Сломай меня первым

АРДЕН

Я смотрю на неё спящую и чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное. Не нежность. Не раскаяние. Не то дерьмо, которое она, наверное, хочет во мне видеть.

Гребаный голод.

Она свернулась калачиком на кровати - голая, растрёпанная, с моей спермой, засохшей на животе и между ног. Её дыхание ровное, губы припухшие от моих поцелуев, на шее - следы моих зубов. Моя метка. Моя собственность. Она выглядит так, будто принадлежит мне. Потому что теперь - да. Принадлежит. Я провожу пальцем по её ключице - медленно, почти лениво. Она вздрагивает во сне, но не просыпается. Её тело уже знает мои прикосновения. Уже привыкает. Уже не борется.

Блять.
Как же это заводит.

Я смотрю на простыни. Там, где она лежала - бурое пятно. Кровь. Её девственная кровь, которую я забрал, даже не спросив. Идиот. Я знаю, что был идиотом. Повёлся на её же тупую ложь про отца, потерял контроль, вошёл в неё, когда она кричала. Не самый мой лучший момент. Но чёрт возьми - когда я увидел эту кровь, когда понял, что она была девственницей... что-то внутри перемкнуло. Не от жалости. От голода. Ещё более дикого, чем раньше.

Она была нетронутой.
Никто до меня.
Никто никогда не был внутри неё.
Только я.

Я сжимаю челюсть, чувствуя, как член снова наливается кровью. Только что кончил - дважды, блять - а уже готов снова войти в неё. Потому что её тело - это наркотик, которого мне никогда не будет достаточно. Потому что когда я в ней - я забываю, кто я. Забываю про отца. Про академию. Про всё дерьмо, которое меня окружает.

Рядом с ней - тишина. С ней - внутри неё - я жив.

Я провожу рукой по её спине - ниже, к ягодицам, раздвигаю их, смотрю туда, где она всё ещё влажная. Моя. Моя дырочка. Моя киска. Никто, блять, никогда к ней не прикоснётся, кроме меня. Я убью любого, кто посмотрит на неё так, как смотрю я. Уже убил бы Лекса. Но это не потому, что я забочусь о ней. Это потому, что она - моя вещь. А мои вещи никто не трогает.

Я вспоминаю, как она кричала, когда кончала.

Как выгибалась, как вцеплялась в меня, как её голос ломался на моём имени. Как её киска сжимала меня - так сильно, что я думал, что ослепну от удовольствия. Ни одна женщина никогда не давала мне такого. Ни Сильви с её раздвинутой пустотой. Ни доктор Роун с её отточенными навыками. Никто. Потому что они все играли роли. А Реми - не играла. Она ненавидела меня, когда я входил в неё в первый раз. Она боялась. Она плакала. И её тело всё равно отзывалось. Потому что её тело знало - рано или поздно оно будет моим.

И оно стало.

Я беру сигарету с тумбочки, зажигаю, затягиваюсь глубоко. Дым заполняет лёгкие, успокаивает нервы. Я смотрю, как она спит - и думаю.

Жалею ли я о том, что сделал?
О том, что изнасиловал её?
Пожалуй.
Немного.

Не потому, что ей было больно. А потому, что это было грубо. Потому что я мог сделать это красиво. Мог сначала подготовить её, как недавно. Мог заставить её кончить до того, как войти. Мог сделать так, чтобы её первый раз запомнился ей как нечто другое - не как насилие, а как... как то, что было потом. Когда я медленно входил в неё, целовал, шептал грязные вещи, доводил до крика. Вот это было правильно. Это было искусство. А первый раз - просто животная грубость, на которую я не должен был поддаваться.

Но жалею ли я в том смысле, в котором она хочет? Что я сломал её? Что я отнял у неё то, что нельзя вернуть?

Нет.

Она всё равно была бы моей. Просто не так быстро. Я бы нашёл способ. Я всегда нахожу. Но так - быстрее. Чище. Теперь она знает, что я могу сделать ей больно. И знает, что могу сделать хорошо. Теперь она зависит от меня - в том, что хуже, и в том, что лучше. Это идеальный контроль. И я не идиот, чтобы от него отказываться.

Я стряхиваю пепел прямо на пол.

Я докуриваю сигарету, тушу бычок о свою же ладонь. Боль - резкая, привычная - отрезвляет. Нужно подумать. Что дальше? Я получил то, что хотел. Она - моя. Шантаж работает. Тело подчиняется. Но чего-то не хватает.

