Сломай меня первым

РЕМИ

Тьма обволакивает меня, как холодная ванна. Я делаю шаг - и проваливаюсь в неё с головой. Арден впереди - я почти не вижу его силуэт, только слышу дыхание и чувствую его руку, которая держит меня за пальцы, не отпускает. Стены катакомб - узкие, грубые, сложенные из камня, который на ощупь кажется вековым. Я провожу свободной рукой по левой стене, и мои пальцы натыкаются на холодный, шершавый известняк, влажный от подземной сырости. Кирпичи неровные - некоторые выпирают, другие проваливаются внутрь, создавая ниши, в которых, как мне кажется, прячутся все пауки мира. Я стараюсь об этом не думать. Потому что если подумаю - закричу и побегу обратно, даже если для этого придётся перепрыгнуть через Ардена.

- Осторожно, - его голос раздаётся откуда-то из темноты, глухой, отражённый каменными стенами. - Здесь ступенька.

Я чувствую её ногой раньше, чем он успевает договорить - холодный камень, об который я чуть не спотыкаюсь. Мои пальцы впиваются в его ладонь, я дёргаюсь, теряю равновесие, но он ловит меня - вторая рука ложится на мою талию, прижимает к себе.

- Тише, чертёнок, - шепчет он, и я чувствую его дыхание на своей щеке. - Я держу.

- Я не люблю темноту, - выдыхаю я, ненавидя себя за то, как жалко звучит мой голос. - И замкнутые пространства. И подземелья. И сырость. И пауков.

- А что ты любишь? - он не двигается, просто держит меня, и я почему-то не тороплюсь отстраняться. Его тело тёплое, даже здесь, под землёй, где воздух - холодный, как в склепе.

- Свет, - отвечаю я. - Пространство. Солнце. Свою кровать. Маму. Собаку.

- Я не про то, - он чуть отстраняется, и я чувствую, как его пальцы скользят по моему лицу - очерчивают скулу, спускаются к подбородку. - Я про другое. Что ты любишь на самом деле? Когда никого нет рядом. Когда ты одна. Что ты делаешь?

Я молчу. Потому что ответ - слишком личный. Потому что он и так уже знает слишком много. Потому что если я скажу ему правду - он получит ещё один ключ от меня, ещё один рычаг давления, ещё одну слабость.

- Не хочешь - не говори, - он отпускает моё лицо, снова берёт за руку. - Идём. Скоро будет озеро.

Мы идём дальше. Ступени ведут всё ниже - я считаю их, чтобы отвлечься от темноты. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Тридцать. Сорок. На пятидесятой я сбиваюсь, потому что стена справа исчезает, и пространство вокруг расширяется. Я чувствую это - кожей, воздухом, который становится более влажным и тяжёлым. Арден включает фонарик на телефоне, направляет луч вверх, и я вижу своды - высокие, арочные, сложенные из тёмного камня, с которого капает вода. Капель.

Звук - почти музыкальный, когда я слышу его здесь, в этой тишине, которая давит на уши сильнее любого шума.

- Смотри, - Арден касается моего плеча, и я перевожу взгляд туда, куда он показывает.

Луч фонарика скользит по каменной стене, и я вижу рисунки. Не надписи. Не граффити. Настоящие рисунки - выбитые в камне, древние, полустёртые временем. Люди с копьями. Олени с ветвистыми рогами. Солнце - круг с лучами, которые тянутся во все стороны, как щупальца.

- Что это? - шепчу я.

- Петроглифы, - Арден подходит ближе, проводит пальцами по камню. - Древние. Очень древние. Этой академии пара сотен лет, а катакомбам - тысячи. Говорят, здесь было святилище. Ещё до того, как построили Риверсвуд. До того, как вообще появились эти земли.

Я смотрю на рисунки, и почему-то мне становится спокойнее. Тысячи лет назад здесь тоже кто-то стоял. Может быть, такой же испуганный. Может быть, тоже искал что-то. Или прятался от чего-то.

- Откуда ты знаешь про это место? - спрашиваю я, не отрывая взгляда от каменного солнца.

- Нашёл, - его голос звучит ровно, без обычной насмешки. - Когда был маленьким. Я всё время прятался здесь. От отца. От Ари. От занятий. От всего. Здесь никто не мог меня найти.

Я смотрю на него - в темноте, подсвеченного тусклым светом телефона. Его лицо выглядит иначе - не таким жестким, не таким хищным. Почти... уязвимым. На секунду мне кажется, что я вижу того мальчишку, который прятался в катакомбах от всего мира. Того, кого он убил внутри себя много лет назад.

А потом свет гаснет.

- Чёрт, - голос Ардена раздаётся из темноты - спокойный, даже ленивый, будто он только что уронил ручку, а не выключил единственный источник света в глубине проклятых катакомб под землёй. - Батарея села.

- Что?! - мой голос срывается. - Что значит «батарея села»?! Нельзя было зарядить телефон?!

- У меня было много планов на сегодня, - его голос становится ближе, и я чувствую его дыхание на своей щеке. - Зарядка телефона не входила в их число.

- Ты - идиот! - я вцепляюсь в его руку мёртвой хваткой. - Ты - грёбаный, самоуверенный, тупой идиот! Мы под землёй! В катакомбах! В полной темноте! Без фонарика! Без ничего! Ты хоть понимаешь, что это такое?!

- Темнота, - философски замечает он. - Обычная темнота. Мы не в космосе.

- Это не обычная темнота! - я чувствую, как паника поднимается из груди, сжимает горло, лишает воздуха. - Это - та темнота, в которой водятся вещи! Страшные вещи! Вещи, которые вылезают из стен и...

- Реми, - его рука находит моё плечо - тёплая, тяжёлая. - В стенах нет никаких вещей.

- Откуда ты знаешь?! Ты вообще стены просвечивал?!

Он вздыхает. Я чувствую, как его грудь поднимается и опускается - он стоит так близко, что мы почти касаемся. Я прижимаюсь к нему сильнее, потому что даже его горячее, пахнущее табаком тело лучше, чем пустота вокруг. Лучше, чем эта бездна, которая, кажется, дышит мне в спину.

- Ты боишься, - констатирует он.

- Нет, - вру я, и голос дрожит так сильно, что зубы стучат. - Я не боюсь. Мне просто... некомфортно.

- Ты дрожишь, - он проводит рукой по моей спине, и это движение - медленное, почти успокаивающее - заставляет меня выдохнуть. Немного. Совсем чуть-чуть.

- Потому что холодно, - выдавливаю я.

- Ага, - он не верит. Конечно, не верит. Идиот. Самоуверенный идиот, который затащил меня в катакомбы и у которого села батарея. Если мы отсюда не выберемся, я убью его. Нет, сначала я убью его, а потом воскрешу и убью снова. Если, конечно, мы не умрём здесь от голода и холода. Или от того, что нас сожрут крысы.

- Арден, - шепчу я, потому что громче не получается. Горло сдавило спазмом. - А здесь есть крысы?

- Наверное, - он произносит это с такой лёгкостью, будто речь идёт о милых хомячках, а не о мерзких тварях с длинными хвостами и острыми зубами, которые грызут человеческие кости.

- Наверное?!

- Ну, это же катакомбы, - я чувствую, как он пожимает плечами. - Где-то должны быть крысы. Экосистема.

- Ты - псих, - выдыхаю я. - Ты - клинический, законченный псих. Ты привёл меня в подземелье с крысами и полной темнотой, и у тебя сел телефон. А ещё ты, наверное, специально не сказал никому, куда мы пошли. И нас будут искать три дня. А потом найдут наши обглоданные скелеты, и в криминальных сводках напишут «двое студентов погибли в катакомбах при невыясненных обстоятельствах», и моя мама будет плакать, а Маршмеллоу так и не дождётся меня...

- Реми, - он зажимает мне рот ладонью, и я замолкаю на полуслове. - Ты дышишь слишком часто. У тебя сейчас гипервентиляция начнётся. Дыши медленнее. Со мной. Вдох.

Я делаю вдох. Грудная клетка расширяется, упираясь в его руку.

