「Collapse」

Ближе к трём ночи Юске повернул ключ в замке. В прихожей не горел свет — только уличные фонари бросали тусклые, желтоватые полосы сквозь неплотно зашторенное окно. Он вошёл бесшумно, ссутулившись под тяжестью прожитого дня, и на секунду прикрыл глаза, прислонившись спиной к дверному косяку. Тишина в квартире стояла густая, почти осязаемая — только холодильник гудел где-то на кухне своим монотонным, убаюкивающим звуком.

В спальне он увидел Акиру. Тот спал, зарывшись лицом в подушку, одеяло сползло на пол, обнажая сбитую простыню. Обычно Акира ждал до последнего — сидел в темноте, сверлил взглядом дверь, перебирал в голове вопросы, чтобы сразу начать допрос с пристрастием. А сегодня просто вырубился, оставив Юске одного с его опозданием. Юске почувствовал что-то похожее на облегчение — и одновременно укол вины, острую, колючую, как заноза под кожей. Он не стал его будить. Зачем? Чтобы выслушать очередную порцию упрёков, увидеть в его глазах разочарование и злость, которые он сам же и спровоцировал своей привычкой опаздывать и не предупреждать?

Он стянул с себя пропахшую потом и сигаретным дымом одежду, оставил её на полу в прихожей и долго стоял под душем, почти не двигаясь. Горячая вода стекала по плечам, смывала усталость, но не трогала того, что скреблось внутри — глухое, тоскливое чувство, будто он постоянно что-то делает не так. Он закрыл глаза, и перед ними снова всплыло лицо Акиры — злое, уставшее, разочарованное. И в который раз Юске подумал: «Он устаёт на работе, я его держу в напряжении, я постоянно задерживаюсь, не звоню, заставляю волноваться. Любой бы сорвался. Любой бы начал давить. А он просто хочет, чтобы я был рядом, чтобы я не исчезал. И я не даю ему этого..».

Он выключил воду, вытерся насухо и сел за компьютер в одной футболке и боксерах, даже не натянув штаны. Мягкий свет монитора высветил его осунувшееся лицо, тени под глазами, резче очертил скулы. Он открыл проект, над которым работал последние недели, и начал перебирать звуковые дорожки — просто чтобы занять руки, чтобы не думать о том, что происходит в его жизни. Ритмичный звук мыши разрезал тишину, как метроном, отмеряющий секунды до неизбежного пробуждения.

Акира проснулся именно от этого звука — монотонного, раздражающего, проникающего сквозь сон. Он открыл глаза не сразу. Сначала просто лежал, вслушиваясь, и внутри него медленно закипала злость — привычная, знакомая, почти родная. Часы на тумбочке показывали 03:14. Юске должен был вернуться несколько часов назад. Он обещал быть к двенадцати. Он сказал, что заедет к матери, но это не могло занять три часа.

Акира сел на кровати — всклокоченный, с тяжёлым, ещё сонным взглядом, — и уставился на фигуру за монитором. В полумраке комнаты светлые волосы Юске, подсвеченные экраном, казались почти белыми, призрачными. Акира видел его профиль: напряжённая челюсть, усталые глаза, бегающие по экрану, пальцы, механически нажимающие на мышь. Никакого желания объясняться, только глухое раздражение и непонятная, липкая тревога, которая уже начала въедаться в его сознание.

— Ты, блять, серьёзно? — голос прозвучал хрипло, спросонья, и в нём слышалась та самая злость, которую Юске уже научился распознавать за секунду до того, как она выплеснется наружу.

Акира встал, не включая свет, и медленно подошёл сзади. Его босые ступни бесшумно ступали по холодному полу, и воздух вокруг него будто сгущался. Положив ладони на плечи Юске, он сильно сжал их — так, что пальцы почти впились в кожу, оставляя красные следы.

— Приходишь в три ночи, не разбудил, не написал, где носило, а теперь сидишь тут и ковыряешься в дорожках, как будто так и надо, — говорил он тихо, но с явной, едва сдерживаемой яростью, которая дрожала в каждом слове. — Я ждал. Два часа я сидел и ждал, как последний идиот, думал, с тобой что-то случилось. А ты просто сел за комп и решил, что я не проснусь?

Юске замер. Внутри него всё сжалось, и он почувствовал, как привычная волна вины накрывает его с головой. «Он ждал меня. Он волновался. Он устал, он переживал, а я веду себя как безответственный ребёнок». Эти мысли заполнили его голову, вытесняя всё остальное, и он не пытался с ними бороться.

