал говорить — тихо, глухо, выбрасывая из себя всё, что накопилось за эти недели.

— Не надо этого делать, — он отвёл руку Акиры в сторону и отстранился, но взгляд уже не прятал. В нём плескалась та самая ярость, которая несколько дней назад так завела Акиру — только теперь она была не сексуальной, она была страшной, как ураган, который невозможно остановить.

— На работе завал. С графиками лайвов пиздец. У мамы со здоровьем хреново. В стране дурдом, организовать нормальные концерты за свой счёт почти нереально. И это всё… давит. Сверху. Со всех сторон. Поэтому я иногда не сдерживаю эмоции. Поэтому плачу во сне…

Он натянул футболку, шорты, и принялся почти агрессивно вытирать лицо, хотя слёзы уже текли — сами, помимо воли, прожигая дорожки на щеках. Он чувствовал себя разбитым, опустошённым, но где-то глубоко внутри теплилась надежда, что Акира поймёт, что не оттолкнёт его, когда он так открыт и уязвим. Он доверял ему. Доверял, несмотря на боль, потому что знал: Акира — единственный, кто может вытащить его из этой пропасти.

Акира стоял молча. Его лицо было непроницаемым, как каменная маска, но челюсть сжималась всё сильнее, костяшки пальцев побелели от напряжения. Он слушал. Каждое слово Юске врезалось в него, как гвозди. Когда Юске закончил и замер с полотенцем в руках, Акира шагнул вперёд, схватил его за запястье и притянул к себе — спиной к груди, крепко, будто пытался удержать его от падения.

— Ну и ну, — выдохнул в затылок, и голос его дрожал от сдерживаемой ярости — не на Юске, на себя, на обстоятельства, на мир, который так несправедлив к этому человеку. — Всё это время носил в себе и говорил «просто устал». Идиот.

Он развернул Юске лицом к себе, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. В его собственном взгляде была злость — но не на Юске. На всё то дерьмо, которое тот тащил в одиночку, не позволяя никому помочь.

— Маму я не вылечу, экономику не починю. Но всё остальное — завалы, графики, концерты — это теперь моя проблема. Понял? Ты больше не будешь гнить внутри и делать вид, что всё нормально. Если хреново — приходишь и говоришь. Не прячешься в ванне, не молчишь, не улыбаешься через силу. Я не твой терапевт, но я тот, кто вытрясет из тебя правду любым способом. Ты доверился мне, и я не дам тебе утонуть.

Он наклонился и поцеловал — жёстко, почти укусом, но потом чуть смягчил, словно извиняясь. Отстранившись, стёр большим пальцем влагу с его щеки, и в этом жесте было столько нежности, сколько Акира вообще был способен проявить.

— Завтра поговорю с твоим менеджером. Если понадобится — приеду и поговорю лично. С графиками разберёмся. С концертами что-то придумаем. Ты не один. Даже если иногда очень хочется послать всех нахуй.

Он помолчал, потом добавил тише, но с той же непреклонной интонацией:

— А теперь хватит реветь. Иди в кровать. Я скоро приду. Сегодня без секса — если ты на пределе. Но если почувствую, что опять начинаешь молча страдать, — сразу поставлю раком. Без предупреждения.

Юске хотел возразить, но сил не было. Он чувствовал, как внутри него что-то отпускает — напряжение, которое он носил неделями, наконец начало спадать. Он только нахмурился, пытаясь собрать остатки самообладания, и глухо произнёс:

— Спасибо. За то, что пытаешься помочь. Благодаря тебе я всё ещё держусь.

Он уткнулся лицом в плечо Акиры и закрыл глаза, позволяя себе просто быть — слабым, уставшим, нуждающимся в защите. Пальцы сами нашли спину Акиры и начали гладить её — нервно, ища хоть какого-то тепла, хоть какой-то точки опоры в этом мире, который рушился вокруг него. Он доверял Акире. Доверял, даже когда тот был жестоким. Доверял, потому что знал: за всей этой грубостью, за всей этой злостью скрывается тот, кто не даст ему пропасть.

— Я переживаю за маму. За концерты. За наши отношения — тоже. За всё. И чем больше думаю, тем тяжелее выдерживать. Иногда мне кажется, что я просто сломаюсь в какой-то момент — и всё, конец. Но ты… ты не даёшь мне сломаться окончательно. Ты держишь меня, даже когда сам этого не замечаешь.

Акира слушал, не перебивая. Он чувствовал, как Юске дрожит в его руках, как его тело вибрирует от напряжения, которое наконец нашло выход. Когда Юске замолчал, он сжал его крепче, практически вдавливая в себя, будто пытался стать для него стеной, защитой, убежищем.

— За нас переживаешь, — повторил он, и в голосе не было насмешки. Только тяжёлая, усталая злость на мир, который заставлял этого человека страдать. — Слушай сюда. Я не собираюсь тебя бросать. Ни из-за мамы, ни из-за работы, ни из-за того, что ты иногда ходишь с мокрыми глазами и молчишь. Ты мой. Со всеми проблемами, слезами и ответственностью. И я никуда не денусь. Даже если ты будешь ныть каждую ночь. Потому что ты доверился мне, и я не имею права подвести тебя.

Он поцеловал его снова — на этот раз почти нежно, но всё равно собственнически, и повёл в спальню. Там уложил в постель, укрыл одеялом, а сам сел рядом и провёл ладонью по светлым волосам. Жест был грубоватым — каким он умел, — но в нём было то, чего Юске не видел от него раньше. Обещание, которое он давал не словами, а самим фактом своего присутствия: «Я здесь, я с тобой, я не уйду».

— Спи, — сказал Акира, не убирая руки. — Я буду здесь. Завтра начнём разгребать твоё дерьмо.

Он лёг рядом, притянул Юске к себе и уставился в потолок. Спать не хотелось. Мысли крутились вокруг этого сломанного, уставшего человека в его руках — и внутри медленно, как яд, растекалось понимание. Он не хочет его терять. Ни при каких обстоятельствах. И это было самое страшное. Потому что Акира не умел беречь. Только ломать и присваивать. Но с Юске, кажется, придётся учиться заново — учиться быть рядом, даже когда слова заканчиваются, учиться защищать, даже когда привык нападать, учиться любить, даже если это чувство пугает его до дрожи.

Он смотрел, как Юске постепенно расслабляется в его объятиях, как его дыхание становится ровнее, глубже. И в этой тишине, в этой хрупкой близости, Акира вдруг понял одну вещь, которую никогда не сказал бы вслух: этот человек — его единственный в этом мире, и если Юске сломается, он сломается вместе с ним. Поэтому он будет держать его. Так, как умеет. Грубо, настойчиво. Но будет. Потому что другого способа он не знал, а учиться — страшно. Но ради Юске он был готов попробовать.