После полуночи молчи

Все люди ломаются. Вопрос лишь в цене, способе давления и времени. Я выучил этот урок в шестнадцать, когда собственными руками похоронил остатки того, что в глупых книгах называют душой.
Я смотрел на Астрею сквозь полумрак зала, и внутри шевелилось забытое, раздражающее чувство. Неправильность. Она стояла среди элиты Ордена — стаи волков в дорогих костюмах — и даже не пыталась притворяться одной из них. Не искала выгоды, не лебезила.
„Фальшивка", — привычно отозвался внутренний голос. Все они притворяются. Но её маска была скроена слишком ладно. Она напоминала мне его — того единственного человека, которого я когда-то предал, чтобы спасти важного для меня человека. Та же глупая, смертельно опасная искренность во взгляде. Меня тошнило от этого взгляда. И больше всего на свете мне хотелось увидеть момент, когда эта чистая, незапятнанная маска наконец даст трещину.

                                         ***

Башня Тишины — место, ставшее нашей личной святыней. Старое, полуразрушенное крыло при Академии, где стены, казалось, до сих пор сочились многолетней жутью, а в воздухе застыл едва уловимый, но отчетливый запах чужого страха и застарелой боли. Абсолютно каждый в этих проклятых стенах знал: оказаться здесь — значит подписать себе приговор. Это место принадлежало нам. Наследникам Ночи. И любой чужак, посмевший переступить этот порог, совершал последнее, что ему удавалось сделать в своей никчемной, жалкой жизни.

В глухой, давящей темноте помещения резкий щелчок зажигалки раздался уже, наверное, в десятый раз. Этот звук вяз в тишине, въедался под кожу и медленно, но верно начинал раздражать.
Рейвен сидел напротив, его нога бешено подрагивала, отчего старый деревянный стул противно скрипел в такт его судорожным движениям. Щелк. Щелк. Щелк. Идиотское колесико зажигалки высекало искры, подсвечивая его бледное, хищное лицо.

— Прекрати. У тебя что, нервный тик? — раздраженный, ледяной голос Дэмиана прокатился эхом, ударяясь о высокие каменные своды.

Это был глупый вопрос. Мы все знали, что у Рейвена с нервами не просто проблемы — там была выжженная пустыня, где в темноте прятались настоящие демоны. Но смотреть на его суету у Дэмиана, привыкшего к тотальному контролю, больше не было сил.

— Мы все здесь сидим по одной и той же причине, — Рейвен медленно поднял взгляд, и на его губах расплылась злобная, психопатическая ухмылка. Он перестал дергать ногой, но зажигалку из пальцев не выпустил. — Так что показывать свое гребаное недовольство я тебе не советую, Дэм.

Атмосфера между ними мгновенно накалилась, став острой, как лезвие бритвы. Все трое переглянулись. Секундная пауза, в которой отчетливо читалась готовность перегрызть друг другу глотки — и в то же время абсолютная, нерушимая связь. Порочный круг, из которого никто из нас не хотел выбираться.

— Я думаю, что взорвать его нахрен вместе с его машиной и кабинетом — самая отличная затея, — выплюнул Рейвен, подаваясь вперед. В его глазах горел фанатичный, разрушительный огонь. Ему хотелось крови, хаоса и громкого финала.
Эйден, сидевший чуть поодаль в тени, усмехнулся. Это была его фирменная усмешка — холодная, расчетливая, от которой веяло могильным холодом. Он неторопливо затянулся, выпуская из легких плотную струю сизого дыма. Ядерно-красный кончик его сигареты ярко вспыхнул в полумраке, потрескивая и осыпаясь пеплом прямо на бетонный пол.

— Это слишком не в нашем стиле, тебе не кажется? — протянул Эйден, и в его бархатном голосе послышалась издевка. — Просто подорвать его? Чертовски просто, быстро и скучно. Черт, Рейвен, ты, кажется, сдулся. Стал слишком ленивым для Наследника.

Рейвен огрызнулся бы, но я не дал ему раскрыть рот. Мой голос разрезал полумрак, тихий, но тяжелый, как надгробная плита.

— Мы выберем мою идею. Самую поощренную. И самую больную.

Парни тут же замолчали, устремив взгляды на меня. Мелкие распри испарились, уступая место тому, ради чего мы здесь собрались — чистой, дистиллированной мести.