- Выдох.

Я выдыхаю. Горячий воздух касается его пальцев.

- Ещё раз. Медленнее.

Я слушаюсь. Потому что не знаю, что ещё делать. Потому что если я не буду слушаться, то, кажется, упаду в обморок, а в обмороке меня точно сожрут крысы. Или пауки. Или та самая вещь из фильма ужасов, которую я смотрела в пятницу тринадцатого на прошлой неделе, а потом не спала две ночи.

- Молодец, - он убирает руку, и я чувствую, как его пальцы скользят по моей щеке - грубые, тёплые, почему-то успокаивающие. - Так лучше?

- Немного, - вру я. На самом деле не лучше. Я всё ещё стою в полной темноте, в катакомбах, с Арденом Риверсом - человеком, который меня изнасиловал, - и понятия не имею, выберемся ли мы отсюда живыми. Но дышать стало чуть легче. И сердце бьётся не так, будто хочет выпрыгнуть из груди и убежать без меня.

- Идём дальше, - он берёт меня за руку. - Озеро уже близко.

- А если мы упадём? - спрашиваю я, потому что моя нога только что нащупала край ступеньки, за которым, кажется, пустота. - Если там обрыв? Если я сделаю шаг и провалюсь?

- Я держу тебя, - повторяет он. - Не дам упасть.

- Откуда ты знаешь дорогу? Ты же ничего не видишь.

- Я её чувствую, - его голос звучит уверенно. - Я ходил здесь сотни раз. Я знаю каждый поворот, каждый камень, каждую ступеньку. Там, где я вёл тебя в темноте, когда прижимал к стене. Там, где я делал тебе больно. Там, где ты плакала.

Он замолкает. Я молчу тоже. Потому что не знаю, что ответить. Потому что он прав - он знает моё тело так же хорошо, как эти катакомбы. Может быть, даже лучше. И это знание пугает меня больше, чем темнота.

- Я смотрела фильм, - говорю я, чтобы нарушить тишину. - Про спелеологов. Они застряли в пещере. Там была темнота, как здесь. И они не могли выбраться. И они начали сходить с ума. А потом один из них...

- Не надо, - перебивает он.

- Что?

- Я знаю этот фильм, - его голос становится тише. - Не надо рассказывать, что было дальше.

- Там была сцена, где они ползли в узком проходе, и у одной девушки случилась паника, и она застряла, и они не могли её вытащить, и...

- Реми, - он останавливается, разворачивает меня к себе. Я не вижу его лица, но чувствую его дыхание - ровное, спокойное, такое контрастное моему сбитому, паническому. - Послушай меня. Мы не в фильме ужасов. Мы в старых катакомбах под академией, по которым я хожу с детства. Здесь нет монстров, нет маньяков, нет ловушек. Есть только камень, вода, и мы. Всё.

- А крысы? - пищу я.

- И крысы, - соглашается он. - Но крысы боятся людей больше, чем мы их. Они не нападают. Если мы не будем их трогать, они не тронут нас.

- Ты обещаешь?

- Обещаю, - в его голосе появляется что-то похожее на улыбку. Я не вижу её, но чувствую - по тому, как меняется интонация. - Ни одна крыса не тронет тебя. Если тронет - я убью её голыми руками. На корм твоей Маршмеллоу.

- Марши не ест крыс, - всхлипываю я. - Она ест корм.

- Тогда я куплю ей корм. Много корма. Самый дорогой. С уткой и кроликом.

- Она любит ягнёнка.

- Будет ей ягнёнок, - он сжимает мою руку. - Идём. Обещаю, озеро стоит того.

Мы идём дальше. Ступени кончаются, и под ногами снова становится ровно - каменный пол, местами скользкий, местами шершавый. Я всё ещё ничего не вижу, но постепенно привыкаю к темноте. Вернее, не привыкаю, а учусь с ней сосуществовать. Принимаю её как данность, как часть этого места, как часть этого опыта, которого я не выбирала, но который теперь со мной.

Проход сужается.

Я чувствую это сначала плечами - они касаются стен с обеих сторон. Потом бёдрами - приходится идти боком, потому что прямо уже не пройти. Арден впереди - я слышу, как его куртка шуршит о камни, как его дыхание становится чуть тяжелее. Моя рука всё ещё в его - он не отпускает, даже когда пространство сжимается до предела.

- Арден, - мой голос звучит тонко и испуганно. - Здесь очень узко.

- Знаю, - он не оборачивается. - Это самая узкая часть. Потом будет шире.

- А если я застряну? - мои пальцы впиваются в его ладонь с такой силой, что, наверное, оставляют следы. - Если я не пролезу? Если я начну паниковать и не смогу дышать?

- Тогда я вытащу тебя, - он говорит это так просто, будто речь идёт о том, чтобы достать пробку из бутылки. - Я сильнее, чем ты думаешь.

- Я не про физическую силу, - моя грудь сжимается, и я понимаю - ещё минута, и паника вернётся. Ещё минута, и я закричу. - Я про... про... я не знаю. Про голову. Про то, что я не могу. Не могу быть здесь. В этом узком, тёмном, душном...

Стены давят на меня со всех сторон. Я чувствую их - холодные, грубые, тысячелетние камни, которые помнят времена, когда меня ещё не было. Которые будут здесь, когда меня уже не станет. Они сжимают меня, как тиски, как змея, которая обвивается вокруг грудной клетки и медленно, методично выдавливает воздух. Я не могу дышать. Я открываю рот, но воздуха нет. Только камень, темнота и этот ужас, который поднимается изнутри, затопляет лёгкие, заливает глаза слезами.

- Реми, - Арден останавливается. Я чувствую, как он разворачивается ко мне - в этой узкой щели, где даже для поворота почти нет места. Его тело прижимается к моему - грудь к груди, бёдра к бёдрам, лоб к лбу. Мы зажаты здесь, как две рыбы в банке. Как два зверька в норе. Как...

- Не могу, - выдыхаю я, и слёзы текут по щекам. - Не могу, Арден. Мне страшно. Мне очень страшно. Я не хочу здесь быть. Я хочу наверх. Я хочу на воздух. Я хочу...

- Тшш, - он прижимает меня к себе - крепко, насколько это возможно в этом тесном проходе. Его руки обхватывают мою спину, его подбородок упирается мне в макушку. Я чувствую его сердце - оно бьётся ровно, спокойно, как будто это не сердце, а метроном. Как будто мы не стоим в узком, тёмном, страшном месте, а сидим в уютном кафе и пьём кофе.

- Дыши, - шепчет он. - Дыши со мной. Вдох.

Я вдыхаю. Вместе с воздухом в лёгкие заходит запах его кожи, его одеколона, табака. И почему-то это помогает.

- Выдох.

Я выдыхаю, и вместе с воздухом уходит часть страха. Не весь. Но часть.

- Молодец, - он гладит меня по спине - большими, грубыми ладонями, которые никогда не были нежными, но сейчас... сейчас они почти нежные. - Ещё раз.

Мы дышим вместе. В темноте. В тесноте. В этом узком, душном проходе, который пахнет сыростью и древностью. И постепенно паника отступает. Не уходит полностью - затаивается где-то внутри, готовая вернуться при первой возможности, но отступает. Даёт мне передышку.

- Мне всё равно страшно, - шепчу я в его грудь.

- Знаю, - его голос вибрирует в грудной клетке, и я чувствую эти вибрации щекой. - Но ты справляешься. Ты молодец.

- Я не молодец, - всхлипываю я. - Я реву, как маленькая девочка.

- Маленькие девочки тоже молодцы, когда справляются со страхом, - он чуть отстраняется, и я чувствую, как его пальцы касаются моего лица - вытирают слёзы с щёк, путаются в мокрых ресницах. - Ты здесь. Ты не убежала. Ты не сдалась. Ты идёшь дальше, даже когда тебе страшно до усрачки. Это и есть смелость, Реми. Не отсутствие страха. А способность идти, несмотря на него.

- Красиво говоришь, - я шмыгаю носом.

