「Collapse」

Юске открыл глаза не от света, не от звука — от ощущения. Шею обжигало горячее, влажное дыхание. Акира спал рядом, уткнувшись лицом в его плечо, и дышал ровно, тяжело, но в этом дыхании не было нежности — скорее, собственническая привычка, с которой зверь принюхивается к своей добыче, даже во сне проверяя, что она никуда не делась. За окном серело, начинали просыпаться городские звуки, а телефон на тумбочке показывал начало девятого. Обычно в это время Акиры уже не было — он исчезал рано, не прощаясь, оставляя после себя только запах табака и сбитые в ногах простыни. Но сегодня он остался. Юске не знал, что это значило — заботу или новую проверку, — и предпочёл не искать ответа.

Он медленно потянулся за телефоном, пальцы двигались машинально, почти без участия воли. Экран осветил лицо, и он принялся листать ленту, не вникая в содержание, позволяя мыслям течь вязко, как патока. Рядом спал человек, который несколько часов назад вдавливал его в матрас, выбивая из лёгких стоны, который оставлял на коже фиолетовые метки и требовал, чтобы его называли хозяином. А теперь он дышал в шею, будто ничего не случилось, будто это был просто сон. И Юске поймал себя на том, что ему нравится этот контраст. Или не нравится — он уже не различал. Он просто привык. Привык к тому, что грубость сменяется тишиной, что боль становится фоном, а тепло — наградой за покорность.

Акира шевельнулся во сне, инстинктивно притянул Юске за талию к себе — движение резкое, собственническое, даже сквозь сон. Ладонь прошлась по боку, нащупала бедро и сжала до лёгкой боли. Проверял. Помечал. Юске не дёрнулся — научился не дёргаться, когда тебя берут, даже не спросив.

— Мм… — хрипло выдохнул Акира, не открывая глаз, но уже просыпаясь. Он глубже зарылся носом в шею, шумно втянул запах и наконец приподнялся на локте. Взгляд — тяжёлый, с остатками сна, но в нём уже разгорался тот самый голод, который Юске знал слишком хорошо. Акира окинул его с головы до ног: растрёпанные светлые волосы, припухшие после ночи губы, синяки на плечах — и удовлетворённо хмыкнул.

— Уже в телефоне копаешься, вместо того чтобы лежать и чувствовать, как я тебя ночью разъебал? — голос низкий, с хрипотцой, лишённый всякой утренней мягкости.

Он вырвал телефон из рук Юске и отбросил в сторону, даже не глядя куда. Затем наклонился и прикусил кожу на шее — туда, где уже темнели вчерашние отметины. Это был не поцелуй. Это была метка.

— Доброе утро, моя шлюха, — выдохнул в самое ухо. — Как пизда? Не развалилась после того, как я тебя всю ночь рвал?

Ладонь тут же скользнула между ног, пальцы нагло прошлись по всё ещё чувствительным складкам, надавили на бугорок — проверяя, выбивая дрожь.

— А ты лежишь тут такой спокойный… Вчера пытался меня ставить на место, а сегодня молча листаешь ленту. Забавно.

Он сжал челюсть Юске пальцами, заставляя посмотреть в глаза, и в его голосе прозвучала сталь.

— Скажи мне. Кому ты принадлежишь? И не вздумай отвечать «друг другу». Я жду правильный ответ.

Юске смотрел на него сонно, но без страха. Где-то глубоко внутри ещё теплилась искра самоуважения, и он накрыл её привычной броней — лёгкой, почти незаметной усмешкой, которая всегда выводила Акиру из себя.

— Привет, принцесса, — выдохнул он тихо, чуть картавя спросонья, и тут же увидел, как темнеют глаза напротив.

Акира замер. На скулах заходили желваки — этот жест был верным признаком того, что сейчас последует буря.

— Ты опять за своё, сука? — рыкнул он и одним движением перевернул Юске на спину, навалился сверху, прижимая запястья к подушке. Колено грубо раздвинуло бёдра, его возбуждённая плоть упёрлась в живот — горячая, напряжённая.

— Я тебе сколько раз говорил не называть меня так? — укус в шею, сильный, почти до крови. Он качнул бёдрами, проводя головкой по влажным складкам, но не входя — дразня, испытывая терпение.