Этот чертов Декан слишком поверил в свою неприкосновенность. Он заигрался в бога, решив, что статус дает ему право распоряжаться чужими судьбами. Но его главная, фатальная ошибка заключалась в том, что он вообще посмел произнести имя хотя бы одного из нас. Подумал, что мы — всего лишь избалованные мальчишки, которых можно приструнить.
Идиот. Мы в игры не играем. В этом городе правила пишем мы. Все эти люди подчиняются нам, пресмыкаются перед нами, и теперь этот святоша тоже пополнит их список. Ему ничего не поможет. Он уже заработал свое собственное, персональное место в аду. Осталось только доставить его по адресу.

— Мы его закопаем, — произнес я, чеканя каждое слово. Мой голос зловещим эхом разнесся по Башне Тишины. — Но мы его не убьем.

Взгляд Эйдена потемнел от понимания, а ухмылка Рейвена стала еще шире, превращаясь в предвкушающий оскал. Им не нужны были лишние объяснения. Они прекрасно поняли, что я имею в виду. Быстрая смерть — это слишком милосердно, слишком легко для того, кто перешел нам дорогу.
Закопать заживо. Оставить наедине с темнотой, сырой землей и собственным угасающим разумом. Это значило мучения. Это значило долгие, бесконечные часы на грани безумия, когда каждый вдох дается с трудом, а изломанная психика умоляет лишь об одном — чтобы все поскорее закончилось. Но мы не закончим, пока сполна не насладимся его криками из-под земли.
***
Дэмиан рванул мешок с головы всеми обожаемого декана академии. Генри Годфри.
Уважаемый человек. Столп общества. Тварь, из-за которой у Рейвена едва не полетела к чертям вся жизнь. До сегодняшней ночи ни один преподаватель, ни одна живая душа в этом проклятом городе не смела даже дышать в нашу сторону без разрешения. Оплошность этого ублюдка могла стоить нам слишком дорого. Но какая, к черту, разница, если вся власть в этом городе принадлежит нам?
Этот упырь даже не додумался, что моя фамилия весит больше, чем его никчемная жизнь, а спонсором его обожаемой академии является мой отец — такой же никчемный и прогнивший, как и сам Годфри.

— Как ты, дорогой? Не вспотел? Не жарко? — вкрадчивый, пропитанный ядом голос Дэмиана раздался прямо над ухом Генри.
Декан перевел бешеный, дикий от ужаса взгляд с Рейвена на Дэмиана. Его лощеная маска окончательно сползла.

— Я... я прошу вас. Не надо. Что бы вы ни задумали... вы пожалеете об этом.

Его жалкий, трусливый писк резал ночной воздух, как зазубренное лезвие. Раздражающий звук. Из тех, которые хочется заглушить раз и навсегда.

— Я не пожалел ни одного выродка, похожего на тебя, — процедил Дэмиан, наклоняясь ближе. — С чего ты взял, что ради тебя я сделаю исключение?

Он обернулся, встречаясь со мной взглядом. Мы оба знали: декан не сбежит. Веревки въедались в его кожу до багровых полос.

— Это будет тебе хорошим уроком, Генри, — холодный, лишенный каких-либо эмоций голос Эйдена прошил кладбищенскую тишину. — Не нужно совать свой длинный нос туда, куда не просят. Хотя... тебе этот урок уже не пригодится. Твоя яма вырыта. Почти на шесть футов вглубь.

Хищные, предвкушающие усмешки расплылись на наших лицах. Наша любимая часть дня — развлекаться с отбросами, которые оказались слишком глупы, чтобы вовремя уступить нам дорогу.

— Прошу... не надо...

Рейвен, не церемонясь, схватил его за волосы и поволок по земле, ближе к чернеющему зеву свежей могилы. Шесть футов чистой, сырой пустоты, готовой поглотить его без остатка.

— Нет! Вы очень пожалеете! — Годфри забился в путах.

Рейвен вдруг остановился и рассмеялся — жутко, надрывно, заставляя парней улыбнуться.

— Да? И что же ты сделаешь, Генри? Оу, черт... кажется, ты обмочился от страха.

Тихий смех парней эхом разнесся между надгробиями. Мы стояли над ним, как боги его личного, карманного ада, наблюдая, как он захлебывается слезами и умоляет о пощаде. О вещи, которую никто из нас никогда никому не давал.

— Мне надоело. Безумно скучно, — бросил Эйден.

Договорить Генри не успел — тяжелый армейский ботинок Эйдена с глухим треском врезался ему прямо в переносицу. Хрустнула кость, брызнула темная кровь.

— Так что ты там сделаешь? — тихо, почти ласково спросил Эйден, наклоняясь.