- Я много читал, - он почти усмехается. - Приходилось прятаться от отца. В библиотеке. Там было много книг.

- И что ты читал?

- Всё подряд, - он снова берёт меня за руку. - Сейчас - идём. Мы почти прошли самый узкий участок. Ещё немного, и будет просторнее.

Я верю ему. Или делаю вид, что верю. Наверное, это одно и то же.

Мы идём дальше - всё так же боком, всё так же тесно, но теперь я чувствую, как пространство расширяется. Сначала плечи перестают касаться стен. Потом бёдра. Потом я могу выпрямиться и сделать нормальный шаг - не приставной, не боком, а нормальный, человеческий.

- Видишь? - голос Ардена звучит почти весело. - Ничего страшного.

- Тебе легко говорить, - ворчу я. - Ты не смотрел все эти фильмы ужасов.

- Посмотрю потом, - он ведёт меня дальше. - С тобой. Чтобы ты не боялась одна.

- Я и с тобой боюсь.

- Это полезно, - он останавливается, и я слышу, как он щёлкает зажигалкой. Маленький огонёк вспыхивает в темноте, выхватывая из мрака его лицо - красивое, с резкими чертами, с глазами, которые смотрят на меня из темноты, как у хищника. - Немного страха продлевает жизнь.

- Это кто сказал?

- Я, - он смотрит на огонёк, потом на меня. - Идём. Озеро здесь. За этим поворотом.

Я делаю шаг вперёд - и мир меняется.

Потому что за поворотом - простор. Я чувствую его кожей - воздух становится влажнее, тяжелее, и в нём появляется запах минералов, сырости, чего-то древнего. Арден поднимает зажигалку выше, и свет, хоть и слабый, отражается от воды.

Вода.

Чёрная, гладкая, как зеркало. Она уходит в темноту - я не вижу, где её берег, не вижу, где она кончается. Только этот блеск - слабый, мерцающий, как будто под водой спрятаны звёзды.

- Подожди, - Арден убирает зажигалку, и на секунду снова наступает полная темнота.

- Что ты...

Я не успеваю договорить. Потому что вода начинает светиться.

Сначала слабо - едва заметное голубое свечение, которое пульсирует в такт моему сердцу. Потом ярче. Ярче. Кажется, что озеро зажигается изнутри - тысячи, миллионы крошечных огоньков вспыхивают под водой, переливаются, танцуют. Голубые, зелёные, белые. Как северное сияние под землёй. Как космос, спрятанный в камне.

- О боже, - шепчу я, и слёзы снова текут по щекам. - О боже, Арден...

- Я же говорил, - он стоит рядом, и я чувствую его улыбку, даже не видя её. - Самое красивое место в академии.

Я делаю шаг вперёд - медленно, как во сне. Мои босые ноги ступают по влажному камню, и я чувствую, как холод поднимается от пола, проникает сквозь кожу, но мне всё равно. Я не могу отвести взгляд от воды. Она живёт. Дышит. Танцует. Светящиеся завитки поднимаются из глубины, распускаются на поверхности, как призрачные цветы, и исчезают, чтобы через секунду родиться снова.

- Что это? - спрашиваю я, не веря своим глазам. - Как это возможно?

- Биолюминесценция, - Арден подходит ближе, останавливается у самого края воды. Зажигалка погасла, но теперь она не нужна - озеро даёт достаточно света, чтобы видеть. Его лицо в этом голубоватом сиянии выглядит почти потусторонним - резкие скулы, тёмные глаза, в которых отражаются огни, губы, которые кажутся почти чёрными. - Микроорганизмы, которые живут в этой воде. Они реагируют на движение, на прикосновения - и начинают светиться. Как планктон в океане, только под землёй.

- Я никогда не видела ничего подобного, - опускаюсь на корточки, протягиваю руку к воде. Мои пальцы замирают в миллиметре от поверхности - боюсь разрушить это волшебство, боюсь, что оно исчезнет, как сон, когда проснусь.

- Трогай, - говорит он. - Не бойся. Они не кусаются.

Я опускаю пальцы в воду. Холодная - ледяная, наверное, градусов десять, не больше. Но я не отдёргиваю руку. Потому что в тот момент, когда моя кожа касается воды, свечение взрывается вокруг моих пальцев - ярко, интенсивно, как будто я зажгла сотню маленьких фонариков под водой. Голубые искры обвивают мою кисть, поднимаются выше, к запястью, танцуют, переливаются, исчезают и появляются снова.

Я ахаю. Громко, почти испуганно, но это не страх - это восторг. Такой сильный, что у меня перехватывает дыхание.

- Как в «Аватаре», - шепчу я, вспоминая сцену в лесу, где герои касались светящихся растений. - Помнишь? Там, где Джейк Салли впервые попал в Пандору и...

- Не смотрел, - он садится рядом, на камень, и я чувствую его плечо рядом со своим - тёплое, живое, такое реальное на фоне этой нереальной, фантастической красоты.

- Как можно не смотреть «Аватар»? - я поворачиваюсь к нему, и наши лица оказываются слишком близко. Я вижу каждую родинку на его коже, каждый шрам, каждую ресницу. - Это же классика.

- Я предпочитаю фильмы, где люди убивают друг друга, - он усмехается, но эта усмешка не злая, не колючая - почти добрая. - Там хотя бы всё честно.

- В «Аватаре» тоже убивают, - замечаю я, возвращая взгляд к воде. - Много. И честно - тоже.

- Посмотрю как-нибудь, - он замолкает, и мы сидим рядом, глядя на светящееся озеро. Тишина - такая, какой не бывает наверху. Без ветра, без птиц, без голосов. Только капель - вода капает где-то с потолка, падает в воду с тихим, почти музыкальным звоном. И наше дыхание - два ритма, которые постепенно сливаются в один.

Я смотрю на озеро. На его гладкую, как стекло, поверхность, на огни, которые пульсируют в глубине, на отражения на каменных сводах, которые делают этот подземный зал похожим на собор - заброшенный, древний, но всё ещё прекрасный. На стенах я замечаю что-то ещё - рисунки, такие же, как в коридоре. Только здесь их больше. Целые сцены - охота, танцы, люди с поднятыми к небу руками. Или не к небу - к потолку, к камню, к тому, что было их богами тысячи лет назад.

- Здесь было святилище, - тихо говорю я, не спрашивая, а утверждая.

- Да, - голос Ардена звучит так же тихо. - Люди приходили сюда поклоняться воде. Они верили, что она лечит. Что она дарует жизнь. Что в ней живут духи.

- А ты веришь? - я поворачиваюсь к нему.

Он смотрит на воду долго - так долго, что я уже думаю, он не ответит. Его лицо в голубоватом свете кажется вырезанным из камня - такого же древнего, как эти стены.

- Я верю, что это место - единственное настоящее во всей академии, - говорит он наконец. - Всё остальное - ложь. Деньги. Власть. Игры, в которые играют взрослые. А это... это правда. Просто правда. Вода. Камень. Свет. И ничего больше.

Я смотрю на него - на мальчика, который прятался здесь от отца. На монстра, который делал мне больно. На человека, который привёл меня сюда, чтобы показать самое сокровенное. И не знаю, кто он на самом деле. Может быть, все три сразу. Может быть, никто из них. Может быть, он сам не знает.

- Арден, - зову я.

- Ммм?

- А здесь глубоко?

- Очень, - он кивает в сторону озера. - Говорят, дна никто не нашёл. Течение на глубине сильное - вода уходит куда-то под землю, в другие пещеры, в подземные реки. Если нырнуть - не выплывешь. Утянет.

Я вздрагиваю, представляя эту бездну под светящейся гладью. Такую красивую сверху - и такую смертоносную внутри.

- Красиво и страшно, - говорю я. - Как ты.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах - удивление. Настоящее, не наигранное. Как будто он не ожидал услышать от меня что-то такое.

- Реми...

- Что? - я смотрю на него, не отводя взгляда. - Это правда. Ты красивый. Очень. И страшный. Тоже очень. И я не знаю, что с этим делать.