Акира наклонился, уткнулся лицом в мокрые после душа волосы и глубоко вдохнул. Запах шампуня, усталости, чистоты — и чего-то ещё, неуловимого, чужого, что он не мог определить. Его рука сама скользнула вперёд и обхватила шею Юске, заставляя откинуть голову назад, открывая беззащитную линию горла. Не душила — держала. Контролировала.

— Где ты был? — спросил он прямо, почти шёпотом, но этот шёпот звучал громче крика. — Ты хоть понимаешь, что я тут себе напридумывал?

И в этом вопросе слышалась не только злость, но и что-то другое — страх, который Акира никогда бы не признал. Страх потерять, остаться одному, снова ждать в пустой квартире человека, который не возвращается.

Юске не стал вырываться. Он знал, что это бесполезно, да и не хотел. Вместо этого он развернулся на стуле и вдруг крепко, отчаянно обхватил Акиру за поясницу, прижался лицом к его животу, вдыхая знакомый запах табака и чего-то родного. Это было так неожиданно, что Акира замер, не успев оттолкнуть. Его руки застыли в воздухе, пальцы всё ещё сжимались, но он не мог ударить.

— Я был у мамы, — глухо сказал Юске в ткань его футболки. Голос его дрожал, и он не мог это контролировать. — После работы поехал к ней. Звонил два раза, но ты не взял. А когда пришёл — ты спал. Не стал будить.

Он помолчал, сильнее сжимая руки на талии Акиры, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в темноте. Он соврал, чтобы не портить этот момент прямо сейчас. Ему хотелось сказать ему правду — что он устал, что ему больно, что он не понимает, куда уходят их отношения, почему доброта сменилась жёсткостью. Но вместо этого он выдохнул тихо и почти неслышно:

— Слушай… Спасибо тебе. За то, что ты со мной. За то, что ты есть.

Он сказал это не потому, что хотел угодить или успокоить. Он сказал это, потому что внутри него жила искренняя благодарность — Акира был рядом, даже когда становилось невыносимо. Он давал остроту, смысл, заставлял чувствовать себя живым. Даже если эта жизнь была болью, без неё Юске чувствовал пустоту. Он хотел напомнить Акире, что для него всё ещё важен — что грубость не отменяет любви, и что Юске готов терпеть, потому что любит. Он хотел, чтобы Акира хоть на секунду остановился и услышал это. Увидел, что его не ненавидят за его методы. Что его всё ещё ждут, как бы больно ни было.

Это прозвучало так серьёзно, так непривычно, что Акира растерялся. Он стоял столбом, глядя в светлую макушку, и внутри него боролись привычная злость и что-то совсем иное — саднящее, незнакомое, похожее на боль. Он не знал, как на это реагировать. Забота всегда была для него оружием, а здесь Юске просто обнял его и сказал «спасибо». И это было страшнее любых обвинений.

— У мамы… — выдавил он наконец, запуская пальцы в волосы Юске. Жест вышел грубоватым, но он не дёргал — просто держал, пропуская пряди сквозь пальцы. — Звонил два раза… Я вырубился, наверное, сразу после душа. Не слышал.

Он заставил Юске поднять голову и всмотрелся в его лицо: усталое, с тёмными кругами под глазами, сжатыми губами, но без привычной дерзости. Без той колючей усмешки, которая обычно выводила его из себя. И в этой беззащитности было что-то, от чего Акира почувствовал себя неловко. Как будто он разбил что-то хрупкое и не знал, как склеить.

— Ты сегодня слишком мягкий, — сказал он с кривой усмешкой, в которой сквозила тревога. — Обычно я после такого готовлюсь тащить тебя за волосы и допрашивать. А ты… обнимаешь.

Он наклонился и поцеловал его — жёстко, глубоко, властно, но без обычного желания подчинить. Просто чтобы почувствовать, что Юске здесь, живой, тёплый, дышит в его руках. Чтобы убедиться, что он не исчез, не растворился в ночи.

— Я никуда не денусь, — сказал он тише, всё ещё держа его за подбородок, и в его голосе мелькнула неуверенность, которую он быстро подавил.

Он резко выдохнул, отпустил его и потянул за руку к кровати. Его движения были всё ещё резкими, но в них уже не было той злости — только усталость и желание закончить этот день.

— Иди спать. Завтра сам тебя разбужу.

Перед тем как лечь, он всё-таки шлёпнул Юске пониже спины — скорее по привычке, чем со злостью.

