После полуночи молчи

Легкий, почти невесомый толчок в плечо выдернул меня из липких объятий очередного кошмара.

Я резко открыла глаза, тяжело дыша. В полумраке спальни надо мной нависал силуэт Равенны. Бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы, ловил отсветы в ее огромных, испуганных глазах. На ее заспанном лице застыла тревога.

— Прости... — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Просто ты кричала во сне. Так отчаянно металась, что я подумала...

— Подожди, не извиняйся, — перебила я ее, пытаясь унять дрожь в руках. — Мне... мне часто снятся кошмары.

Опять. Это был все тот же проклятый день. Те же леденящие кровь воспоминания и безграничный, иссиня-черный океан, готовый поглотить меня целиком.

Равенна тихо присела на край моей постели. Матрас слегка прогнулся под ее весом.

— Я... я понимаю тебя, — тихо произнесла она, глядя куда-то в пустоту. — Мне самой иногда снится этот ужас. Отвратительное, удушающее чувство, будто все самое страшное снова оживает и...

Она запнулась. Слова застряли в ее горле мертвым комом. Было очевидно: внутри нее живет нечто настолько жуткое, о чем она боялась даже говорить, словно одно лишь упоминание заставило бы ее пережить этот ад заново. И я, как никто другой в этом проклятом мире, понимала ее немую боль.

Равенна резко отвернулась, пряча лицо в тени. В гнетущей тишине комнаты мне показалось, что я услышала едва различимый, задушенный всхлип.

Сон сняло как рукой. Я приподнялась на локтях, придвигаясь ближе к ней. Эта ночная темнота пугала меня — я до ужаса боялась снова уснуть, боялась, что этот замкнутый круг безумия в конце концов разрушит мой разум.

— Может, я и не тот человек, которому ты можешь всецело доверять, — мягко начала я, подбирая слова. — Мы знакомы всего несколько недель. Но знай: я здесь. Я готова выслушать все, что выжигает тебя изнутри.

На самом деле, эти слова давались мне с трудом. Это было совершенно не похоже на меня. Я никогда ни с кем не сближалась, держала людей на расстоянии пушечного выстрела. Мне всегда хватало брата и семьи, у меня не водилось близких подруг, и одиночество казалось мне лучшим убежищем. Но обратной стороной этой изоляции было то, что мне некому было открыться. Я годами копила яд внутри себя, и порой он грыз меня так яростно, что казалось, я схожу с ума. Со временем я научилась с этим жить, но до сих пор не умела доверяться людям.

Равенна медленно повернулась ко мне. На ее лице, подсвеченном холодным лунным сиянием, отразились искренняя, обнаженная тоска и глубокая жалость.

— Моя сестра погибла год назад. Сразу после того чертова бала... — Ее голос сорвался, превращаясь в оголенный нерв. — И я не знаю, как с этим справляться. Я не понимаю, как мне дышать и жить дальше, когда ее нет! Я бессильна. Я абсолютно ничего не знаю об этой проклятой игре, или что это вообще такое... Почему люди исчезают здесь каждый год? Мой мозг словно издевается надо мной, каждую ночь в красках вырисовывая картину ее смерти. Лучше бы это была я! Почему она? Почему не я?!

Слезы с новой силой хлынули по ее бледным щекам, но она даже не пыталась их вытирать.

— У нее ведь было столько планов... Она была такой искренней, живой! А я? Я никогда ничего конкретного от этой жизни не хотела. А она мечтала учиться в этой клятой академии. Мечтала встретить свою любовь. Она хотела жить, понимаешь? А я... что до ее смерти, что тем более после — я больше ничего не хочу. У меня никого не осталось. Родители никогда не были мне близки так, как она.

Ее внезапная исповедь отозвалась во мне оглушительным эхом. В груди поднялась лавина эмоций. В этот момент я отчетливо осознала: мы — две изувеченные, абсолютно одинаковые души. Одинаковая боль, одинаковая пустота.