Её воли.

Я хочу, чтобы она сама ко мне пришла. Чтобы сама раздвинула ноги. Чтобы сама попросила. Не потому, что я пригрозил мамашей или собакой. А потому, что захочет. Потому что не сможет без меня. Как я - без неё, блять, уже не могу. Я смотрю на её лицо - спокойное во сне, почти беззащитное. Без этой её дурацкой дерзости, без вызовов в глазах. Без злости, которую она носит как броню. Спит - и похожа на ребёнка. На ту девочку, которая мечтала о первом разе со свечами и лепестками роз. На ту дурочку, которая думала, что это будет красиво.

Я усмехаюсь.
Красиво.

Детка, с тобой никогда ничего не будет красиво. Только больно. Только грязно. Только так, как нравится мне. Я тянусь к ней, переворачиваю на спину - резко, не церемонясь. Она всхлипывает во сне, её глаза дёргаются под веками, но она не просыпается. Привыкает. Уже не просыпается от моих прикосновений. Гребаный прогресс. Я раздвигаю её ноги. Смотрю на неё - всю. На розовые соски, на плоский живот с засохшей белой дорожкой, на бёдра, которые всё ещё помнят ритм. Между ног - влажно. Её киска всё ещё хочет меня, даже когда она спит. Даже когда не в силах сопротивляться. Моя послушная, дрессированная маленькая сучка. Я провожу пальцем по её щели - медленно, собственнически. Она стонет во сне - низко, гортанно. Её бедро дёргается, мышцы сжимаются вокруг моего пальца. Спит - а её тело уже знает, что делать. Учится.

Блять.
Я хочу её снова.

Сейчас. Прямо сейчас. Войти, пока она спит, разбудить её своим членом внутри. Посмотреть, как распахнутся её глаза - испуганные, сонные, полные непонимания. А потом - как они затуманятся, когда она поймёт, что это я. Что я снова в ней. Что её тело уже принимает меня, даже когда разум протестует.

Но я сдерживаюсь.

Не потому, что я хороший. А потому, что хочу, чтобы она проснулась сама. Поняла, где она. Поняла, с кем. И приняла это. Добровольно. Я встаю с кровати, иду в душ, не оглядываясь. Включаю воду - ледяную. Пусть. Мне нужно остыть. Нужно подумать. Холодные струи бьют по лицу, по груди, по члену, который всё ещё стоит. Я смотрю на себя в зеркало - на отражение, которое ненавижу. Глаза - тёмные, пустые. Шрам на брови - напоминание о том, как отец разбил мне лицо, когда я был ребёнком. Пирсинг в губе - бунт, который он так и не смог подавить. Я - его копия. Такое же чудовище. Только молодое.

Отец.

Мысль о нём обжигает - как пощёчина. Он спит с матерью Реми. Восемь месяцев. Он трахает женщину, которая родила мою девочку. Которая приехала сюда, в мою, блять, академию, чтобы навестить дочь. И выглядит так, будто ей здесь место. Я сжимаю кулаки, с силой ударяю по кафельной стене. Боль - глухая, тупая - успокаивает. Хорошо. Я заслужил эту боль. За каждую каплю крови, которую пролил из-за него.

Я не жалею, что сделал с Реми.

Я жалею, что отец существует. Что он вообще имеет какое-то отношение к этому миру. Что он трахался с её матерью, пока я трахался с ней. Это неправильно. Это грязно. Даже для меня. Я выключаю воду, выхожу из душа, накидываю полотенце на бёдра. Возвращаюсь в спальню и наклоняюсь к её шее. Губы касаются кожи - там, где бьётся пульс. Медленно, почти лениво. Она пахнет мной. Моим потом, моей спермой, моим запахом, который въелся в её волосы, в её поры, в каждый сантиметр её тела. Я втягиваю этот запах - и член дёргается, ударяя по животу. Блять. Как же это пьянит. Целую - нежно, почти ласково. Провожу языком от ключицы до яремной ямки, чувствую, как её кожа покрывается мурашками. Даже во сне. Даже когда она не может сознательно хотеть - тело хотет. Моё тело. Моя собственность. Моя послушная, дрессированная маленькая сучка.

- Реми, - шепчу я ей в шею, - просыпайся, чертёнок.

