Steel

На шестой день пути небо над ними помрачнело.

Дождь лил как из ведра. Он просачивался сквозь плащи, стекал за воротники, превращал лесные тропы в грязевые реки. Лиса вела лошадей в поводу, потому что Дженни больше не могла держаться в седле — её трясла лихорадка, щёки горели нездоровым румянцем, а глаза смотрели откуда-то издалека.

— Ещё немного. — твердила Лиса, хотя сама уже не верила в это «немного». — За следующим перевалом — долина.

Они уже миновали последний бургундский форпост, перешли вброд пограничную реку Сону там, где её никто не охранял, и теперь углублялись в земли, которые на картах обозначали как Terra Incognita — Земля Неведомая. Графство Бургундия кончилось, начались владения императора Фридриха Барбароссы, но и здесь королевская рука была коротка. Горы растили свободных людей.

Лиса задрала голову, пытаясь сквозь пелену дождя разглядеть тропу. Вон там, у трёх сосен, должен быть поворот. А там — старый дуб с расщеплённым молнией стволом. Она запоминала приметы, когда ходила этими тропами два года назад, развозя письма для тамплиеров.

— Лиса..— голос Дженни был едва слышен. — Я не могу больше. Оставь меня здесь.

— Заткнитесь. — грубо сказала Лиса, даже не обернувшись. — Вы — принцесса Франции, чёрт возьми. Вы не имеете права умирать в какой-то грязной канаве.

Дженни попыталась улыбнуться, но вместо улыбки у неё получился тихий, жалобный всхлип.

Они шли ещё час, пока дождь не стих так же внезапно, как начался. Тучи разодрались, и в просвете показалось солнце — низкое, зимнее, но такое яркое, что Дженни зажмурилась.

— Смотрите. — сказала Лиса, останавливаясь.

Перед ними открылась долина. Круглая, как чаша, окружённая пологими лесистыми горами. Посередине стояла деревня — домов двадцать, каменные, с высокими крышами, вокруг — террасные поля, уже пустые после уборки урожая. Струйка дыма поднималась из самой большой избы.

— Сен-Мартен-дю-Блан. — прошептала Лиса. — Место, которого нет на картах. Здесь живут потомки катаров, бежавших от крестовых походов. Их не трогают ни епископы, ни графы. Потому что те, кто пробовал их трогать, не вернулись.

— Ты привела меня к еретикам? — слабо спросила Дженни.

— Я привела вас к тем, кто не задаёт вопросов. — ответила Лиса. — Это лучше любого монастыря.

Они спустились в долину. Лошади, чуя жильё и тёплые конюшни, прибавили шагу. У околицы их встретил мальчишка лет двенадцати, с чёрными, как угли, глазами и цепким взглядом, который умел оценивать чужаков за секунду.

— Вам кого? — спросил он на окситанском наречии, которое Лиса понимала, а Дженни — нет.

— Мать Алиенор. — ответила Лиса. — Скажи ей, что пришла Лиса из Тулузы. И что я привела ту, о ком мы договаривались три года назад.

Мальчишка прищурился, развернулся и исчез за воротами.

Через пять минут к ним вышла женщина. Лет сорока, с седыми прядями в чёрных волосах, с лицом, которое трудно было назвать красивым, но невозможно было забыть. Она носила простое льняное платье, на ногах — кожаные сандалии, хотя на дворе стояла почти зима. В руках она держала посох, увитый сушёными травами.

Мать Алиенор Аквитанская. Знахарка. Травница. И, по слухам, ведьма, хотя церковный суд трижды пробовал доказать это и трижды отступался, потому что обвинители неожиданно заболевали или теряли память.

Она посмотрела на Лису, потом на Дженни — долгим, немигающим взглядом, от которого у принцессы заледенела кровь, несмотря на жар.

— Та самая? — спросила знахарка.

— Та самая. — кивнула Лиса.

Женщина подошла к Дженни, взяла её за подбородок, повернула голову к свету. Пощупала лоб, шею, запястье.

— Лихорадка от истощения и страха. И ещё... — она принюхалась, как собака, берущая след. — Яд. Не смертельный, но мерзкий. Ей давали что-то перед уходом. Сонное зелье, чтобы не сопротивлялась, когда повезут к английскому королю.

