「Collapse」

Несколько дней спустя Юске после репетиции зашёл в кафе за кофе. Он был уставшим — не просто физически, а той глубокой, выматывающей усталостью, когда кажется, что даже воздух тяжелеет в лёгких. Он стоял у стойки, рассеянно глядя на улицу, и ждал свой заказ, когда боковым зрением заметил знакомый силуэт. Акира. Но не один.

Напротив него сидела девушка — аккуратная, в белом свитере, с живой мимикой. Она что-то рассказывала, смеялась, касалась его руки, наклонялась к нему через стол. Акира слушал с ленивой усмешкой, не отстраняясь, даже когда её пальцы задерживались на его запястье. Юске знал, что это рабочая встреча — он смутно припоминал, что Акира упоминал какую-то Аяку, звукорежиссёра. Но со стороны всё выглядело иначе: как лёгкий флирт, в котором не было ничего серьёзного, но который заставлял смотреть и чувствовать себя лишним.

Юске ощутил, как внутри что-то оборвалось. Не ревность — ревность предполагает страх потери, а здесь была скорее обида. Обида на то, что Акира не предупредил его, не сказал: «Я буду встречаться с девушкой, это работа». Обида на себя — за то, что он стоит здесь, сжимая стаканчик с кофе, и не может подойти, потому что это значило бы признать, что ему больно. А признавать боль перед Акирой было унизительно.

Он не подошёл. Просто стоял и смотрел, как Акира наклоняется к девушке, что-то шепчет ей на ухо, и она смеётся в ответ. А затем Акира поднял голову, заметил его и — с наглой, издевательской усмешкой — помахал рукой, приглашая подойти.

Телефон в кармане Юске завибрировал.

[Акира ➤ Юске]: Подходи. Или будешь жрать меня взглядом, как ревнивый пёсик?

Юске прочитал сообщение, но не ответил. Он сделал глоток кофе и продолжил наблюдать — без эмоций, без жестов, просто стоял, как статуя. Это молчание, эта внешняя неподвижность были его единственной защитой. Он знал, что Акира ненавидит, когда он так замыкается, и именно поэтому он это делал.

— ...Стоишь тут, как обиженная принцесса, — раздалось над ухом через минуту.

Акира подошёл вплотную, навис над ним, загородив свет. Его пальцы сжали край стойки рядом с бедром Юске, замыкая его в ловушку. Запах табака ударил в нос.

— Это Аяка. Звукорежиссёр. Мы работаем над треком. А ты уже нафантазировал себе и стоишь с лицом, будто я тебя предал.

Он говорил тихо, но в голосе сквозило раздражение. Юске молчал. Он смотрел в его глаза и думал: «Ты знаешь, что я не нафантазировал. Ты знаешь, что я просто хотел, чтобы ты сказал мне заранее. Но ты не сказал, потому что тебе нравится ставить меня в такое положение».

— Ревнуешь? Молчишь? — Акира схватил его за подбородок, сжал пальцы. — Либо ты сейчас подходишь к столу как взрослый, либо мы уходим, и дома я тебе очень подробно напомню, кто ты.

Юске вздохнул. Он чувствовал, как внутри нарастает глухое сопротивление, но понимал, что спорить здесь, в кафе, бесполезно. Он сделал ещё один глоток кофе — горького, почти противного, — и сказал:

— Обсуди с ней дела. Я подожду, мне в магазин надо.

Он хотел сохранить хотя бы видимость достоинства, хотел уйти, чтобы не показывать, как на самом деле задело его это зрелище. Но Акира расценил его слова как вызов. Он резко бросил что-то девушке через плечо, схватил Юске за руку и вывел его на улицу, в ближайший переулок.

Спина ударилась о холодную кирпичную стену. Акира прижался к нему всем телом, и в его взгляде была та самая злость, которую Юске уже научился распознавать. Ладонь легла на горло — не душила, но держала крепко, унизительно, как нашкодившего щенка.