Она вздыхает - глубоко, по-детски. Её ресницы дрожат, но глаза не открывает. Спит. Или притворяется. Проверим. Я опускаюсь ниже. К груди. К тем розовым соскам, которые твердеют от одного моего дыхания. Беру один в рот - осторожно, не кусая. Просто обвожу языком, чувствую, как он набухает, как её дыхание сбивается.

- Ммм... - стонет она во сне, и её рука - бессознательно - тянется к моим волосам.

Я почти смеюсь. Даже спящая, она тянется ко мне. Даже когда видит кошмары - она хочет, чтобы я был в них. Потому что я - единственное, что у неё есть. Она этого пока не поняла. Но поймёт.

- Я сказал, просыпайся, - говорю я громче и слегка прикусываю сосок.

Она вскрикивает - не от боли, от неожиданности. Глаза распахиваются - испуганные, сонные, полные непонимания. Она смотрит на меня, моргает, пытается собрать мысли. Потом переводит взгляд на себя - на мою руку у неё между ног, на мои губы на своей груди.

- Арден... - голос хриплый, сонный, почти беззащитный. - Что... который час?

- Два ночи, - отвечаю я, не убирая руку. - Ты проспала несколько часов. Я дал тебе отдохнуть.

- Два ночи? - она трёт глаза, пытается сесть, но я прижимаю её обратно к кровати. - Зачем ты меня разбудил?

- Затем, - я наклоняюсь к её губам - близко, почти вплотную, - что я хочу тебя видеть. Слушать. Чувствовать.

Она смотрит на меня - сонная, растрёпанная, с припухшими губами. В её глазах - страх. И что-то ещё. То самое, что она пытается скрыть. Желание. Голод. Такой же, как у меня.

- Я... я ничего не помню, - шепчет она. - После того как мы... я отключилась. Что было?

- А что, по-твоему, было? - спрашиваю я, проводя пальцем по её щеке. - Я трахнул тебя. И ты кончила. Громко. Так, что, наверное, весь этаж слышал.

Её щёки заливаются краской - даже в полумраке видно. Она отводит взгляд, кусает губу. Стыдится. Глупая. Чего стыдиться? Оргазм - это естественно. Особенно с таким любовником, как я.

- Не надо... так говорить, - бормочет она.

- Надо, - я сжимаю её подбородок, заставляю смотреть на себя. - Надо, чтобы ты помнила. Твоё тело - моё. Твои стоны - мои. Твои оргазмы - тоже мои. Ты поняла?

Она молчит. Но не отворачивается. Смотрит - испуганно, зло, с какой-то обречённостью. Как будто уже знает, что спорить бесполезно. Как будто сдалась. Но не до конца. Ещё борется. Я это чувствую.

- Слушай меня, - говорю я, и голос становится жёстче. - Сейчас ты идёшь в душ. Смываешь с себя всё. И через полчаса - возвращаешься сюда. Ко мне.

- Зачем? - шепчет она, хотя уже знает ответ.

- Затем, что я ещё не закончил, - я усмехаюсь, отпуская её подбородок. - Затем, что сегодня ночь только началась. И я хочу, чтобы к моему возвращению ты была чистой, влажной и готовой.

Она молчит. Её глаза - два зелёных омута - смотрят на меня сонно, испуганно, и в них плещется что-то такое, от чего у меня внутри всё сжимается. Не от нежности. Не от жалости. От голода. Ещё более дикого, чем раньше. Она стоит передо мной - голая, растрёпанная, с моими следами на коже - и не отодвигается. Не прикрывается. Просто смотрит. Ждёт. Боится.

- Арден... - шепчет она, и в этом имени - всё. И ненависть, и страх, и что-то ещё, чему я не знаю названия.

- Тшш, - я прикладываю палец к её губам, чувствую, как они дрожат. - Не говори ничего. Просто слушай.

Я обхватываю её лицо ладонями - большими, грубыми, горячими. Она не отворачивается. Не зажмуривается. Смотрит - прямо, открыто, беззащитно. Как кролик перед удавом. Как моя гребаная, долбанная собственность.

И я целую её.
Сладко.
Так, как не целовал никого никогда.