Он молчит. Его рука - та, что лежала на камне - медленно поднимается, касается моего лица. Пальцы холодные - наверное, от воды, от камня, от этого подземного холода. Но прикосновение - тёплое. Странно.

- Ты не боишься меня? - спрашивает он. - Сейчас?

- Боюсь, - честно отвечаю я. - Но здесь, почему-то... здесь меньше. Здесь я чувствую, что ты... что ты не врёшь. Не играешь. Просто... существуешь. Как это озеро. Как эти камни. Как этот свет.

Он отводит руку. Отворачивается к воде. И долго смотрит на неё - на голубые огни, на призрачные цветы, которые распускаются и умирают на поверхности.

- Знаешь, - говорит он вдруг, и в его голосе появляется что-то новое. Что-то, чего я раньше не слышала. Какая-то... темнота. Другая. Не та, что в нём живёт всегда. А другая - более глубокая, более старая. - Это озеро напоминает мне кое-что.

- Что? - я смотрю на воду, пытаясь понять - что он видит такого, чего не вижу я.

- Не догадываешься?

- Нет, - я качаю головой. - Я впервые здесь. Ничего подобного раньше не видела. Откуда мне знать?

- Правда? - он поворачивается ко мне, и в его глазах - странный блеск. Не голубой, не зелёный - чёрный. Такой чёрный, что мне становится не по себе, даже здесь, в этом красивом, волшебном месте. - Совсем ничего не напоминает?

- Арден, - я чувствую, как по спине бегут мурашки. - Что ты хочешь, чтобы я сказала? Я не знаю. Объясни.

Он усмехается. Но в этой усмешке нет веселья - только холод. Такой же холодный, как вода в этом озере.

- Ладно, - он откидывается назад, опирается на руки, смотрит в потолок, где пляшут голубые отражения. - Расскажу тебе одну историю. Давным-давно, когда академия только открылась, здесь училась девушка. Очень талантливая. Очень красивая. И очень несчастная.

- Какая-то грустная история, - замечаю я, пытаясь понять - он шутит или нет. Его лицо не даёт ответа.

- Очень грустная, - соглашается он. - Её звали... неважно, как её звали. Важно то, что она влюбилась. Но она - молодая, глупая, наивная - думала, что они будут вместе. Что любовь победит всё.

- Классика, - я смотрю на воду, на светящиеся круги, которые расходятся от капель, падающих с потолка. - И что дальше?

- Он с ней поругался, - голос Ардена становится тише. - Сказал, что это была ошибка. Что она сама виновата. Что она слишком много себе позволяла. И тогда... тогда она пришла сюда.

Он замолкает. И в этой тишине - капель, дыхание, моё сердце, которое почему-то начинает биться чаще.

- Зачем? - спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

- Чтобы прыгнуть, - он кивает на воду. - Прямо в это озеро. Ночью. Одна. Никто не знал, никто не видел. Только вода - и она.

Я смотрю на гладкую поверхность. На голубые огни, которые танцуют в глубине. И вдруг они перестают казаться мне красивыми. Они становятся... другими. Холодными. Безразличными. Такими же, как вода, которая течёт под землёй, унося с собой всё, что в неё падает.

- Её нашли? - мой голос звучит хрипло.

- Нет, - он качает головой. - Течение сильное - на глубине, там, где не видно. Оно утягивает вниз, в другие пещеры, в подземные реки. Говорят, её тело до сих пор где-то там. Плавает в темноте. Светится вместе с бактериями.

- Арден, - я чувствую, как холод поднимается от камня, проникает сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь кости. - Это правда?

- Правда, - он смотрит на меня, и в его глазах - тот самый чёрный блеск. - Абсолютная правда. Спроси любого старожила. Любого преподавателя. Они все знают эту историю.

Я смотрю на озеро. На его красивую, светящуюся гладь. И теперь я вижу её по-другому. Каждая голубая искра кажется мне призраком. Каждый светящийся завиток - чьими-то распущенными волосами. Каждая пульсация - не биолюминесценцией, а чем-то другим. Чем-то, что я не хочу знать.

- Ты врёшь, - говорю я, отодвигаясь от края воды. Мои ноги сами собой делают шаг назад. Потом ещё один. - Ты просто пугаешь меня. Потому что тебе нравится меня пугать.

- С чего ты взяла? - он не двигается, сидит на камне, смотрит на меня из-под чёлки. В свете озера его тень на стене кажется огромной - как у монстра из детских кошмаров. - Я сказал правду. Девушка прыгнула. Тело не нашли. Факты.

- Факты, - я сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь. - Ты сказал, что она светится вместе с бактериями. Что за бред? Трупы не светятся.

- Светятся, - он усмехается, и эта усмешка - оскал. - Если долго пролежат в такой воде. Бактерии питаются органикой. Они разлагают тело. А когда разлагают - выделяют свет. Так что да, она светится. До сих пор. Где-то там, в глубине. Может быть, даже смотрит на нас.

Я делаю ещё шаг назад. И ещё один. Пятки упираются в каменную стену, и я чувствую себя загнанной - как в тот раз, когда Арден прижал меня к стене в коридоре. Как в тот раз, когда он вошёл в меня, а я кричала. Как в тот раз, когда мир сузился до его лица, его рук, его дыхания.

- Я не верю тебе, - говорю я, и голос звучит твёрже, чем я себя чувствую. - Ты врешь. Ты всегда врёшь. Ты сказал, что я спала с твоим отцом. Ты сказал, что мы трахались, когда я была пьяна. Ты сказал, что я умоляла тебя. Ты всегда врёшь, Арден. Всегда. Это ещё одна ложь. Ещё одна история, чтобы сделать мне больно.

Он встаёт. Медленно, не торопясь. Его фигура в голубоватом свете кажется слишком большой, слишком тёмной, слишком опасной. Он делает шаг ко мне - один, второй. Я прижимаюсь спиной к стене, чувствую холод камня даже через толстовку.

- Боишься? - спрашивает он, останавливаясь в шаге от меня.

- Нет, - вру я.

- Врёшь, - он наклоняет голову, и его глаза - чёрные, бездонные - смотрят прямо в мои. - Я вижу. Ты боишься. Но не воды. Не трупа. Ты боишься, что это правда. Боишься, что это место - не волшебное, а проклятое. Боишься, что красота - это всегда обман. Что под каждой светящейся поверхностью - смерть.

- Зачем ты это делаешь? - мой голос срывается, и я ненавижу себя за эту слабость. За эти слёзы, которые снова подступают к глазам. За этот ком в горле, который не позволяет дышать. - Зачем ты не можешь просто... просто дать мне минуту? Одну минуту, когда я могу верить, что мир не такое дерьмо? Что есть что-то красивое, без подвоха, без боли, без... без тебя?

Он замирает. Его лицо - в этом странном, голубоватом, подземном свете - меняется. Жёсткость уходит. Оскал исчезает. Остаётся только усталость - глубокая, древняя, как эти стены. И что-то ещё. Что-то, похожее на... сожаление?

- Ладно, - он отступает на шаг. Поднимает руки - ладонями ко мне, как будто сдаётся. - Ладно, чертёнок. Ты права. Это неправда.

Я выдыхаю. Так сильно, что воздух свистит сквозь зубы.

- Я так и знала.

- Не было никакой девушки, - он садится на камень - тяжело, как будто у него подкосились ноги. - Или была - не знаю. Я выдумал эту историю. Прямо сейчас. На ходу. Потому что хотел... - он замолкает, сжимает челюсть, и желваки ходят под кожей.

- Что? - я не двигаюсь со стены, но и не убегаю. Смотрю на него - на монстра, который только что признался во лжи. На человека, который не может просто показать мне красоту - он обязательно должен испортить её. - Что ты хотел, Арден?

- Увидеть твой страх, - говорит он тихо. - Твой настоящий страх. Не тот, который ты показываешь, когда я угрожаю тебе матерью или собакой. А другой. Настоящий. Тот, который ты не контролируешь.

- Зачем?