Лиса побледнела.

— Мы ничего не давали ей.

— Значит, кто-то другой. Может, сам король. — Алиенор пожала плечами, как будто речь шла о пустяке. — Неважно. Я вычищу. Вносите её в дом. И приготовьте горячей воды. Много.

Лиса внесла Дженни на руках — та уже почти не держала голову, бредила, шептала что-то по-французски и по-латыни. В большой избе было жарко натоплено, пахло мятой, полынью и ещё чем-то горьким, незнакомым. В углу стояла грубая деревянная кровать, застеленная овечьими шкурами.

— Положите. — приказала знахарка. — Разденьте донага. Платье — в огонь. Вши, блохи, чужая беда — всё это нам не нужно.

— Я... — начала Лиса.

— Я сказала — разденьте. — повторила знахарка, и в её голосе зазвенел металл. — Я повидала всякое, рыцарь. И голых принцесс тоже. Не до стыдливости, когда жизнь на волоске.

Лиса послушно раздела Дженни, стараясь не смотреть на её тело — бледное, худое, в синяках от падений с лошади. Укутала в шкуры. Отошла к стене и села на табурет, сжимая меч, словно он мог спасти от этой новой, неведомой опасности — болезни.

Алиенор заварила травы в глиняном горшке, зашептала что-то на языке, которого Лиса не знала — может, на иврите, может, на древнем сирийском. Потом напоила Дженни отваром, приложила к её животу горячий камень, обёрнутый тряпицей.

Дженни вздохнула — глубоко, судорожно — и её тело расслабилось. Жар спал не сразу, но он спал. Лиса видела это по тому, как разгладились морщины на лбу принцессы, как порозовели её губы — теперь уже здоровым, живым цветом.

— Она уснула. — констатировала женщина. — До утра не проснётся.

Лиса кивнула, не в силах говорить.

Знахарка посмотрела на неё — пристально, как смотрят на орех, который вот-вот расколют.

— А ты, рыцарь? — спросила она. — Сколько дней ты не спала?

— Четыре. — хрипло ответила Лиса.

— Шесть. — поправила Алиенор. — Я вижу. Твоя левая рука дрожит. Печень болит от усталости. Сядь. Ешь. Вот хлеб, вот сыр, вот вино. И не смей брать в руки меч, пока не отдохнёшь. Здесь тебе ничего не угрожает. Кроме тебя самой.

Лиса хотела возразить, но знахарка сунула ей в руки миску с похлёбкой и кусок хлеба. Тёплый, свежий, с хрустящей корочкой.

Она ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Как уходит напряжение из плеч. Как веки становятся тяжёлыми, неподъёмными.

— Спать. — приказала женщина, забирая пустую миску. — Рядом с ней. На этой же кровати. Так теплее. И для вас обеих полезнее.

Лиса не стала спорить. Она легла на край постели, рядом с Дженни, чувствуя её дыхание — ровное, спокойное. Впервые за шесть дней — спокойное.

— Спасибо. — прошептала она, обращаясь непонятно к кому — к знахарке, к Богу или просто к этой земле, которая наконец-то приняла их.

Алиенор погасила свечу. В темноте Лиса слышала, как хозяйка вышла из комнаты, закрыла за собой дверь и сказала кому-то на улице — мальчишке-охраннику, наверное:

— Следы их лошадей — замять. Все тропы от деревни в сторону — перекрой. Если погоня придёт сюда, мы не видели никого. Ни принцессы, ни рыцаря. Только бродячих музыкантов, которые ушли к морю.

— А если погоня будет спрашивать с пристрастием? — спросил мальчишка.

— Тогда. — голос женщины стал тихим. — мы покажем им дорогу к обрыву. И пусть Господь рассудит, кто прав.

Лиса закрыла глаза. Впервые за долгое время она позволила себе не быть настороже. Рядом дышала Дженни — живая, тёплая, спасённая.

И этого было достаточно.

Она уснула мгновенно, как падает в пропасть. И во сне ей снилось, что они идут по цветущему лугу, а в руках у принцессы — белая лилия, и никто не может отнять её.

Ни король, ни Бог, ни сама смерть.