Не грубо. Не требовательно. А медленно - до одури медленно, будто у нас впереди вечность. Мои губы едва касаются её - пробуют на вкус, изучают, запоминают. Она пахнет мной. Моим потом, моей спермой, моим запахом, который въелся в её волосы и кожу. Но сквозь это - её собственный запах. Сладкий, как мёд. Терпкий, как осень. Запах, от которого у меня темнеет в глазах. Я провожу языком по её нижней губе - медленно, почти лениво. Она вздрагивает. Её рот приоткрывается - не специально, рефлекторно. Я пользуюсь этим - углубляю поцелуй, вхожу внутрь, встречаюсь с её языком. Пирсинг касается её нёба, и она стонет - прямо мне в рот, низко, гортанно.

Блять.

Слышать этот стон - в тишине спальни, в два часа ночи - это как наркотик. Лучше любого виски, лучше любой сигареты, лучше любого оргазма с другими женщинами. Потому что она - не играет. Не притворяется. Она не умеет притворяться. Она - настоящая. И её тело говорит громче, чем её лживый рот. Мои ладони скользят с её лица на шею, плечи, спину. Я веду пальцами по позвоночнику - считаю каждый позвонок, чувствую, как её кожа покрывается мурашками. Она вся дрожит - мелко, часто, как осиновый лист на ветру. Но не отстраняется. Не борется.

Прижимается ближе.

Её руки - сначала просто висели вдоль тела, беспомощные, сломленные. А теперь - они поднимаются. Коснулись моей груди. Скользят выше - к плечам. Обвивают шею. Пальцы вцепляются в мои волосы - крепко, почти больно. Она тянет меня к себе - не отталкивает, а тянет. Ближе. Глубже. Сильнее.

Гребаная, долбанная, сладкая девочка.

Я отвечаю на её поцелуй - тем же. Сладко. Медленно. Смакуя каждое движение языка, каждое касание губ, каждый её дрожащий вздох. Я чувствую, как её сердце колотится - бешено, испуганно, отчаянно. Как её соски твердеют, прижимаясь к моей груди. Как её бёдра начинают двигаться - едва заметно, ища опору, прижимаясь ко мне.

Она хочет меня.

Прямо сейчас. Стоя посреди моей спальни, голая, сонная, с моими следами на коже - она хочет. Не может не хотеть. Её тело уже знает, что я могу дать ему. Удовольствие. Такое, какого никто никогда не даст. Оно помнит - и требует продолжения.

Я отрываюсь от её губ.

Медленно. Нехотя. Провожу языком по её нижней губе напоследок - слизывая остатки поцелуя, чувствуя, как она вздрагивает.

- Реми, - шепчу я, и мой голос - хриплый, низкий, почти чужой. - Открой глаза.

Она открывает.

В них - туман. Желание. Страх. Ненависть. И что-то такое, что заставляет мой член дёрнуться. Влажность. Блеск. Гребаная, неприкрытая, животная нужда. Она не хочет этого признавать. Но я вижу. Я чувствую. Я знаю.

- Иди в мужское общежитие, - говорю я. - Через полчаса. Ты будешь у меня в комнате. Чистая. Влажная. Готовая.

Она смотрит на меня - сонно, непонимающе. Её губы припухли от поцелуя, щёки горят, дыхание сбито. Она похожа на ту, кого только что трахали. Хотя я даже не прикасался к ней там, где она этого хотела.

- А если я не приду? - в её голосе - вызов. Тихий, почти неслышный, задушенный страхом, но всё равно вызов. Она смотрит на меня снизу вверх - голая, дрожащая, с припухшими от поцелуя губами. И я вижу, как ей трудно произнести эти слова. Как мышцы её горла сжимаются, как будто она проглатывает битое стекло.

Но она их произносит.
Потому что она - дура.
Упрямая, гребаная дура, которая до сих пор не поняла, с кем связалась. Я усмехаюсь. Невесело. Скорее - с предвкушением. Поправляю ремень на джинсах, застёгиваю пряжку, одёргивая футболку, которую натянул минуту назад. Мои пальцы двигаются медленно - я нарочно не спешу, даю ей время прочувствовать каждую секунду моего молчания.

- Ты знаешь, - говорю я наконец, и мой голос - ровный, спокойный, почти ласковый. - Ты сама, блять, прекрасно знаешь, что будет, если ты не придешь.

Она сглатывает. Глаза расширяются, и я вижу, как в них одна за другой пробегают картины - те самые, что я рисовал в её голове своими угрозами. Мать. Собака. Академия. Будущее, которое я могу превратить в ад одним щелчком пальцев.

- Я не... - начинает она.

