「Collapse」

Вернувшись домой, Юске двигался как автомат. Он закрыл дверь, снял обувь, повесил куртку — все движения были механическими, лишенными смысла. Он прошёл на кухню, налил стакан воды, достал из ящика упаковку таблеток. В его голове не было мыслей — только глухой, давящий шум, который заглушал всё остальное. Не было страха, не было сомнений, не было даже той привычной, колючей боли, которая преследовала его последние полгода. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго пытался держаться.

Он проглотил горсть таблеток — не считая, не думая о последствиях. Просто сделал то, что казалось единственно правильным в этом мире, который перестал иметь смысл. Потом лёг в постель, уставившись в потолок. Свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно зашторенное окно, бросая на белый потолок размытые тени. Он не строил планов, не писал записок, не прощался с теми, кто мог бы его услышать. Он просто устал. Слишком много боли, слишком много лжи, слишком много попыток удержаться за что-то, что каждый раз ускользало сквозь пальцы, как вода.

Он думал о маме — о её тёплых руках, о её голосе, который всегда успокаивал, о её последних днях, когда она смотрела на него с той же бесконечной, всепрощающей любовью. Он думал о кольцах, которые так и остались выброшенными, о том будущем, которое он себе нарисовал — таком ярком, таком полном надежды, таком далёком. Он думал о том, что так и не научился никого удерживать рядом — ни мать, которую забрала болезнь, ни Акиру, которого он сам вытолкнул за дверь, ни друзей, которых он оттолкнул своей холодностью.

Эффект наступал медленно. Сначала тело начало наливаться свинцовой тяжестью, будто кто-то придавил его к матрасу невидимым грузом. Сердцебиение замедлялось, удары становились редкими, глубокими, как у спящего, который вот-вот провалится в сон без сновидений. Дыхание делалось всё более поверхностным, воздух входил в лёгкие тонкими, почти незаметными струйками. Где-то на границе сознания ещё мелькали обрывки мыслей — о маме, о кольцах, о том, что он так и не научился никого удерживать рядом. Но даже они гасли одна за другой, уступая место тёплому, обволакивающему безразличию. В этом безразличии не было боли, не было страха, не было той бесконечной тоски, которая преследовала его последние месяцы. Только покой. Только тишина.

Акира ехал по ночному шоссе, когда его накрыло. Это не было мыслью — это было ощущение. Холодное, пронизывающее до самых костей, такое острое, что он рефлекторно ударил по тормозам. Машина вильнула на мокром асфальте, замерла на обочине, и он застыл, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Сердце пропустило удар, а потом забилось с болезненной, лихорадочной частотой, отдаваясь в висках глухим, пульсирующим гулом.

Он не знал, откуда пришло это чувство. Не было ни звонка, ни сообщения, ни предупреждения. Просто вдруг, в один миг, он осознал с ледяной, отрезвляющей ясностью: Юске стоит на краю. Не в переносном смысле — по-настоящему. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела, как будто между ними всё ещё существовала та невидимая нить, которая не разрывалась даже после расставания. И сейчас она натянулась до предела, готовая лопнуть в любой момент.

— Нет, — выдохнул он в пустоту салона, и голос его сорвался на хрип. — Только не сейчас. Не вздумай.

Дальше всё было как в лихорадке. Он набирал всех подряд — общих знакомых, тех самых «выгодных» друзей, которых Юске так презирал, ту самую девушку, Юно, на которую тот сорвался в коридоре. Трубку брали неохотно, с обидой и усталостью в голосе, но Акира не давал им времени на возражения. Он рычал в динамик адреса, угрозы, требования, готовый перевернуть весь город, лишь бы найти его. Голос его был хриплым, срывающимся, в нём звучало то самое отчаяние, которое он всегда прятал за грубостью. И наконец он получил координаты.

Машина летела по ночным улицам, разрезая темноту фарами, нарушая все правила, все ограничения. Светофоры мелькали красным, но он не останавливался. Он не думал о последствиях — не о штрафах, не о полиции, не о том, что может разбиться. В его голове была только одна мысль: успеть. Успеть до того, как станет слишком поздно. Успеть до того, как он потеряет его навсегда. Лицо Акиры превратилось в маску сосредоточенного ужаса — глаза, горящие безумным светом, сжатые челюсти, побелевшие костяшки пальцев на руле. Если Юске решил сыграть финальный акт в этой их бесконечной трагедии, он не позволит ему сделать это в одиночку. Он не позволит ему уйти, не сказав последнего слова.

Дверь поддалась с третьего удара — замок хрустнул, и Акира ввалился в тёмную прихожую, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В квартире было тихо. Слишком тихо. Тишина стояла густая, липкая, как патока, и в этой тишине не было ни звука — только глухой гул собственного дыхания.

— Юске!

Он рванул в спальню, споткнулся о край мебели, едва не упал, но удержался, вцепившись в дверной косяк. На кровати, неестественно неподвижный, лежал Юске. Свет уличного фонаря падал на его лицо, делая его восковым, почти неживым — бледная кожа, посиневшие губы, приоткрытые глаза, устремлённые в потолок. Акира рухнул на колени рядом с постелью, и его дрожащие пальцы нащупали пульс на шее.

Был. Слабый, нитевидный, едва уловимый — но был. Это маленькое, почти незаметное биение стало для Акиры громче любого крика.

Он действовал на автомате, будто его тело знало, что делать, даже когда разум отказывался подчиняться. Набрал скорую, продиктовал адрес, срываясь на крик, требуя, чтобы они приехали немедленно. А потом просто прижал Юске к себе — к своей груди, к своему сердцу. Он держал его и раскачивался из стороны в сторону, как помешанный, как человек, который пытается удержать то, что уже почти ускользнуло. Не угрожал, не требовал, не пытался его разбудить — просто гладил по мокрым от пота волосам и повторял, как заклинание, как молитву: «Ты не уйдёшь. Не сегодня. Не смей. Слышишь меня? Ты не имеешь права. Ты мой. Ты всегда был моим. И я не отдам тебя смерти».