— И я не напрашиваюсь на комплименты.

Он чуть ослабил хватку на запястьях, но взгляд остался прежним — тяжёлым, собственническим, не терпящим возражений.

— А теперь скажи правильно. «Доброе утро, Акира. Я твоя шлюха». И не вздумай улыбаться своей сонной ухмылочкой.

Юске выдержал паузу ровно столько, чтобы успеть вдохнуть и нацепить на лицо выражение наигранной покорности. Он знал, что это бесит сильнее крика, но это был его единственный способ сохранить хотя бы иллюзию контроля — маленькая, почти незаметная игра, в которой он мог позволить себе дышать.

— Ты такой красивый по утрам, — протянул он почти мурлыча, жадно разглядывая злое, возбуждённое лицо Акиры. — Доброе утро, господин Акира-сан. Да, ты прав, я твоя шлюха. Только твоя.

Он говорил это и чувствовал, как внутри что-то скручивается в тугой узел. Не стыд — скорее, усталость от бесконечного спектакля, в котором они оба играли роли, давно переставшие быть игрой. Но спектакль продолжался, потому что иначе они не умели. Юске провёл ладонью по горячему торсу Акиры — просто чтобы ощутить тепло, просто чтобы на секунду представить, что это объятия, а не проверка собственности.

— Можно я кое-что сделаю? — спросил он, глядя прямо в глаза, и в его голосе прозвучала просьба, почти мольба.

Акира прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Господин, значит… — повторил он с кривой усмешкой. — Уже лучше. Но глаза у тебя всё равно дерзкие. — Он перехватил ладонь Юске и снова прижал её к подушке. — «Можно я кое-что сделаю?» Ого. Редкий случай. Говори, что именно. И если мне не понравится — я свяжу тебе руки и буду ебать, пока ты не забудешь все свои утренние шуточки.

Юске чуть повернул голову, касаясь губами его пальцев. Лёгкая, почти кошачья улыбка скользнула по губам.

— Ничего ужасного. Просто хочу кое-что попробовать. Позволишь?

Он почти шептал, и в этом шёпоте был вызов — мягкий, обёрнутый в покорность, но всё равно вызов. Акира смотрел на него долго, взвешивая, изучая. Потом отпустил одно запястье, позволяя свободу.

— Ладно. Попробуй. Только одно условие: если мне не понравится — я сразу переверну тебя и буду ебать в горло, пока ты не начнёшь захлёбываться.

Он перевернулся на спину, закинул руку за голову и уставился в потолок, всем видом показывая, что ждёт. Его возбуждение было очевидным, и в воздухе повисло напряжение. Юске перевёл дыхание, собираясь с силами, и наклонился. Поцеловал его в губы — жадно, отчаянно, будто пытаясь украсть кусочек тепла, которого ему так не хватало в этом доме. Затем спустился ниже: шея, ключицы, грудь — он целовал кожу, оставляя влажные следы, будто пытался стереть чужие прикосновения, которых никогда не было. Он обхватил горячую плоть ладонью, чувствуя её пульсацию, и уже собирался взять в рот, как на тумбочке завибрировал телефон.

Звук был резким, грубым, врывающимся в их интимный мир. Юске замер. Взгляд метнулся к экрану. «Мама». Он выдохнул сквозь зубы, и внутри всё сжалось — он знал, что сейчас произойдёт, и что Акира не упустит шанса воспользоваться ситуацией. Помедлив, он взял трубку, нависая грудью над лицом Акиры, и постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Ало, ну что ты, как ты там? — женский голос звучал бодро, с лёгкой заботой.

Юске заставил себя улыбнуться, хотя пальцы мелко дрожали, а сердце колотилось где-то в горле.

— Привет… Всё в порядке. Ты там как?

Он старался дышать ровно, но в этот момент Акира, лежащий под ним, резко схватил его за бёдра и рывком притянул к своему лицу. Горячее дыхание обожгло промежность, и Юске едва не выронил телефон. Он прикусил губу, чтобы не издать ни звука, и зажмурился.

— Да нормально, обезбол поставили, скоро на костылях ходить начну, скоро операция будет, — щебетала мать, не подозревая, что происходит на другом конце провода.

