соседка

Вечер опустился на коттедж мягким, бархатным сумраком. Лес затих, только изредка слышался треск веток и далёкое уханье совы. На террасе горели гирлянды, разливая тёплый золотистый свет, а в мангале уже весело потрескивали угли, разгоняя сумерки.

Дима стоял у мангала в той же льняной рубашке, расстёгнутой на две верхние пуговицы, с лопаткой в руках, и сосредоточенно переворачивал сосиски, которые шипели и аппетитно пахли дымком. На его лице было выражение спокойной сосредоточенности — как у художника за работой, только вместо холста был мангал, а вместо красок — угли и румяное мясо.

Софа подошла сзади, обвила его шею руками и прижалась щекой к его спине, вдыхая запах дыма и его собственный — тёплый, родной, пахнущий деревом и летним вечером. Она была босиком, в лёгком сарафане, с влажными после душа волосами, и её прикосновение было мягким, почти невесомым.

— Ты пахнешь как поход, — сказала она, улыбаясь в его спину.

— А ты как солнце и клубника, — ответил он, не оборачиваясь, но его голос потеплел.

— Сосиски уже готовы? — спросила она, чуть заглядывая ему через плечо.

— Почти, — ответил он, но вместо того, чтобы заняться мангалом, он отложил лопатку, повернулся к ней, обхватил её за талию свободной рукой и притянул к себе. Другой рукой он погладил её по спине, и она почувствовала, как его пальцы чуть сжимаются на ткани её сарафана.

— Ты меня отвлекаешь, — сказал он с улыбкой, в которой было столько тепла, что она растаяла.

— Я специально, — прошептала она, приподнимаясь на цыпочки и касаясь губами его губ. — Хочу, чтобы ты отвлёкся.

Она поцеловала его — легко, дразняще, совсем чуть-чуть, а он, не выдержав, сжал её в объятиях крепче и углубил поцелуй, забывая про мангал, про сосиски, про всё на свете. Его рука скользнула по её спине, и она, стоя на цыпочках, запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе.

— Сосиски подгорят, — выдохнула она, отрываясь от его губ.

— Пусть горят, — сказал он, целуя её в уголок рта.

— А мы голодные останемся, — усмехнулась она, хотя сама не хотела отстраняться.

— Есть другие способы утолить голод, — его голос стал низким, почти шёпотом, и она почувствовала, как внутри всё замирает от этой ноты.

Она засмеялась, отстраняясь, но не уходя из его объятий.

— Ты — соблазнитель, — сказала она, толкая его в грудь.

— Ты меня такой сделала, — ответил он с улыбкой, которая озаряла всё его лицо.

Он всё-таки вернулся к мангалу, чтобы перевернуть сосиски, но не отпускал её: одной рукой он держал лопатку, а другой прижимал её к себе, и она стояла у него под боком, обнимая его за талию и касаясь губами его шеи, плеча, уха, там, где татуировки переплетались с загаром. Он иногда наклонялся, чтобы поцеловать её в макушку, и они стояли так в свете гирлянд и углей, переговариваясь и смеясь, пока сосиски покрывались золотистой корочкой.

— Теперь точно готово, — сказал он, снимая сосиски на тарелку, и повернулся к ней, прижимая к себе в последний раз перед ужином.

— Ты мой лучший повар, — сказала она.

— А ты — моя лучшая обнимашка, — ответил он, чмокая её в нос.

Они сели за стол на террасе, зажгли свечи, открыли бутылку вина и ели сосиски с хлебом, смотря на звёзды, которые проступали в тёмном небе одна за другой. Смех, лёгкие прикосновения под столом, нежные взгляды — вечер был наполнен до края.

— Знаешь, — сказала она, откусывая кусочек, — я не думала, что можно быть такой счастливой просто от того, что кто-то готовит тебе сосиски.

— А я не думал, что могу быть счастливым от того, что кто-то обнимает меня за шею, пока я жарю сосиски, — ответил он, и в его глазах светилось такое тепло, что она почувствовала, как мир вокруг сужается до одного человека.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— А я — тебя, — ответил он. — И я буду жарить для тебя сосиски хоть каждый вечер.

— Договорились, — засмеялась она, и они чокнулись бокалами.

Ночь вокруг них дышала, звёзды падали, и где-то в темноте леса ухал филин. А они сидели на террасе, обнимаясь, целуясь между глотками вина, и знали — это лето станет одним из лучших в их жизни.