К моим глазам тоже подступили слезы от внезапного, острого осознания: у нас ведь может быть одна цель. Узнать, какая чертовщина творится за стенами этой мрачной академии.

Не выдержав, я порывисто подалась вперед и крепко обняла ее, прижимая к себе. Это было то, в чем я сама отчаянно нуждалась — в молчаливой поддержке, в тепле человеческого тела. Мне до безумия хотелось рассказать ей свою историю, закричать о том, как сильно я ее понимаю... Но я не могла выдавить ни слова. В горле разлилась такая острая боль, словно кто-то безжалостно рвал едва затянувшуюся рану.

Так мы и сидели, содрогаясь от безмолвных слез на плечах друг друга, пока за окном не начал брезжить серый, холодный рассвет. Мы уснули на моей постели в полувздохе, измученные своей скорбью.

Я засыпала с одной-единственной отчетливой мыслью: придет день, и я тоже доверю ей свою темноту. Будь то завтра или через месяц. Но я обязательно все ей расскажу.

                                         ***

Лекция профессора Томаса Смита была единственным светлым пятном в этом удушающем расписании. На его пары хотелось идти. В отличие от остальных преподавателей, чьи монотонные голоса навевали лишь беспросветную скуку, Смит умел удерживать внимание. Он объяснял материал так, что у нас — вечно сонных, измотанных студентов — загорались глаза. Аудитория оживала: сыпались вопросы, ручки не успевали шуршать по бумаге. Весь секрет крылся в том, что на этот месяц нам чудом выделили профессора, который обычно преподавал исключительно для элиты из Домов Сильверхолл и Ревенкроу.

Его манера подачи информации разительно отличалась от местной профессуры. Но отдельного уважения Смит заслуживал за то, что никогда не пытался ткнуть нас носом в сословные различия. Для него не существовало «низших рангов» — он относился к нам как к равным, с неизменной отзывчивостью и искренней добротой. Редкое, почти пугающее качество для этого места.

Его пара была последней. Попрощавшись, мы с Равенной разошлись договорившись вечером устроить побег от реальности за просмотром какого-нибудь фильма.

О том, что произошло ночью, мы обе малодушно молчали. Между нами повисла тяжелая, осязаемая неловкость. Равенне, должно быть, было стыдно за свою минутную слабость и откровения, а мне — не по себе от мысли, что я стала свидетельницей того, чем она, возможно, никогда не хотела делиться именно со мной. Я решила не давить на неё. Пока что.

Куда сильнее меня занимали собственные мысли. Они крутились в голове непрерывной кинолентой целую неделю — каждый гребаный день, каждую чертову минуту, медленно сводя меня с ума. Теперь я слишком хорошо, до тошноты представляла, во что ввязалась и на что способны эти ублюдки, именующие себя Наследниками ночи.

В ту ночь, когда я все же выследила их — действуя на грани фола, едва не попавшись на горячем, — я стала свидетельницей убийства. Настоящего, мать его, убийства. Меня едва не вывернуло наизнанку прямо там, в темноте, когда они закапывали его. Закапывали заживо. И самое жуткое, от чего кровь до сих пор стыла в жилах: Кайден меня увидел. Он не убил меня тогда, но он знал, что я все видела. С того самого момента я приняла единственное верное решение — залечь на дно и не попадаться ему на глаза. Нет, я не трусиха. Просто я и без того слишком заметная фигура, или же он слишком гениален, чтобы не заметить мой дилетантский шпионаж. Я совершила глупость — недооценила своих врагов. Теперь мой план изменился: я буду тише воды, но продолжу искать любую зацепку, связанную с их так называемыми ритуалами или играми. Что бы это ни было, я докопаюсь до правды.