Он смотрит на воду. На светящиеся огни, на призрачные цветы, на эту красоту, которую он только что пытался превратить в кошмар.

- Потому что тогда я чувствую, что ты - живая, - голос его звучит глухо, почти безразлично. Но я слышу - это не безразличие. Это боль. - Когда ты просто подчиняешься - ты пустая. Когда боишься по-настоящему - ты настоящая. И мне нужно, чтобы ты была настоящей. Даже если для этого придётся придумывать мертвых девушек в озере.

Я смотрю на него. На его ссутуленные плечи. На его лицо, которое в голубоватом свете выглядит почти красивым - почти нормальным. На его руки, которые сжимают край камня с такой силой, что костяшки белеют. И я не знаю - ненавидеть его или жалеть. Наверное, и то, и другое. Наверное, он создан для того, чтобы вызывать у меня оба чувства одновременно.

- Ты псих, - говорю я, но в моём голосе нет злости. Только усталость - такая же, как у него. - Настоящий псих.

- Знаю, - он поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах - отражения голубых огней. Они делают его взгляд почти мягким. Почти нежным. - Ты поэтому всё ещё здесь? Потому что я - псих? Потому что тебе интересно посмотреть, как далеко это зайдёт?

- Я здесь потому, что у меня нет выбора, - говорю я, и это - правда. Не вся правда, но большая её часть.

- Врёшь, - он качает головой, и уголок его губ дёргается - то ли усмешка, то ли что-то другое. - У тебя всегда есть выбор. Ты могла остаться в своей комнате. Могла не открывать дверь. Могла не идти со мной в катакомбы. Но ты здесь. Потому что... - он замолкает, смотрит на меня выжидающе.

- Потому что что? - выдыхаю я, чувствуя, как стена впивается в спину холодом. - Закончи фразу, Арден. Или у тебя смелости не хватает?

Его глаза темнеют. Не в переносном смысле - буквально. Голубоватый свет озера падает на его лицо, но в зрачках не отражается ничего - только чернота. Бездна. Та самая, которая пугает меня больше всего. Не злость. Не жестокость. А эта пустота, которую он пытается заполнить мной.

- Не играй со мной, Реми, - голос низкий, почти рык. - Ты не знаешь, чем это кончится.

- А ты знаешь? - я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогает не отводить взгляд. - Ты вообще хоть что-то знаешь, кроме своих грёбаных игр?

Он делает шаг. Я не двигаюсь. Ещё шаг - и его тело прижимается к моему, грудью к груди, бёдрами к бёдрам. Я чувствую его дыхание на своих губах - горячее, с табачной горечью. Чувствую его пульс - или это мой собственный, бьющийся где-то в горле?

- Я знаю, что ты не уйдёшь, - шепчет он. - Знаю, что ты хочешь этого. Знаю, что когда я убираю руки - ты сама тянешься. Знаю, что когда я целую тебя - ты стонешь. Знаю, что когда я трахаю тебя - твоё тело говорит «да», даже если рот говорит «нет».

- Ты ничего не знаешь, - мой голос дрожит, и я ненавижу себя за эту дрожь. - Ты просто...

- Просто что? - он наклоняет голову, и его губы почти касаются моих. Не целуют. Дразнят. Проводят по ним - едва-едва, как пером, как лезвием. - Просто беру то, что моё? Просто забираю то, что ты сама мне отдаёшь?

- Это не...

- Не правда? - он усмехается, и я чувствую эту усмешку - губами, кожей, каждой клеткой. - Тогда почему ты всё ещё здесь, Реми? Почему не бежишь? Почему смотришь на меня так, будто я - твой кислород? Будто без меня ты задохнёшься?

Я открываю рот, чтобы сказать что-то - грубое, колкое, что угодно, лишь бы не чувствовать эту правду, которая жжёт изнутри. Но он не даёт. Его рот накрывает мой - жёстко, требовательно, без спроса, без разрешения. Его язык врывается внутрь, и я чувствую пирсинг - металл, который царапает моё нёбо, мой язык, мою душу. Я должна оттолкнуть его. Должна укусить, вырваться, закричать. Но мои руки вместо этого вцепляются в его волосы - дёргают, притягивают ближе. Мои пальцы путаются в тёмных прядях, сжимают их так сильно, что, наверное, больно ему. Но он не останавливается. Только мычит - низко, довольно - и углубляет поцелуй.

Потому что ему не больно.
Потому что ему нравится.
Потому что он - извращенец, которому нравится, когда его волосы выдирают с корнем, когда его губы кусают до крови, когда его член сжимают так, что он готов кончить от одной мысли.

- Арден, - выдыхаю я в его рот, и это не просьба остановиться. Это не «нет». Это «да». Это «ещё». Это «пожалуйста, не останавливайся, даже если я буду просить».

- Знаю, - шепчет он, отрываясь от моих губ на секунду - чтобы перевести дыхание, чтобы посмотреть мне в глаза. В голубоватом свете озера его лицо - маска греха. Красивая. Пугающая. Такая, от которой хочется плакать и молиться одновременно. - Знаю, чертёнок. Я всё знаю.

Он целует меня снова - но по-другому. Медленнее. Глубже. Смакуя каждый миллиметр, каждое движение языка, каждый мой всхлип, который я не могу сдержать. Его руки скользят по моему телу - от талии к бёдрам, от бёдер к груди. Он расстёгивает пуговицы на моей толстовке - одну, вторую, третью. Я не останавливаю его.

Потому что не хочу.
Потому что хочу, чтобы он раздел меня.
Потому что хочу, чтобы он видел.
Всю.
Без одежды.
Без защиты.
Без лжи.

- Ты дрожишь, - говорит он, отстраняясь ровно настолько, чтобы стянуть с меня толстовку. Она падает на каменный пол - серая, мокрая от подземной сырости, бесполезная. Я остаюсь в лифчике - дешёвом, хлопковом, не сексуальном. Но он смотрит на меня так, будто это чёрное кружево.

Он прижимает меня к стене грудью - разворачивает, заставляет смотреть на камень, на древние рисунки, на сцены охоты, которые выбиты в известняке тысячи лет назад. Его тело - сзади, горячее, твёрдое. Его руки - на моих бёдрах, на моей талии, на моих рёбрах, которые я чувствую под тонкой кожей.

- Арден, - мой голос - чужой, хриплый, срывающийся на стон.

- Что, чертёнок? - он целует мою шею - жадно, грубо, оставляя следы. Я чувствую, как его губы всасывают кожу, как язык проводит по солёной от пота и подземной влаги поверхности. - Что ты хочешь сказать? Что ты не хочешь этого? Что я тебе противен? Что ты ненавидишь меня?

- Ненавижу, - выдыхаю я, запрокидывая голову, подставляя шею его губам, его зубам, его языку. - Ненавижу тебя, Арден. Ненавижу.

- Знаю, - он кусает - не больно, а так, чтобы остался след. Свой. Метку. Доказательство того, что я - его. - Знаю, Реми. Твоя ненависть пахнет так же, как твоё желание. Остро. Сладко. Пьяно.

Его руки находят застёжку лифчика - щелчок, и он падает на пол рядом с толстовкой. Я остаюсь в одних легинсах - тонких, чёрных, которые он стягивает вниз вместе с трусами одним движением.

- Разделась быстрее, чем в прошлый раз, - замечает он, и в его голосе - усмешка. - Прогресс.

- Заткнись, - шепчу я, упираясь лбом в холодный камень. Стена - шершавая, древняя, помнящая чьи-то молитвы и жертвы. А сейчас она помнит моё унижение. Моё желание. Меня - голую, дрожащую, мокрую, в катакомбах, с монстром, который прижимает меня сзади.

- Не заткнусь, - он проводит рукой по моему животу - вниз, ниже, туда, где я уже влажная. - Я люблю, когда ты разговариваешь. Когда ты огрызаешься. Когда ты злишься. Это заводит меня больше, чем твоё тело.

- Тогда, - я поворачиваю голову, смотрю на него через плечо. В голубоватом свете его глаза - как угли. Тлеющие. Горящие. - Иди к чёрту, Арден. Иди к чёрту со своими играми. Со своей одержимостью. Со своей...

