Кофе без права на капитуляцию

POV: Кира

К восьми утра я стояла у приёмной Ростислава Вересова с двумя чашками кофе, папкой документов и ощущением, что сейчас начнётся мой личный сериал. Жанр пока не определился: офисная комедия, триллер или документалка «Как выжить среди богатых и нервных».

Я пришла в 7:43.

Да, это была паника, замаскированная под пунктуальность.

Офис утром выглядел иначе, чем накануне. Меньше людей, больше света, запах свежего кофе, тихие шаги по бетонному полу. Красный кирпич стен казался тёплым, стеклянные переговорные — аквариумами для менеджеров среднего звена. В углу open space стояли растения в больших кадках. Одно явно страдало. Я сразу почувствовала с ним духовное родство.

Приёмная Вересова находилась перед его кабинетом: небольшой стол, компьютер, телефон с таким количеством кнопок, будто им можно было запускать спутник, шкаф с папками, два кресла для посетителей и стеклянная дверь, за которой виднелся кабинет.

Мой стол был стерильным. Даже слишком. Никакой кружки, никакой ручки с погрызенным колпачком, никаких стикеров. Пространство будто говорило: «Предыдущая хозяйка не оставила следов. И ты не успеешь».

— Кира? — рядом возникла девушка с короткими тёмными волосами и кружкой, на которой было написано: «Я не сплетничаю, я собираю аналитику».

— Да.

— Лена. Секретарь проектного отдела. Я принесла тебе инструкцию.

Она протянула лист.

Я прочитала заголовок: «Вересов. Правила обращения».

Пункт первый: не приносить кофе после 8:10.

Пункт второй: не говорить «невозможно», если не готова доказать это в суде.

Пункт третий: не трогать ручку Montblanc.

Пункт четвёртый: если он молчит дольше десяти секунд — беги.

Пункт пятый: письма после 22:00 лучше читать сидя.

Пункт шестой: фраза «я думала» не является аргументом.

— Очень вдохновляет, — сказала я.

— Мы старались. Её писали кровью предыдущих поколений.

— А пункт про жертвоприношения есть?

— Был. Юристы попросили убрать.

Лена мне сразу понравилась.

В 7:58 стеклянная дверь кабинета открылась. Вересов уже был внутри. Конечно. Видимо, он ночевал в саркофаге за столом и выходил только на переговоры.

— Золотова.

— Ростислав Андреевич.

— Кофе?

— Американо без сахара. Горячий, но не кипяток. Светлана Викторовна сказала, если я не угадаю кофе, мне лучше сразу писать заявление.

Он взял чашку, сделал глоток и на секунду замер.

— Сносно.

— Запишу в дневник как первую похвалу.

— Это не похвала.

— Тогда зачем звучит как музыка?

Он посмотрел на меня поверх чашки.

Я выдержала взгляд. Внутри, правда, маленький внутренний хомяк уже копал эвакуационный тоннель, но внешне я держалась.

— Входите, — сказал он.

Кабинет вживую был ещё строже, чем через стекло. Большой стол, тёмное дерево, экран с планом застройки, несколько макетов кварталов на отдельной полке, карта Москвы с цветными отметками участков. Никаких фотографий. Никаких сувениров. Ни одной случайной вещи.

Квартира человека может многое сказать о нём. Кабинет — тоже.

Кабинет Ростислава Вересова говорил: «Я не живу. Я функционирую эффективно».

— Ваши задачи на сегодня, — он положил передо мной папку. — Расписание, входящая корреспонденция, подготовка материалов к встрече с “СеверТехом”, перенос двух совещаний, контроль курьера с документами для департамента градостроительной политики. И найдите, кто потерял приложение к договору по “Северному кварталу”.

— Найти человека или приложение?

— Сначала приложение. Потом человека.

— В каком состоянии?

— Зависит от того, сколько времени займёт поиск.

Я взяла папку.

— Поняла.

— Если не поняли, спросите сейчас. Второй раз объяснять не буду.

— Тогда уточню: приложение потерялось физически, юридически или в чьей-то зоне ответственности?

Он впервые за утро оторвался от экрана полностью.

— Хороший вопрос.

— Я стараюсь задавать вопросы до того, как начнут гореть люди.

— Люди обычно горят молча.

— Не в моём присутствии.

Он ничего не ответил. Но уголок его губ едва заметно дрогнул.

Первый день прошёл как аттракцион без ремней безопасности.

Я переносила встречи, ловила курьера, который умудрился приехать не в тот корпус, искала приложение к договору, нашла его в папке с маркировкой «устаревшее», хотя оно было финальным, выяснила, что “СеверТех” прислал старую презентацию, и дважды объясняла одному менеджеру, что «срочно» — это не срок, а крик души.

К обеду я поняла три вещи.

Первая: Вересов действительно не повышал голос.

Вторая: от этого хотелось плакать даже сильнее.

Третья: если я выживу испытательный срок, мне можно будет выдавать медаль «За оборону приёмной».

В три часа я вышла на кухню за водой. Разговоры стихли.

На столе лежал лист. Кто-то не успел спрятать.

Я посмотрела.

Тотализатор.

«Золотова. День. Неделя. Месяц. Уволит сам. Уйдёт сама. Заплачет. Укусит».

Последний пункт меня даже польстил.

Я взяла ручку и аккуратно вписала рядом с «месяц»:

Ставлю на полгода. К. З.

Лена, стоявшая у кофемашины, подавилась.

Стажёр покраснел так, будто его поймали не с тотализатором, а с государственной тайной.

— Смелая, — прошептала Лена.

— Нет, — сказала я. — Просто мне очень нужна работа.

За моей спиной раздался голос:

— Золотова. Ко мне.

Я обернулась.

Вересов стоял в дверях кухни. На лице — привычный лёд. Но глаза… глаза смеялись.

Совсем немного.

Но я заметила.

И почему-то подумала, что день, возможно, прожит не зря.

Как вам глава? Делитесь впечатлениями в комментариях! И не забывайте нажимать на звездочку ⭐ — ваша поддержка очень вдохновляет писать дальше!