— Ты ревнуешь, но вместо того чтобы показать всем, что ты мой, ты строишь из себя ледяную статую…

Юске смотрел ему в глаза без страха. Он знал этот тон — резкий, властный, не терпящий возражений. Он знал, что сейчас Акира будет доказывать свою правоту, и чем тише он будет отвечать, тем сильнее Акира будет давить. Но он не мог заставить себя кричать или оправдываться.

Юске твёрдо ответил:

— Ты специально меня не предупредил, — сказал он тихо, почти спокойно. — Хотел посмотреть, как я сорвусь? Или тебе просто нравится делать мне больно?

Акира оскалился. Вместо ответа он сжал горло чуть сильнее и толкнул коленом в бедро, прижимая Юске к стене. Теперь они стояли так тесно, что Юске чувствовал его возбуждение — не от страсти, а от власти. От того, что он контролирует ситуацию, что он может сделать больно, и Юске не сможет ничего противопоставить.

— Я не буду истерить в людном месте. Это не мои приколы, — сказал Юске, глядя прямо в глаза Акире. — Но если ты продолжишь — я перестану быть терпеливым.

Он сам не знал, зачем это сказал. Может быть, хотел показать, что у него ещё есть границы. Но Акира только рассмеялся — коротко, саркастично без тени веселья — и потащил его к машине, сжимая запястье так, что становилось больно.

В квартире дверь захлопнулась с глухим ударом. Акира вжал Юске спиной в стену прихожей, грубо сдёрнул с него толстовку, рванул ремень. Никаких прелюдий, никакой нежности — только тёмное желание поставить на место, напомнить, кто здесь главный.

— Ты правда решил, что сможешь мне угрожать? — рыкнул он, разворачивая Юске лицом к стене.

Он пригнул его голову, заставляя смотреть в пол, и вошёл в него резко, грубо, без подготовки. Юске не кричал — только хрипло выдыхал, цепляясь пальцами за стену. Боль была острой, пронзительной, но он знал, что это пройдёт. Он знал, что Акира не остановится, пока не выместит всю свою злость, пока не почувствует, что восстановил контроль.

Акира двигался жёстко, ритмично, без остановок. Одной рукой он держал Юске за горло, чувствуя пульс под пальцами. Другой — сжимал его бедро до синяков. И говорил, говорил без конца: о том, что Юске его собственность, что ревновать — унизительно, что любая попытка показать характер закончится здесь же, на полу прихожей. Слова падали тяжело, как удары, и Юске проглатывал их вместе с подступающей тошнотой.

Ему было больно. Но ещё больнее было осознание того, что он сам это выбрал. Сам разрешил так с собой обращаться. Сам не ушёл, когда мог, потому что без Акиры внутри разрасталась пустота, которая казалась страшнее любой боли.

Через несколько часов они лежали в постели. В комнате пахло потом и сигаретным дымом. Акира откинулся на подушки, закурил и выпустил дым в потолок. Юске лежал рядом, глядя в потолок, чувствуя, как ноет всё тело — снаружи и изнутри. Они не сказали друг другу ни слова. Да и не было нужды.

Юске думал о том, что это не любовь. Или любовь, но такая, которую никто не назвал бы здоровой. Это была зависимость — глубокая, болезненная, когда ты знаешь, что тебе делают больно, но уйти не можешь, потому что без этого человека ты перестаёшь чувствовать себя живым. Акира был его наркотиком: он давал остроту, яркость, смысл, но плата за это была слишком высока.

Акира, скорее всего, думал о том же — или о чём-то другом. Он редко делился мыслями. Но Юске знал, что они оба в этой ловушке, и ни один не выпустит другого. Потому что без этой игры, без этого напряжения, без этой боли они перестанут существовать.

В ту ночь они снова разбивались друг о друга до рассвета. И утром всё повторится — снова репетиции, снова кафе, снова ревность, снова боль. И они будут продолжать, потому что не знают, как иначе. Потому что это стало их жизнью — тёмной, тягучей, в которой нет ни счастья, ни покоя, но есть что-то, что держит их вместе крепче любых обещаний.