- Реми, - перебиваю я, делаю шаг к двери, на ходу застёгивая последнюю пуговицу на джинсах. - Не трать моё время. Не трать своё. Ты и так уже знаешь ответ. Ты всегда его знала. С той самой секунды, как переступила порог этой гребаной академии.

Она молчит. Сжимает губы - так сильно, что они белеют. Руки сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони. Она вся - как сжатая пружина. Готовая либо взорваться, либо сломаться. Я смотрю на неё - на голую, дрожащую, несчастную девочку, которую я сломал, испачкал, сделал своей - и чувствую только одно.

Голод.
Блять.
Как же я хочу её снова.
Прямо сейчас.
Здесь.
В этой комнате.
Прижать к стене, раздвинуть ноги, войти - жёстко, глубоко, до крика.
Но я сдерживаюсь.
Потому что играть с ней - интереснее, чем просто взять.
Потому что когда она придёт сама - это будет вкуснее.
Когда она переступит порог моей комнаты по собственной воле - пусть и под страхом, пусть и из-за шантажа - это будет победа.
Полная.
Окончательная.
Та, после которой она перестанет сопротивляться.

- Полчаса, - говорю я, уже у двери. И улыбаюсь.

Не ласково. Не нежно. А так, как улыбается хищник, когда видит, что жертва загнана в угол. Широко, обнажая зубы, с прищуром, от которого у неё по спине, наверное, бегут мурашки.

- Не заставляй меня ждать, чертёнок.

Я открываю дверь - и выхожу в коридор, не оборачиваясь.

Знаю - она смотрит мне вслед. Чувствую её взгляд на своей спине - тяжёлый, испуганный, полный ненависти и чего-то ещё. Того самого, что она пытается отрицать. Желания. Гребаного, запретного, сладкого желания, от которого у неё внутри всё переворачивается.

Я иду по коридору женского общежития.

Тихо. Темно. Только тусклые лампы под потолком выхватывают из мрака куски старых стен, высокие двери, ковровые дорожки. Где-то за одной из этих дверей спит Ари - моя сестра, которая помогла мне затащить Реми на вечеринку, напоила, оставила одну. Моя маленькая соучастница. Хорошая девочка. Делает, что скажут. Я прохожу мимо поста охраны - охранник дремлет в кресле, не слышит моих шагов. Или делает вид. Здесь все умеют делать вид. Закрывать глаза. Не замечать. Это академия для богатых деток - мы платим за комфорт, за безопасность, за то, чтобы никто не совал нос в наши дела. Выхожу на улицу - в холод, в темноту, в осенний ветер, который бьёт в лицо, треплет волосы, забирается под куртку.

Хорошо.

Достаю сигареты - мятая пачка, последняя. Зажигаю - щелчок зажигалки, маленький язычок пламени, который ветер пытается задуть. Прикуриваю с третьей попытки, затягиваюсь глубоко, чувствую, как горячий дым заполняет лёгкие, успокаивает нервы.

Я иду через парк.

Мимо фонтана - того самого, где Реми напилась на вечеринке. Мимо беседки - где я целовал её впервые, жестко, грубо, почти ненавидя. Мимо скамеек, где студенты курят по ночам, целуются, ссорятся, делают вид, что живут нормальной жизнью.

Никто не живёт нормально.
Не в этом месте.
Я курю и думаю о ней.

О её глазах - зелёных, огромных, испуганных. О её губах - припухших от моих поцелуев, таких мягких, таких податливых, когда она перестаёт бороться и просто принимает. О её теле - тонком, гибком, с маленькой грудью, с острыми ключицами, с бёдрами, которые так и просятся, чтобы их сжали. Я думаю о том, как она кончала.
Как кричала моё имя. Как её киска сжималась вокруг меня - так сильно, что я терял себя. И член снова напрягается в джинсах - твёрдый, пульсирующий, требующий.

Блять.
Ещё полчаса.
Надо потерпеть.

Я докуриваю, тушу окурок о каблук ботинка, бросаю в урну. Смотрю на небо - чёрное, без единой звезды, только тучи, подсвеченные снизу огнями города. Где-то там, за этими тучами - обычная жизнь. Люди, которые спят в своих кроватях. Которые не знают, что такое - хотеть кого-то до боли в зубах. До ломоты в костях. До желания разорвать себя на части, лишь бы быть внутри неё снова.

Я завидую этим людям.
И презираю их.

