Кофе без права на капитуляцию

POV: Кира

— Вы в курсе, что сотрудники устроили тотализатор? — спросил Вересов, когда я вошла в кабинет.

— Конечно.

— И вас это не смущает?

— Меня смущает только низкая оценка моих шансов.

Он откинулся в кресле. За его спиной Москва раскладывалась на серые крыши, дороги и стройки. Внизу город жил своей жизнью: кто-то опаздывал, кто-то ругался в пробке, кто-то покупал кофе за сумму, на которую Валера-холодильник мог бы питаться электричеством неделю.

— Вы считаете, что продержитесь?

— Я считаю, что мне нужна работа.

Это вырвалось честнее, чем я планировала.

Вересов заметил.

Он вообще замечал слишком много. Усталость под консилером. Сжатые пальцы. Паузу перед ответом. Он смотрел так, будто человек перед ним был не человеком, а сложным проектом со скрытыми рисками.

— Деньги? — спросил он.

— А вы думали, я пришла ради вашего обаяния?

— Моё обаяние обычно ценят выше.

— Наверное, в валюте, которую я не использую.

Он смотрел на меня, и впервые в его взгляде не было только оценки. Там мелькнул интерес. Осторожный, как хищник у кромки леса.

— Хорошо, Золотова. Сделка. Вы держитесь месяц — я закрываю тотализатор и выплачиваю вам премию.

— А если не держусь?

— Вы не держитесь.

— Не очень спортивно.

— Жизнь редко спортивна.

Я улыбнулась.

— Тогда у меня условие.

— У вас?

— Да, представляете. Древняя традиция переговоров: две стороны, условия, драматическая пауза.

— Продолжайте.

— Если я продержусь месяц, вы один день выполняете мои правила.

— Простите?

— Один день. Без звонков в шесть утра, без фразы «это должно было быть готово вчера», без ледяного взгляда на стажёров. И вы обедаете. Нормально. За столом. Не кофе с чужими нервами.

Вересов молчал так долго, что я уже мысленно собрала вещи.

— Вы торгуетесь со мной за моё же здоровье?

— Кто-то должен. Ваш организм не входит в совет директоров, его там явно не слушают.

Он неожиданно рассмеялся.

Тихо. Коротко. Почти случайно.

Но я услышала.

И почему-то у меня внутри стало тепло, будто я выиграла не пари, а маленькую войну.

— Договорились, Кира.

Он впервые назвал меня по имени.

И мне очень не понравилось, как хорошо это прозвучало.

После работы я вышла из офиса в восемь вечера. Ноги болели, туфли окончательно объявили мне вендетту, голова гудела от задач, а телефон был забит сообщениями от Сони.

Соня: Жива?

Соня: Если тебя убили, моргни два раза.

Соня: Кира, я нашла в интернете фото твоего босса. Он выглядит как человек, который запрещает людям радоваться.

Соня: Но красивый, зараза.

Я остановилась у выхода из бизнес-центра и рассмеялась.

Я: Жива. Он не запрещает радоваться. Просто требует согласовать радость за три рабочих дня.

Соня: Так и знала. Богатые странные.

Дома Валера встретил меня тревожным гулом. Я скинула туфли, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза.

Первый день.

Я выжила.

И даже заключила пари с офисным драконом.

Мама позвонила через пять минут.

— Ну как?

— Мам, если коротко: я продала душу, но с премией.

— Господи, Кирочка.

— Всё нормально. Правда. Сложно, но интересно.

— Начальник хам?

Я задумалась.

— Нет. Хамы проще. Он… требовательный.

— Это когда человек неприятный, но с деньгами?

— Примерно.

Мама вздохнула.

— Ты только себя не потеряй там, ладно?

Я посмотрела на свою маленькую кухню, на Валеру, на кружку с облупившейся надписью «Королева дедлайна», на записку Сони на холодильнике.

— Не потеряю.

Я тогда правда так думала.

Но всё оказалось намного сложнее уже на третий день, когда Вересов забыл в приёмной критически важную папку с оригиналами согласований по «Северному кварталу». Обнаружилось это в восемь вечера, когда Рос уже уехал, а финансовый директор Ильин мрачно сообщил, что если завтра в девять утра папки не будет на столе у инвесторов, то «проект можно отправлять в архив Тамары Петровны, желательно вместе с нами».

— Адрес его квартиры у тебя есть в базе, — напутствовала меня Лена, впихивая в руки тяжёлую кожаную папку. — Вези сама. Вересов, конечно, не любит визиты без регламента, но проигранный тендер он не любит гораздо сильнее. Спасай компанию, Золотова.

Так я впервые оказалась в его личном пространстве — пентхаусе на 32-м этаже стеклянной башни в Москва-Сити.

Когда зеркальные двери скоростного лифта открылись прямо в его прихожую, у меня возникло ощущение, что я попала в операционную или в очень дорогой, стерильный салон люксовых автомобилей. Никаких личных вещей. Никакой тёплой небрежности. Серые матовые стены, безупречно гладкие панели, огромные панорамные окна во всю стену, за которыми сияли холодные огни ночной Москвы, и мертвенно-белый свет точечных светильников.

В углу кухни из полированной стали стояла космически дорогая профессиональная кофемашина, которая выглядела так, словно ею ни разу не пользовались. Огромный холодильник встроенного типа внутри оказался мертвенно-чистым: три бутылки дорогой минеральной воды, банка энергетического напитка и какая-то упакованная зелень.

Рос открыл дверь в простой серой домашней футболке вместо привычного строгого костюма-тройки. Но взгляд его стальных глаз оставался всё таким же ледяным и собранным.

— Золотова? — он приподнял бровь, глядя на меня. — Что-то случилось?

— Папка, Ростислав Андреевич, — выдохнула я, протягивая ему кожаный конверт. — Вы забыли её на столе. Без неё завтрашнее совещание в девять утра потеряло бы финансовый смысл.

Он взял папку, быстро проверил содержимое и кивнул.

— Спасибо, Кира. Оперативно.

Я сделала шаг назад к лифту, невольно оглядывая этот безупречный, пустой, холодный и абсолютно бездушный склеп за его спиной. В этом пентхаусе не было жизни. Не было тепла. Не было ни единой фотографии матери, ни одной неровно лежащей книги, ни одной чашки, оставленной на столе. Только дорогой холодный дизайн и абсолютный, звенящий вакуум.

Этот человек не жил здесь. Он здесь просто спал между дежурствами на работе и планированием очередной стройки. Он запер себя в этой золочёной, технологичной, абсолютно стерильной клетке тотального контроля, спасаясь от хаоса внешнего мира.

И именно в ту секунду, глядя на его строгий профиль в холодных огнях Сити, я впервые почувствовала не злость к требовательному боссу. Я почувствовала странную, щемящую тоску.

«Этого дракона нужно срочно спасать, — подумала я, заходя в лифт. — Иначе он сам себя замурует за этой стеклянной стеной до полного обледенения».

Но справедливости ради: в первые дни человек редко понимает, что именно ему предстоит спасать. И что спасать, возможно, придётся двоих.

Ох, страсти накаляются! 🔥 Что думаете о поведении героев в этой главе? Жду вас в комментариях! И спасибо за ваши звездочки ⭐!