Он целует меня, не дав договорить. Грубо - вжимает в стену, прижимает так, что у меня перехватывает дыхание. Его язык - глубоко, почти насильственно. Его член - твёрдый, пульсирующий - упирается мне в ягодицы через ткань джинсов. Он трётся об меня, как животное, как зверь, который не может ждать.

- Ты это хотела услышать? - рычит он мне в губы. - Ты это хотела спровоцировать? Чтобы я взял тебя прямо здесь? Чтобы я трахнул тебя у стены, как шлюху? Чтобы вся академия слышала, как моя маленькая девочка кончает от моих пальцев?

- Да, - выдыхаю я, и это слово вырывается само. Без разрешения. Без спроса. Просто - правда. Такая же голая, как я сама.

Он замирает. На секунду - всего на секунду. Его глаза расширяются, зрачки заполняют радужку, делая их чёрными, как эта подземная вода.

- Что ты сказала? - голос - хриплый, почти испуганный.

- Я сказала - да, - я смотрю на него, не отводя взгляда. Камень холодит спину, но мне жарко. Так жарко, что кажется, я горю. - Да, Арден. Я хочу этого. Хочу, чтобы ты трахнул меня прямо здесь. У стены. Как шлюху. Чтобы все слышали. Чтобы никто не сомневался - я твоя. Твоя вещь. Твоя игрушка.

- Блять, - он выдыхает это слово, как молитву. Прижимается лбом к моему лбу, тяжело дышит. Я чувствую, как дрожат его руки - те, что сжимают мои бёдра. Как дрожит его тело - большое, сильное, обычно такое уверенное. - Ты даже не представляешь, что ты делаешь со мной.

- Представляю, - шепчу я, касаясь губами его губ - мягко, почти нежно. - Я делаю с тобой то же, что ты делаешь со мной. Схожу с ума. Теряю контроль. Перестаю быть собой.

- Реми... - он целует меня - снова, но по-другому. Не грубо. Не требовательно. Почти благоговейно. Его губы - на моих губах, на моей щеке, на моём подбородке. Опускаются ниже - к шее, к ключице, к груди. Он берёт мой сосок в рот - медленно, осторожно, как будто пробует на вкус. Я стону - громко, не сдерживаясь.

- Тише, - он улыбается - я чувствую эту улыбку на своей коже. - Ты разбудишь древних духов.

- К чёрту духов, - я обхватываю его голову руками, прижимаю ближе. - Не останавливайся.

Он не останавливается. Его язык - влажный, горячий - выписывает круги вокруг моего соска, дразнит, заставляет меня выгибаться. Его рука скользит между моих ног - пальцы находят клитор, гладят его, нажимают в такт моим стонам.

- Арден, - я вцепляюсь в его волосы, тяну, царапаю кожу головы. - Арден, пожалуйста...

- Что, чертёнок? - он поднимает голову, и его глаза - чёрные-чёрные, с голубыми искрами отражённого света. - Скажи. Что ты хочешь?

- Тебя, - выдыхаю я. - Хочу тебя внутри. Хочу чувствовать тебя. Хочу, чтобы ты...

Он не даёт договорить. Рвёт мои легинсы - просто разрывает ткань руками, как бумагу. Я слышу треск, чувствую холод на коже, и это заводит меня ещё сильнее. Он разворачивает меня обратно к стене - грудь к камню, ладони на шершавую поверхность.

- Не двигайся, - голос - низкий, гортанный, почти звериный. Я слышу, как он расстёгивает джинсы, как достаёт член. Чувствую, как он прижимается к моему входу - горячий, твёрдый, пульсирующий.

- Арден, - шепчу я, упираясь лбом в камень. - Пожалуйста...

- Пожалуйста - что? - он не входит. Дразнит - водит головкой по влажным складкам, толкается внутрь на миллиметр, но не больше.

- Пожалуйста, войди в меня, - я сжимаю кулаки, упираясь ими в стену. - Войди в меня, Арден. Трахни меня. Сделай так, чтобы я забыла своё имя.

- Ты и так его забываешь, когда я в тебе, - его голос - низкий, хриплый, с нотками того самого безумия, которое пугает меня и заводит одновременно.

Но он не входит.

Он замирает у самого входа - я чувствую головку его члена, твёрдую, горячую, пульсирующую. Она касается моих влажных складок, надавливает, раздвигает - но не больше, чем на сантиметр. На миллиметр. На ту малость, от которой хочется кричать от нетерпения.

- Арден, - мой голос - не мой. Чужие, низкие, срывающиеся ноты. - Пожалуйста...

- Тише, - он проводит рукой по моей спине - от лопаток до поясницы, медленно, почти лениво. Его пальцы оставляют горячие дорожки на холодной коже. - Тише, чертёнок. Я не сделаю тебе больно.

- Ты уже делал.

- Знаю, - он наклоняется, целует моё плечо - мягко, почти нежно. - Поэтому сейчас - по-другому. Скажи мне, если будет больно.

Я хочу сказать что-то колкое - про то, что он не умеет по-другому, про то, что он всегда делает больно, про то, что я не верю ему. Но слова застревают в горле, потому что он входит. Медленно. Так медленно, что я чувствую каждый миллиметр. Каждый сантиметр. Каждое движение, с которым он заполняет меня.

И это не больно.

Это странно - непривычно, тесно, чуждо. Но не больно. Потому что он подготовил меня - пальцами, поцелуями, своими грязными словами, от которых я теку, как кошка. Потому что он помнит, как было в прошлый раз. Потому что он не хочет повторения.

- Блять, - выдыхает он мне в затылок, и я чувствую, как дрожит его голос. - Какая же ты... какая же ты, Реми...

Он замирает, когда входит полностью - до конца, до упора. Я чувствую его член внутри - каждый миллиметр, каждый толчок пульса, каждый вздох, который он делает. Его руки сжимают мои бёдра - не больно, а скорее, как будто он боится, что я исчезну.

- Двигайся, - шепчу я, упираясь лбом в холодный камень. - Пожалуйста, Арден. Двигайся.

Он двигается.

Медленно сначала - плавно, глубоко, почти благоговейно. Его толчки - как волны: накатывают, заполняют, отступают, чтобы накатить снова. Я чувствую каждое движение - как его член скользит внутри, как расширяет меня, как находит те места, о которых я сама не знала.

- Быстрее, - прошу я, и мой голос - чужой, хриплый, почти неузнаваемый.

- Не торопись, - он целует мою шею - медленно, смакуя. Его язык проводит по солёной коже, оставляет влажные дорожки. - У нас вся ночь. Вся жизнь. Вся вечность.

- Я не хочу вечность, - выдыхаю я, подаваясь бёдрами навстречу. - Я хочу сейчас. Хочу тебя. Хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я не могла ходить. Чтобы каждое движение напоминало мне о тебе. Чтобы я чувствовала тебя внутри даже когда ты не рядом.

Он замирает. На секунду - всего на секунду. А потом его руки сжимаются на моих бёдрах с такой силой, что я вскрикиваю.

- Ты этого хочешь? - его голос - низкий, опасный, с той ноткой безумия, от которой мурашки бегут по коже. - Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя так, чтобы ты не могла сидеть? Чтобы каждое движение причиняло боль? Чтобы ты вспоминала меня каждый раз, когда садишься на стул, когда ложишься спать, когда идёшь в душ?

- Да, - шепчу я, и это слово вырывается вместе с дыханием, вместе со стоном, вместе со всеми теми чувствами, которые я пыталась спрятать.

- Ты пожалеешь, - он двигается - быстрее, жёстче, глубже. Каждый толчок вбивает меня в стену, камень царапает грудь, оставляет на коже следы, которые будут болеть завтра. Которые уже болят сейчас. Но мне плевать.

- Не пожалею, - мои пальцы царапают камень, ногти ломаются о древнюю породу, оставляя белые полосы на сером известняке. - Никогда не пожалею, Арден. Никогда.