Я присел на корточки, заставляя его посмотреть на меня. Вгляделся в его тупые, полные животного ужаса глаза и прижал холодное лезвие ножа к пульсирующему горлу.

— А ничего ты не сделаешь. И знаешь почему?

Усмешка сама собой дернула мои губы. Внутри зарождался дикий, извращенный восторг. Видеть этот безмерный, парализующий страх за жизнь, которая уже фактически ему не принадлежала, — мой личный наркотик. Обожаю ломать их психологически перед тем, как забрать последнее, что у них есть.
Слезы смешивались с кровью на его сморщенном лице.

— Стойте... прекратите! Прошу! Я отдам вам всё! Деньги, дом, бизнес... только не убивайте!

Смех вырвался из моей груди — громкий, искренний. Парни позади меня мгновенно подхватили его. Этот кретин серьезно думал, что от нас можно откупиться?
Я надавил на нож сильнее. По бледной шее потекла тонкая, горячая струйка багровой крови.

— Ты меня перебил, — прошептал я ему в самые губы. — Так знаешь, почему ты ничего нам не сделаешь? Потому что ты уже труп. Твоя могила ждет. А твои жалкие деньги нам нахрен не сдались. У меня, черт тебя подери, в собственности половина этого города. У каждого из нас бабла больше, чем ты за всю свою никчемную жизнь держал в руках. Ты думаешь, в этом мире все продается? Нет, Генри. Не от всего можно откупиться.

Я поднялся на ноги, пряча нож, и коротко кивнул Рейвену.
Тот без лишних слов подошел вплотную к хнычущему декану и носком ботинка толкнул его в грудь, прямо в темноту шестифутовой ямы.

— Приятного полета, ублюдок.

Глухой удар о землю и истошный, звериный крик пронесся по всему кладбищу, кажется, потревожив даже тех, кто покоился здесь веками.
Я щелкнул зажигалкой и закурил сигарету. Огонек тлел в темноте, пока парни методично, взмах за взмахом, закапывали его заживо. Земля глушила его крики, превращая их в едва слышное подземное мычание.

Я затянулся, глядя на летящие в яму комья грязи. И черт... мне все равно казалось, что этот бесячий тип заслуживал чего-то более жестокого, долгого и мучительного. Мой внутренний дьявол сегодня явно остался голоден, и это скудное веселье его совсем не удовлетворило.

Я медленно выдохнул густую струю дыма, лениво наблюдая за парнями. Они лениво отряхивали грязь со своей одежды и тихо о чем-то переговаривались.

Мой взгляд намертво приковало к той, чье присутствие я ощутил кожей еще мгновение назад.
Она всерьез думала, что крадется как тень? Как чертов шпион? Наивная дура. Таких, как она, здесь устраняют быстро и без лишнего шума. В ее огромных зеленых глазах, застывших в полумраке, плескался дикий, первобытный ужас — она видела все. До единой секунды. И теперь, черт меня дери, она пожалеет об этом. Пожалеет, что вообще притащилась в это место, где ей изначально не было места.
Я знал о ней все. Знал, ради чего она здесь, стоило мне лишь впервые услышать ее имя. Астрея Брайар. Она приехала, чтобы раскопать тайну убийства своего брата. Джаспер. Тот самый первокурсник, которого нашли мертвым в прошлом году сразу после полуночи. Точнее, она думала, что сможет что-то узнать. Но правды ей не видать. А если и сунет свой нос слишком глубоко, то мгновенно повторит его судьбу.

На секунду ее взгляд пересекся с моим — испуганный, но отчаянный. Ветер резко подхватил пряди ее карамельных волос, и в следующее мгновение она сорвалась с места. Кинулась бежать без оглядки, словно надеялась раствориться в темноте и притвориться, будто ее здесь никогда не было.
Но было уже поздно.

                                          ***      
 
Рев мотоциклетного мотора оборвался так же резко, как человеческая жизнь под прицелом. Я заглушил двигатель. Вокруг воцарилась удушливая, давящая тишина. Перед глазами выросли массивные кованые ворота — парадный въезд в персональный ад этого города.

Особняк Дрейвен.

Мой отец — редкостная тварь. Осознание этого окончательно добило меня в шестнадцать, когда все, что я так бережно, по крупицам выстраивал, рухнуло в один миг. Разлетелось в щепки из-за его мимолетной прихоти, из-за его приказов и распоряжений. Великий магистр. Один из основателей Ордена. Человек, который забирает чужие жизни чужими руками. А может, и своими собственными — я бы не удивился.