Но сегодня мне нужно было перевести дух. Я запланировала визит в знаменитую академскую оранжерею. Поговаривали, что более красивого и зловеще-прекрасного места не сыскать во всем Блэквуде: там собраны редчайшие растения из Красной книги и совершенно диковинная флора. Я не сильна в ботанике, но мне отчаянно хотелось изучить каждый угол этой территории, чтобы наконец перестать чувствовать себя здесь чужой.

Погруженная в свои мрачные думы, я не заметила, как коридор сузился. Сильный толчок — и из моих рук веером разлетелись книги и журналы, с глухим стуком падая на паркет.

— Простите... черт! Ой, точнее... извините, я совершенно забылась, — пробормотала я, бросаясь собирать вещи.

Я подняла взгляд и наткнулась на мягкий, проницательный взор профессора Томаса Смита. Моя сумбурная тирада вызвала у него лишь добрую улыбку. Он грациозно опустился на одно колено, помогая мне собирать бумаги.

— Не стоит. Я сам могу поднять, — мягко произнес он, протягивая мне часть журналов. — Вы, кажется, куда-то очень спешите?

Внутри шевельнулось странное чувство. Было непривычно вот так просто разговаривать с ним с глазу на глаз. На его лекциях я изо всех сил старалась слиться с мебелью, оставаться незаметной и поменьше открывать рот, четко помня, зачем я здесь на самом деле.

— Да... я шла в оранжерею. Не подскажете дорогу? — спросила я, когда мы одновременно поднялись на ноги. Я протянула ему его книгу, которую успела перехватить.

— Подскажу. Более того, я сам направляюсь именно туда.

Я удивленно вскинула брови:
— Да? Ну... отлично.

Я покорно пошла следом за ним, кожей ощущая на себе косые, оценивающие взгляды студентов, провожавших нас вдоль коридора. С местными я так и не смогла нормально сдружиться — для них я оставалась чужачкой.

— Вы ведь недавно у нас, верно? — нарушил молчание профессор, покосившись на меня. — Я не видел вас раньше. Хоть моя кафедра и находится в другом крыле академии, я довольно часто бываю здесь.

— Я переехала в этот город всего несколько недель назад и... вот, решила поступить в Блэквуд, — гладко соврала я.

Ложь сорвалась с моего языка пугающе профессионально. Мне было мерзко врать ему — этот человек проявлял ко мне искреннюю вежливость и задавал самые обычные вопросы. Но паранойя, пустившая корни в моей груди, напоминала: доверять здесь нельзя никому. Правды не узнает никто. В этом проклятом месте я сама стала воплощением лжи в человеческом обличии.

Профессор понимающе кивнул:
— Вы выбрали отличное место, мисс Брайар.

Я выдавила улыбку, но она получилась болезненной и натянутой.

Мы миновали массивные двери и оказались под огромным стеклянным куполом. О боже... здесь действительно было сказочно красиво. Красота этого места казалась противоестественной, нереальной для нашего жестокого мира. Любой нормальный человек душу бы продал за возможность оказаться здесь, а здешние студенты проходили мимо, даже не поворачивая головы.

Буйство зелени казалось бесконечным. Мириады цветов всех мыслимых оттенков радуги сплетались в причудливые живые ковры, наводняя воздух одурманивающим, сладким ароматом. Здесь росли сорта, которые я прежде видела разве что на картинках в энциклопедиях или по телевизору.

Я замерла, озираясь по сторонам, словно меня заколдовали.

— Оранжерея у нас и вправду прекрасная, — негромко заметил Смит, наблюдая за моей реакцией.

— Это... у меня просто нет слов, — выдохнула я.

— Что ж, прошу прощения, но я вынужден покинуть вашу компанию, — профессор вежливо склонил голову. — Было приятно провести для вас эту мини-экскурсию.

— Оу, спасибо, что довели. До свидания, профессор.