— И в следующий раз, если я сплю, а ты приходишь — буди. Понял? Не хочу просыпаться и видеть, что тебя нет…

Юске лёг и сразу прижался к нему всем телом, обхватив руками за талию, уткнувшись носом в его плечо. Он словно пытался врасти в чужое тепло, раствориться в нём, чтобы не думать о том, что творится у него внутри. Акира обнял его в ответ, фиксируя, как вещь, которую боятся потерять. В комнате стало тихо, но тишина эта была неправильной — слишком напряжённой, слишком наполненной невысказанными словами.

Потому что дыхание Юске не выравнивалось. Оно оставалось слишком глубоким, рваным, с каким-то влажным присвистом, который не мог быть обычным. Акира нахмурился, приподнялся на локте и в лунном свете, пробивающемся сквозь штору, увидел мокрые дорожки на щеках спящего. Слёзы текли беззвучно, как вода по треснувшей стене — медленно, неудержимо, словно всё, что он сдерживал внутри, наконец прорвалось наружу.

Юске плакал во сне. Не рыдал, не всхлипывал — просто слёзы текли по его лицу, оставляя влажные следы на подушке, и он даже не просыпался. Он не мог больше терпеть эту жестокость, которую сам же оправдывал, эту постоянную борьбу за право свободы, эти приказы и контроль, которые он принимал за любовь. Он не понимал, куда ушли их отношения, почему нежность превратилась в боль, почему каждый день стал испытанием. Но он знал одно: он любит Акиру. Искренне, отчаянно, вопреки всему. Он любит его за то, каким тот бывает редкими моментами — когда не злится, не контролирует, не проверяет границы. Когда просто смотрит на него без злости. И эта любовь была сильнее боли, сильнее страха, сильнее всего, что они делали друг с другом.

Акира замер. Его палец сам потянулся к лицу Юске, размазал влагу под глазом. Тёплая, солёная, живая — она обожгла его кожу. Он смотрел на эту влажную дорожку и не узнавал её. Юске не проснулся — только вздрогнул и прижался ещё теснее, ища защиты даже во сне.

— Что за хуйня с тобой сегодня? — прошептал Акира одними губами, и в его голосе не было злости — только испуганное недоумение.

Он смотрел на это красивое, измученное лицо и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Не возбуждение — беспокойство. Глухое, непривычное, отдающее металлическим привкусом. Он не умел с этим обращаться. Забота в его исполнении всегда была похожа на нападение, и он не знал, как быть мягким, когда рядом плачут. Он мог только злиться, требовать, приказывать — но не утешать. И это осознание било по нему больнее любых слов.

Он сильнее прижал Юске к себе, зарылся носом в его светлые волосы, ощущая их влажность, и зашептал — зло, но негромко, почти умоляюще:

— Если кто-то тебя обидел… я найду этого человека.

Он поцеловал его в макушку, потом в висок — грубо, и убрал руку с лица только затем, чтобы обхватить за плечи. Юске дышал всё так же тяжело, но постепенно затихал, будто присутствие Акиры давало ему разрешение провалиться в сон — разрешение перестать бороться, хотя бы на несколько часов. Он продолжал прижиматься к нему, ища защиты в человеке, который сам был источником его боли, и это было самым мучительным парадоксом его жизни.

Сам Акира ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и слушая, как Юске постепенно выравнивает дыхание. Он чувствовал его слёзы на своей коже, его дрожь, его отчаянное желание быть рядом. И внутри него разрасталось липкое, тёмное чувство, которое он не мог назвать. Беспокойство. Или что-то ещё более опасное — осознание, что этот человек, которого он привык ломать и присваивать, на самом деле уже сломан. И неизвестно, кто сломал его первым. И что он, Акира, сам каждый день доводит его до этого состояния, а потом пытается собрать осколки, не понимая, что делает только хуже.

Он смотрел на Юске, спящего в его руках, и впервые за долгое время не чувствовал желания требовать, контролировать, проверять. Он просто хотел, чтобы тот перестал плакать. Чтобы утром проснулся и улыбнулся своей дерзкой улыбкой. Чтобы снова начал огрызаться и бесить его. Потому что без этой жизни, без этой борьбы, без этих слёз и этого смеха он не представлял своего существования. И это осознание было страшнее любой злости.

За окном начинало сереть. Часы показывали почти пять утра. Акира всё ещё не спал, обнимая Юске, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, глубже. И в этой тишине, в этом хрупком моменте между ночью и утром, он понял одну вещь, которую никогда не сказал бы вслух: он не хочет потерять этого человека. Даже если единственный способ удержать его — причинять боль. Потому что другого он не знал.