Акира, глядя снизу вверх с откровенной  усмешкой, провёл языком по клитору — медленно, нагло, совершенно не обращая внимания на то, что Юске разговаривает. Его пальцы тут же скользнули внутрь — два, затем три, — двигаясь в ленивом, но настойчивом ритме, растягивая и дразня. Юске прикусил щёку изнутри, чтобы не застонать, и почувствовал, как предательски дрогнул голос.

— У тебя там всё нормально? — донеслось из трубки, и в голосе матери послышалось лёгкое беспокойство.

— Да… всё в порядке, — он почти шипел, стараясь говорить мягко, но каждое слово давалось с трудом. — Просто я только проснулся, вот и голос такой… Сейчас буду просыпаться и поеду в студию. Давай я вечером позвоню, хорошо?

Он слушал ответ на автомате, не вникая в слова, потому что всё его существо было сосредоточено на том, что происходило внизу: мокрые, громкие звуки, которые Акира издавал намеренно, не пытаясь их скрыть; его пальцы, грубо растягивающие и проникающие; его язык, скользящий по самой чувствительной точке, выбивающий из Юске дрожь. Когда мать наконец попрощалась и в трубке раздались гудки, Юске отшвырнул телефон в сторону, упёрся руками в стену и судорожно, глубоко вдохнул, пытаясь восстановить дыхание. Его бёдра сами начали двигаться, тереться о лицо Акиры, и он почувствовал, как внутри нарастает горячая волна.

— Ммм… — простонал  тот снизу, вжимая его в себя с новой силой. — Слышал, как у тебя голос дрожал? Мама чуть не заподозрила, что её сынок в этот момент получает по пизде языком.

Он жадно вылизывал, покусывал, заставляя Юске дёргаться и хрипеть, и в его движениях была не просто страсть, а сознательное унижение — демонстрация власти над каждой секундой жизни Юске. А потом, не дав ему опомниться, Акира резко перевернул его на спину, навалился сверху и вошёл в него одним движением — глубоко, жёстко, заполняя до предела. Юске кончил почти сразу — сухо, беззвучно, содрогаясь всем телом, будто внутри лопнула перетянутая струна. Его голова откинулась назад, глаза закрылись, и он позволил себе просто быть, просто чувствовать, не думая о стыде или о том, что это неправильно.

Акира же продолжал двигаться, глядя ему в лицо с холодным, голодным удовлетворением. Он не остановился, не дал ему передышки — он вбивался в него снова и снова, пока наслаждался каждой дрожью, каждым хриплым выдохом.

— Ты чуть не застонал в трубку, — прошептал он, наклонившись к самому уху, и его голос был липким от злорадства. — Я специально громко это делал, пока ты мямлил «всё в порядке».

Он ускорился, вдавливая Юске в матрас, и через несколько минут, с низким, хриплым стоном, излился внутрь, прижимаясь всем телом. Затем скатился с него, закурил и уставился в потолок, выпуская клубы дыма. Юске лежал рядом, не двигаясь, глядя в потолок пустыми глазами. Тело саднило, в голове было пусто — такая знакомая, почти родная пустота. Стыд, если и был, то где-то очень глубоко, под толстым слоем привычки. Он молча смотрел, как Акира тушит сигарету о край пепельницы и тянется за одеждой.

— Вечером позвоню маме, — произнёс Юске тихо, почти без интонации, будто констатируя факт.

Акира фыркнул, даже не обернувшись.

— Звони. Только если опять во время разговора будешь тереться об меня — я тебе устрою такой же цирк, только на глазах у твоей мамочки по видео.

Он ушёл, не обернувшись, хлопнув дверью. Юске остался один. Он закрыл глаза и позволил себе просто лежать, не двигаясь. Так проходило утро. Так проходили дни. Он больше не различал, где заканчивается боль и начинается привязанность, где заканчивается страх и начинается привычка. Всё смешалось в один бесконечный ритуал, в котором он давно перестал искать смысл — ритуал пробуждения, который каждый раз начинался с одного и того же: с запаха, с прикосновения, с вопроса «чей ты?», на который он всегда отвечал «твой», даже когда внутри всё кричало шуткой. И он знал, что завтра всё повторится. И послезавтра. Потому что они оба привязаны к этой игре крепче, чем любые слова могут выразить.