- Будешь, - рычит он, ускоряясь. Его дыхание - сбитое, горячее - обжигает мою шею. Его зубы впиваются в плечо - не больно, а так, чтобы остался след. - Будешь ненавидеть меня за это. Будешь хотеть забыть. Но не сможешь. Потому что я отпечатался в тебе. Глубоко. Туда, где ты никогда не достанешь.

- Хорошо, - стону я, и это звучит как бред. Как безумие. Как то, что нельзя произносить вслух. - Хорошо, Арден. Оставь свой след. Отпечатайся во мне. Сделай так, чтобы я не могла дышать без тебя.

- Дыши, - он перехватывает меня за талию, приподнимает, меняет угол, и новый толчок - глубже, острее, почти до боли - выбивает из меня крик. - Дыши, Реми. Я не дам тебе умереть. Только жить. Жить и чувствовать. Чувствовать меня.

Я чувствую его. Каждый толчок - как удар, как электричество, как наркотик, который вливается в кровь и разносяется по телу, заставляя кончики пальцев гореть, а кожу - покрываться мурашками. Его член скользит внутри меня - твёрдый, горячий, пульсирующий. Каждый раз, когда он входит, я чувствую пирсинг - металл, который царапает мои стенки, добавляет новые ощущения, новые эмоции, новые слои этого безумия.

- Ты мокрая, - шепчет он, и в его голосе - восхищение. - Такая мокрая, Реми. Я чувствую, как ты течёшь по моему члену. Как ты сжимаешь меня. Как твоё тело говорит «да» громче, чем твой рот.

- Мой рот тоже говорит «да», - выдыхаю я, поворачивая голову, чтобы видеть его лицо. В голубоватом свете озера его глаза - чёрные, расширенные, с голодом, который невозможно утолить.

- Блять, - он выдыхает это слово, прижимается лбом к моему виску. Его дыхание - горячее, сбитое, его грудь прижимается к моей спине, и я чувствую, как бьётся его сердце - быстро, как у зверя, как у человека, который боится.

Чего он боится?
Меня?
Себя?
Того, что это когда-нибудь кончится?

- Арден, - я тянусь к его губам, целую - неловко, через плечо, но он подхватывает, углубляет поцелуй, и теперь мы двигаемся в одном ритме - его толчки, мои стоны, наши языки, которые сплетаются в грязном, мокром, неправильном танце.

Его рука скользит между моих ног - пальцы находят клитор, гладят в такт толчкам. Это слишком. Это перебор. Это то, от чего мир перед глазами начинает расплываться, терять чёткость, превращаться в одно большое голубое пятно - свет озера, который пульсирует в такт моему сердцу.

- Я сейчас, - шепчу я, вцепляясь в его волосы, в его плечи, во всё, что могу достать. - Арден, я сейчас...

- Кончай, - рычит он, ускоряясь, вбивая меня в стену так сильно, что камень царапает грудь, оставляя длинные красные полосы. - Кончай для меня, Реми. Покажи мне, как ты кончаешь. Покажи мне всё.

И я кончаю.

Это не похоже на прошлый раз - медленный, тягучий оргазм, от которого подкашиваются ноги. Это взрыв. Это цунами. Это то, что разрывает меня изнутри на миллион кусочков, и я кричу - громко, не сдерживаясь, и крик отражается от каменных сводов, множится, возвращается ко мне сотней голосов.

Арден ловит меня - я чувствую, как моё тело обмякает, как ноги перестают держать. Он прижимает меня к себе, не выходя, продолжает двигаться - медленнее, глубже, давая мне пережить эту волну, этот шторм, это безумие.

- Моя девочка, - шепчет он, целуя мои волосы, мою шею, мои плечи. - Моя хорошая, грязная, прекрасная девочка.

Он выходит - быстрее, чем я ожидаю. Кончает мне на спину - горячей, влажной струёй, и я чувствую, как его тело дрожит, как его пальцы впиваются в мои бёдра, как он выдыхает моё имя - одно-единственное слово, в котором помещается всё.

- Реми.

Мы стоим так долго - прижавшись друг к другу, пытаясь отдышаться, пытаясь вернуться с того света, куда улетели на пару минут. Его грудь прижимается к моей спине, его дыхание смешивается с моим, его руки всё ещё сжимают меня, как будто он боится, что я исчезну.

- Больно? - спрашивает он наконец, и в его голосе - странная, непривычная забота.

- Грудь, - шепчу я, касаясь пальцами каменной стены. - Камень... он поцарапал...

Он разворачивает меня. Смотрит на мою грудь - на красные полосы, которые пересекают кожу от ключиц до сосков. Некоторые - тонкие, как нити. Другие - глубокие, с капельками крови.

- Блять, - выдыхает он, проводя пальцами по одной из царапин. Прикосновение - осторожное, почти невесомое. - Прости. Я не хотел...

- Хотел, - я смотрю на него, и на моих губах - странная, горькая улыбка. - Ты хотел. Ты всегда хочешь оставить след. Но это не больно. Это... это напоминание. Что это было. Что я жива.

- Живая, - он кивает, всё ещё глядя на царапины. - Более живая, чем кто-либо.

Он наклоняется и целует мою грудь - не страстно, не пошло, а почти нежно. Его губы касаются каждой царапины, каждого красного следа, каждого места, где камень впился в мою кожу. Я чувствую его язык - влажный, горячий - он зализывает ранки, убирает боль, оставляет вместо неё странное, щекочущее тепло.

- Арден, - шепчу я, запуская пальцы в его волосы. - Не надо...

- Надо, - он поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах - голубое отражение озера и что-то ещё. То, чего я не умею называть. - Я сделал тебе больно. Я должен залечить.

- Ты не умеешь залечивать. Ты умеешь только делать больно.

- Научусь, - он встаёт, берёт меня за руку. - Пойдём. Надо промыть царапины. Вода в озере чистая, бактерии не опасны для ран.

- Ты серьёзно? - я смотрю на светящуюся воду. - Предлагаешь мне залезть в это?

- Только грудь промыть, - он ведёт меня к озеру. - Я помогу.

Я позволяю. Потому что не хочу спорить. Потому что устала. Потому что его руки на моей талии - тёплые, осторожные - дают мне то, чего у меня никогда не было. Ощущение, что кто-то заботится. Что кому-то не всё равно. Он сажает меня на камень у кромки воды, черпает ладонью светящуюся жидкость, осторожно льёт мне на грудь. Вода - холодная, и я вздрагиваю, но не отодвигаюсь. Бактерии реагируют на прикосновение - голубые искры текут по моей коже, собираются в царапинах, светятся, как маленькие фонарики.

- Вот так, - бормочет он, проводя пальцами по влажной коже, убирая остатки воды, попутно зализывая языком то, что не смылось. - Теперь не загноится.

- Ты что, врач? - ворчу я, но беззлобно. Его язык щекочет, и я непроизвольно улыбаюсь. Дурацкая ситуация. Стою голая в катакомбах и монстр лижет мои царапины, а мне почему-то хорошо.

- Нет, - он поднимает голову, усмехается. - Но умею обращаться с ранами. Своими. Чужими. Приходилось.

Я не спрашиваю, откуда. Не хочу знать. Не сейчас.

Он помогает мне натянуть толстовку - ткань противно липнет к влажной груди, холодит, но я терплю. Застёгиваю пуговицы дрожащими пальцами, чувствуя, как саднят царапины под хлопком. Арден стоит рядом, смотрит, как я мучаюсь с застёжками, но не помогает. Только наблюдает - с каким-то странным, голодным выражением.

- Готово, - выдыхаю я, застёгивая последнюю пуговицу.

- А трусы? - он кивает в сторону пола, где в темноте валяется моё бельё.

Я смотрю туда, потом на него. Потом обратно.

- Ты серьёзно? Ты предлагаешь мне надеть трусы, которые валялись на полу в катакомбах, где, возможно, водятся крысы?

- Я не видел здесь крыс, - пожимает он плечами.

- Ты сам сказал, что они есть!