В детстве мне методично вбивали в голову одну «истину»: Любовь делает тебя слабым. Привязанность — это рычаг, с помощью которого тебя уничтожат.

Я усвоил урок. Попав в его лапы и увидев изнанку этого мира собственными глазами, я сломался и переродился заново. Теперь мне плевать. Абсолютно насрать на чужую смерть — я наглотался этого дерьма еще в юности.

Я переступил порог места, которое по какому-то недоразумению должно было называться «домом», и погрузился в полумрак. Из глубины холла тянуло отчетливым запахом дорогого табака. Тусклый, грязно-желтый свет в конце комнаты безошибочно указывал: он там.

Оливер Дрейвен вальяжно раскинулся в кожаном кресле, медленно затягиваясь папиросой. На нем все еще была рабочая одежда, а под глазами залегли глубокие, почти черные тени. Эти глаза могли высосать из тебя душу, если ты дашь слабину. Уважаемый человек. Столп общества не только в этом Богом забытом городе, но и в масштабах всей страны. И никто, ни одна живая душа не подозревает, какая абсолютная, беспросветная чернота жрет его изнутри.

— Говори, что тебе от меня нужно, — отрезал я, не делая ни шага вперед. — Либо я разворачиваюсь и ухожу.

Отец зашелся в сухом, лающем кашле, выталкивая дым из легких.

— В этом доме, — его голос прозвучал тихо, но в нем прорезался металл, — условия диктую я. Так что будь любезен, не испытывай мое терпение, щенок.

Воздух между нами зазвенел от напряжения. И он, и я прекрасно знали: мне ничего не стоит подойти и врезать ему так, что этот вдох станет для него последним. Он уже давно не ровня мне по силе. Но физическая расправа принесла бы мне слишком много проблем, которые сейчас были совершенно ни к чему.

— Я и так чертовски любезен с тобой, — я сделал шаг из тени, и мой голос упал до опасного шепота. — Так что не испытывай мое терпение и открой свой рот наконец.

В тишине комнаты прозвучал горький, издевательский смешок.

— Что ж... Надеюсь, ты разобрался с Деканом? Он начал копать под тебя и твоих идиотов-дружков. Слушай меня сюда: мне проблемы не нужны.

— Это мое дело, как с ним поступить, — я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Он перешел дорогу нам. Так что сиди на своем гребаном стуле ровно и не дергайся. Тебя ведь, кроме собственной шкуры, ничего никогда не волновало, верно?

— Конечно, — отец равнодушно стряхнул пепел на дорогой паркет. — Для меня важна конфиденциальность. Любой, кто узнает об Ордене хоть каплю лишнего, будет покоиться на глубине шести футов.

— Отлично. А теперь избавь меня от этой нахрен не нужной мне информации. — Я развернулся к нему спиной. — Если ты еще раз вызовешь меня по такому пустяку, я сдерживаться не стану. Из этого дома ты будешь выползать. Если, конечно, вообще сможешь ползать.

В спину мне полетели привычные, набившие оскомину угрозы. О том, что я ничтожество, что я ничего не добился в жизни... Обычный белый шум. Я слышу эти слова чаще, чем дышу. Они больше не ранят. Они закаляют.

Уже на улице, вставляя ключ в замок зажигания, я поймал себя на том, что в голове набатом бьют его слова: «Любой, кто узнает об Ордене, будет убит».

Перед глазами тут же возникло ее лицо.

Маленькая, наивная шпионка. Она ведь даже не подозревает, что своими дурацкими «расследованиями» роет себе могилу. Она сует свой нос туда, куда взрослые мужчины боятся даже смотреть. И она уже знает слишком много. Достаточно для того, чтобы исчезнуть навсегда.

Все вокруг видят в ней невинного ангела. Но я-то знаю: под этой светлой кожей прячется волк. Волк в овечьей шкуре. Я вижу ее насквозь. Каждую ее фальшивую улыбку, каждый испуганный вздох.

Она думает, что сможет поиграть с нами? Сможет раскрыть тайны Ордена и выйти сухой из воды?

Я завел мотоцикл, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в хищной, предвкушающей улыбке. Ну уж нет, девочка. Я собираюсь лично показать тебе, насколько ты жалкая. Я сделаю твою жизнь здесь невыносимой. Я заставлю тебя проклясть тот день, когда ты вообще решила приехать в этот город.

Игра началась. И в этой игре я не знаю жалости.