Оставшись одна, я прошла вглубь по узкой, вымощенной камнем тропинке. Возле самой середины центральной аллеи мое внимание привлек весьма необычный цветок. Я понятия не имела, как он называется, но его внешний вид идеально, до крика олицетворял всё то, что происходило в стенах Блэквуда. Иссиня-черный бутон у основания плавно переходил в зловещий, темно-бордовый, почти кровавый оттенок. Извращенная, темная роскошь.

Я горько усмехнулась про себя. Всё здесь было прекрасным. Безупречным. И до ужаса фальшивым. Глядя на этот райский сад, сторонний человек никогда бы не подумал, какая черная, гнилая мерзость скрывается за этим фасадом. Какие монстры ходят по этим идеальным дорожкам.

Внезапно осознав, что я торчу здесь слишком долго, я резко развернулась к выходу. Как бы сильно мне ни хотелось остаться в этой иллюзии безопасности, я не могла позволить себе тратить время впустую. И уж тем более — напрасно привыкать к этому месту, которое в любой момент могло меня уничтожить.

Едва переступив порог и вырвавшись из-под прозрачного стеклянного купола, я судорожно, всем телом вдохнула свежий воздух — внутри оранжереи, среди дурманящих ароматов, дышать было практически нечем.

Осенняя погода, и без того не ласковая, испортилась окончательно. Небо затянуло свинцовыми, беспросветными тучами, превратившимися в одно сплошное грязное полотно. Сорвался шквалистый, ледяной ветер. Он безжалостно путал мои волосы, швырял их в лицо и завывал где-то над ухом, принося с собой липкое, удушающее ощущение чужого присутствия. Кожу между лопаток жгло так, словно прямо сейчас, сквозь эту серую пелену, кто-то пристально смотрел мне в спину. Следил за каждым моим шагом.

«Черт, я просто параноик», — мысленно приказала я себе, ускоряя шаг. Мрачная природа давила на сознание, а хронический недосып и пережитый ужас расшатали нервы до предела. Наверное, для моего состояния это было чертовски нормально. Должно быть нормально.

Дождь хлынул стеной, превращаясь в яростный ливень. Мне пришлось бежать к главному корпусу академии. Взбегая по раскисшей от воды массивной каменной лестнице, я краем глаза заметила на одной из ступеней небольшой предмет. Что-то чужеродное, выделяющееся на сером граните.

Я резко затормозила. Сердце пропустило удар.

Это была Zippo. Тяжелая, матово-черная бензиновая зажигалка.

Забыв о том, что ледяные потоки воды уже заливают мне глаза, а штормовой ветер рвет одежду, я опустилась на корточки и подобрала её. Металл обжёг пальцы могильным холодом. Я перевернула зажигалку, всматриваясь в идеальные линии на корпусе, и мои брови болезненно сошлись на переносице. Губы сжались в бледную, тонкую полоску, а зубы до боли прикусили внутреннюю сторону щеки, оставляя металлический привкус крови.

На черном покрытии красовалась острая, хищная гравировка: K.D.

Мне не нужно было гадать. Я знала, кому принадлежит эта вещь. Только ему. Одному из тех, кто заживо хоронит людей в ночи.

Секундное, почти судорожное движение руки — и я спрятала зажигалку глубоко в карман куртки, сжимая её в кулаке так крепко, что грани врезались в кожу. Развернувшись, я бросилась вверх по ступеням, стремясь укрыться в стенах академии, пока ливень не вымочил меня до нитки. Но мысли уже было не остановить.

Его взгляд... Неужели он наблюдал за мной прямо сейчас? Черт. Когда, черт возьми, мы успели поменяться ролями? Теперь не я шпионила за ним — он охотился на меня. Он смотрел на меня, упиваясь моим страхом, но я не видела его. И это было самым отвратительным, самым пугающим во всей этой чертовой игре. Я не видела его среди серых струй воды, но осязала его присутствие каждой клеточкой своего тела. Он был повсюду. И он ждал.