В какой-то момент его взгляд упал на телефон Юске. Экран светился — открытый чат с контактом, удалённым ещё в 2016 году. Обрывки сообщений, на которые никто не ответил. Акира на мгновение замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается от осознания этой боли, этой бесконечной, молчаливой агонии, которую Юске носил в себе годами. Но он тут же отвёл взгляд. Это была ещё одна рана, которую он не имел права трогать. Не сейчас. Сейчас имело значение только одно: сердце под его ладонью билось. Слабо, но билось. И пока оно билось, была надежда.

Медики приехали быстро. Суета, вопросы, свет фонарей, запах лекарств — Акира не отходил ни на шаг, сжимая руку Юске так, будто боялся, что её отнимут. Он смотрел, как они ставят капельницу, как проверяют давление, как перекидываются фразами, которых он не слышал. Он просто стоял рядом и держал его. Когда всё закончилось и врач сказал, что доза не была критической, что Юске будет жить, Акира просто сел на пол у кровати, взял его за руку и стал ждать. Он не плакал — он просто сидел, глядя на бледное, осунувшееся лицо, и чувствовал, как внутри него медленно отпускает тот ледяной ужас, который сковал его сердце.

Юске открыл глаза на рассвете. Первые секунды он просто смотрел в потолок — пустым, ничего не видящим взглядом, как будто его душа всё ещё была где-то далеко, по ту сторону сознания. Потом резко дёрнулся — в этом движении было отчаяние, почти паника: он надеялся не проснуться. Он надеялся, что эта боль, эта усталость, эта бесконечная гонка наконец закончится. Но реальность была жестока.

Акира, сидевший на полу, сразу подался вперёд. Его лицо — серое, осунувшееся, с запёкшимися ссадинами на костяшках — нависло над Юске. В его глазах была та же усталость, но в ней читалось нечто большее — облегчение, смешанное с болью.

— Удивлён? — голос его был сухим, надтреснутым, как у человека, который не спал всю ночь и потерял голос от криков. — Прости, что разочаровал. Я был против того, чтобы твой последний взгляд достался потолку, а не мне.

Юске нервно усмехнулся — безжизненно, страшно, как человек, который уже перестал бояться даже собственной боли.

— Зачем ты здесь? — его голос был тихим, срывающимся. — Чтобы снова ткнуть меня носом? Надавить? Шантажировать? Угрожать? — он отвернулся к стене, пряча глаза, которые уже начали наполняться слезами. — Я и так знаю, что я хуёвый человек. Я знаю, что я не умею любить. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Так зачем ты здесь? Чтобы напомнить мне об этом?

Его голос сорвался, руки начали дрожать, и он прижал их к себе, пытаясь унять эту дрожь.

— Но почему-то все продолжают за меня держаться, хотя я не просил. Я никогда не просил. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Просто уходи. Тебе не нужен такой человек, как я. Ты сам это доказал, когда изменил мне. Так оставь меня.

Акира не ушёл. Он сел на край кровати, взял Юске за плечо и заставил посмотреть на себя. Его пальцы были тёплыми, но настойчивыми, и в его взгляде не было той привычной злости, которая всегда была его щитом. Только горечь и что-то похожее на мольбу.

— Заткнись на секунду, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты думаешь, я здесь, чтобы добить тебя? — его голос дрогнул, но он продолжил. — Ты думаешь, я пришёл сюда, чтобы сказать тебе, какой ты хуёвый? Нет. Я здесь, потому что ты чуть не умер. Потому что когда я ворвался в эту комнату и увидел тебя, я подумал, что опоздал.

Он перехватил дрожащую руку Юске и крепко сжал её, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс — слабый, но живой.

— Я не буду шантажировать. Не буду говорить, что ты должен быть со мной. Но я буду здесь. Каждый день. Буду напоминать, что ты не один. Потому что я не умею по-другому. Я не умею быть нежным, не умею говорить красиво, но я умею быть рядом. Даже если ты будешь пытаться меня оттолкнуть. Даже если будешь ненавидеть меня за то, что я не даю тебе умереть.

Юске молчал. Его глаза, полные слёз, смотрели куда-то сквозь Акиру, сквозь эту комнату, сквозь всю ту боль, которую он носил в себе. Это были не слёзы облегчения, не слёзы радости. Это был глубокий, изматывающий стыд — от того, что он всё ещё жив, от того, что он слаб, от того, что он снова нуждается в этом человеке. Ему было не по себе от того, что Акира вообще здесь, и ещё больше — от того, что он отчаянно, до тошноты жаждал этой близости. С человеком, который ему изменил. Которого он поклялся ненавидеть. Которого он пытался вычеркнуть из своей жизни, но каждый раз находил в себе силы только для того, чтобы снова сломаться.

Это было унизительно. Это было неправильно. Это было против всего, во что он пытался верить. И он ничего не говорил — просто лежал, чувствуя, как его рука сжата в чужой ладони, и каждая клетка его тела кричала о том, что он хочет остаться. Хочет, чтобы его держали. Хочет, чтобы кто-то был рядом, даже если этот кто-то — причина всей его боли. Акира всё понимал без слов. Он видел эту борьбу в его глазах, чувствовал эту дрожь в его руке, и он не отпускал. Он просто сидел рядом, держал его и ждал. Потому что это было единственное, что он умел делать — быть рядом, когда всё остальное рушилось. И в этом безмолвном присутствии было больше любви, чем в любых словах, которые они когда-либо говорили друг другу.