- Ну, может быть, они спят, - он произносит это с таким видом, будто крысы - это милые хомячки, которые дрыхнут в норках. - Надень. Не ходить же тебе без трусов в общежитие.

- А легинсы? - я поднимаю с пола жалкие остатки чёрной ткани. - Ты их разорвал, придурок! Как я в этом пойду?!

Дыра размером с мою ладонь зияет на самом видном месте - сзади, на ягодице. Я прикладываю легинсы к себе, и ткань болтается, как флаг на ветру.

- О боже, - стону я. - Я похожа на бездомную!

- Темно, - философски замечает Арден. - Никто не увидит.

- Никто не увидит?! - я поворачиваюсь к нему, и в голубоватом свете озера его лицо выглядит подозрительно довольным. - Ты мне дыру на заднице порвал! Это будет видно при свете луны! При свете звёзд! При свете чьих-то мобильных телефонов!

- Значит, не смотри на звёзды, - он пожимает плечами. - Смотри под ноги.

- Ты - идиот! - я швыряю в него трусами. Он ловит их одной рукой, даже не моргнув. - Настоящий, конченный идиот! Я теперь не могу вернуться в общежитие в таком виде! Все будут пялиться на мою голую задницу!

- У тебя красивая задница, - он говорит это так спокойно, будто обсуждает погоду. - Пусть посмотрят.

- Я убью тебя, - рычу я, натягивая разорванные легинсы обратно. Ткань противно холодит кожу, дыра зияет, как рана, и я чувствую себя посмешищем. - Я тебя собственными руками задушу. Ты пожалеешь, что родился на свет.

- Ты уже говорила это раньше, - он протягивает мне трусы. - Надень. Не простудись.

Я выхватываю их, натягиваю под легинсы, чувствуя, как песок и пыль прилипают к влажной коже. Отвратительно. Всё это отвратительно. Он, я, катакомбы, это озеро, эти царапины, эта дыра на заднице. Всё.

- Идём, - он берёт меня за руку. - Скоро рассвет.

- Я не пойду с тобой, - упираюсь я. - Ты меня опозоришь.

- Я тебя до комнаты доведу, - его голос терпеливый, как у взрослого с капризным ребёнком. - Никто не увидит.

- Ты обещаешь?

- Обещаю, - он тянет меня к выходу. - Только перестань ныть. Это не сексуально.

- Я и не пытаюсь быть сексуальной! - ору я ему в спину, но он уже не слушает.

Мы идём обратно - через узкий проход, через ступеньки, через темноту, которая теперь не кажется такой страшной. Я чувствую, как легинсы сползают с одного бока - дыра расширяется с каждым шагом, и к утру от них останутся одни лохмотья. Ладно. Выброшу. В мусорку. Прямо у входа.

- Арден, - зову я, когда мы выбираемся из катакомб и оказываемся в охотничьем домике.

- Ммм?

- Зачем ты спросил меня, напоминает ли мне это место что-то? - я смотрю на его силуэт в сером рассветном свете, который проникает сквозь разбитые окна. - Там, у озера. Ты спросил, не напоминает ли оно мне что-то. Откуда ему мне напоминать? Я впервые там.

Он молчит. Долго. Так долго, что я уже думаю - не ответит.

- Просто спросил, - говорит он наконец, и его голос звучит глухо. - Забудь.

- Арден...

- Забудь, Реми, - он оборачивается, и в его глазах - что-то тёмное, тяжёлое, такое, что мне становится не по себе. - Не надо. Пожалуйста.

Я замолкаю. Потому что он сказал «пожалуйста». Арден Риверс, который никогда никого не просил, сказал «пожалуйста». И я не знаю, что это значит. Не знаю, почему он задал тот вопрос. Не знаю, почему так важно, чтобы я не спрашивала. Но я понимаю - копать не стоит. По крайней мере, сейчас.

- Ладно, - шепчу я, и он кивает.

Мы выходим из домика. Лес встречает нас утренним туманом - белым, густым, холодным. Мои босые ноги утопают в мокрой траве, и я вздрагиваю от холода.

- Холодно, - цежу я сквозь зубы.

- Знаю, - он идёт впереди, не оборачиваясь.

- Арден, я серьёзно. Я замёрзла. У меня нет нормальных легинсов. А на улице, кажется, ноль градусов.

Он останавливается. Вздыхает. И прежде чем я успеваю сказать ещё что-то - подхватывает меня на руки.

- Ты что творишь?! - верещу я, обхватывая его за шею, потому что иначе упаду. - Поставь меня на место!

- Замёрзла? - он идёт, не обращая внимания на мои протесты. - Я тебя согрею.

- Я сама дойду!

- Не дойдёшь. У тебя ноги синие.

- У тебя тоже!

- Я в ботинках, - он смотрит на меня сверху вниз. - А ты хочешь заболеть?

- Я лучше заболею, чем позволю тебе нести меня, как принцессу!

- Ты не принцесса, - он поправляет меня на руках, устраивая удобнее. - Ты - чертёнок. А чертят носят. Такова судьба.

- Арден, - я тычу пальцем ему в грудь. - Поставь. Меня. На место.

- Нет, - он сбрасывает с плеч свою куртку - кожаную, чёрную, тяжёлую - и накидывает мне на плечи. Я оказываюсь укутанной в его запах - табак, кожа, что-то ещё, неуловимое, его. - Сиди и не дёргайся.

- Я не буду сидеть! Я возмущённый гражданин!

- Кого ты тут возмущаешь? Лес? Волков? - он идёт по тропинке, не сбиваясь с шага. Ветки деревьев нависают над головой, иногда задевают мои волосы, и я шарахаюсь в сторону, но он держит меня крепко.

- А если кто-то увидит? - шиплю я. - Студенты? Преподаватели? Твой отец?

- Кто в шесть утра смотрит на лес? - он усмехается. - Только мы с тобой.

- А если кто-то из окна выглянет?

- Не выглядят, - он сжимает меня крепче. - Никто не смотрит. А если и смотрят - неважно.

- Неважно?! - я пытаюсь вывернуться, но он держит мёртво. - Тебе-то хорошо! Ты в джинсах и ботинках! А я - в порванных легинсах, без белья, с дырой на заднице, и меня несёт на руках Арден Риверс - главный псих академии!

- Не псих, - он поправляет меня. - Главный ублюдок. Это разные вещи.

- Да плевать! - я бью его кулаком в плечо, но он даже не вздрагивает. - Поставь меня, я сказала!

- Тихо, - он смотрит на меня, и вдруг его лицо становится серьёзным. - Реми. Послушай. Я не хочу, чтобы на тебя смотрели.

- Что? - я замираю.

- На тебе разорванные легинсы, ты босиком, вся в синяках и царапинах, - он перечисляет спокойно, будто говорит о чём-то очевидном. - Если кто-то увидит тебя сейчас - будут вопросы. Сплетни. Слухи. Ещё больше дерьма, чем уже есть. Я этого не хочу.

- С каких пор тебя волнуют сплетни? - я смотрю на него недоверчиво.

- С тех пор, как они касаются тебя, - он отводит взгляд. - Я уже настроил против тебя всю академию. Этого достаточно. Я не хочу, чтобы тебя видели... вот такой. Сломленной. Уставшей. В моей одежде.

- Это не твоя одежда, - напоминаю я. - Это моя толстовка.

- Но куртка - моя, - он смотрит на свои руки. - И запах на тебе - мой. И все, кто пройдёт мимо, учуют это. Поймут, что ты была со мной. Что я сделал тебя своей.

- Своей вещью, - горько добавляю я.

- Своей, - он не спорит. Просто идёт дальше, неся меня на руках, а я сдаюсь. Потому что устала. Потому что холодно. Потому что его куртка пахнет так, что у меня кружится голова, а его руки такие тёплые даже через ткань.

- Ты всё равно придурок, - бормочу я, утыкаясь носом в его шею.

- Знаю, - он целует меня в макушку - легко, почти невесомо.

Если вы уже хотите узнать, что будет дальше раньше чем другие, продолжение истории уже ждет вас на Boosty.
https://boosty.to/authorminaevskaya