Я подхожу к мужскому общежитию - массивное здание из красного кирпича, с высокими окнами, с колоннами у входа. Охрана на посту - молодой парень, студент, который подрабатывает по ночам. Он кивает мне, я киваю в ответ.

Прохожу внутрь.

Коридор мужского общежития встречает меня привычным запахом - дешёвый табак, дорогой парфюм, чужой пот и чужие секреты. Где-то на втором этаже всё ещё играет музыка - глухие басы пробиваются сквозь стены, заставляя вибрировать воздух. На третьем - тишина. На четвёртом - тоже.

Моя комната в конце коридора.

Я иду медленно - ботинки гулко стучат по деревянному полу, и этот звук разносится эхом по пустому коридору. Десять шагов до поворота. Ещё пятнадцать до двери. Я сжимаю ключ-карту в пальцах - пластик нагрелся от тепла моей ладони. Двадцать три минуты прошло. У неё ещё семь.
Этого достаточно, чтобы принять душ. Достаточно, чтобы дойти от женского общежития до мужского. Достаточно, чтобы собраться с мыслями - или окончательно их потерять. Я у двери. Прикладываю карту к считывателю. Короткий писк - зелёный глазок загорается, замок щёлкает. Я толкаю дверь, захожу внутрь.

И замираю.
На моей кровати - Ари.

Она лежит на спине, раскинув руки в стороны, уставившись в потолок. Тёмные волосы разметались по подушке - влажные, будто она только что из душа. На ней - моя старая футболка.

Она не смотрит на меня. Смотрит в потолок - туда, где медленно вращается вентилятор, рассекая ночной воздух.

- Ари? - мой голос звучит хрипло, недовольно. - Какого хрена ты здесь делаешь?

Она поворачивает голову - медленно, лениво, как сытая кошка. Её глаза - карие, почти чёрные, такие же, как у отца - смотрят на меня без страха. Она никогда меня не боялась. Даже когда должна была.

- Соскучилась, - говорит она просто. - Мы в последнее время совсем не видимся. Ты пропал. Не заходишь. Не звонишь. Даже на сообщения не отвечаешь.

- Я занят, - отрезаю я, захлопывая дверь. Звук получается громче, чем я хотел - эхо разносится по комнате, отражается от стен, возвращается обратно ударами по вискам.

- Занят, - Ари усмехается, и в её усмешке - горечь. Она садится на кровати, подтягивает колени к груди, обхватывает их руками. Футболка задирается, открывая бледные ноги - худые, девичьи, с синяками на коленях. Откуда? Не помню, чтобы она падала. Наверное, новые. Я перестал замечать такие мелочи. - Да, я заметила. Ты занят той девушкой. Реми.

Я молчу.

- Это из-за неё, да? - продолжает Ари, и её голос становится тише. Она не смотрит на меня - смотрит куда-то в стену, в пустоту, в ту точку, где обои расходятся по шву. - Ты влюбился в неё.

Я усмехаюсь. Громко, резко, почти грубо. Смех вырывается из горла сам - без контроля, без разрешения.

- Влюбился? Серьёзно? Ари, ты начиталась любовных романов. Я не влюбляюсь. Я беру то, что хочу.

- А что ты хочешь? - она переводит на меня взгляд. Карие глаза - тёмные, глубокие, как у отца - смотрят пристально, изучающе. Как будто видят насквозь. Как будто знают что-то, чего не знаю я. - Ты хочешь её. Но не так, как хотел других. Не как Сильви, не как доктор Роун, не как тех шлюх, которых ты трахал на вечеринках. Ты хочешь её по-другому. Я вижу.

- Ты ничего не видишь, - отворачиваюсь я, подхожу к окну. За стеклом - парк, озеро, деревья, которые качаются на ветру. И тропинка, по которой через несколько минут придёт она. Реми. Моя. - Ты просто выдумываешь. Потому что тебе скучно. Потому что нечем заняться, кроме как лезть в мою жизнь.

- Арден, - голос Ари становится мягче. Она встаёт с кровати, и я слышу, как её босые ноги ступают по деревянному полу. Легко. Почти неслышно. Как у кошки. Как у призрака. - Я не лезу. Я просто беспокоюсь. Ты изменился. И не говори, что нет - я знаю тебя лучше, чем кто-либо.

Я стою у окна, спиной к Ари. Слышу её шаги - босые ступни мягко шлёпают по полу, приближаясь. Ветер с озера дует в лицо, холодный, сырой, но меня не пробирает. Внутри всё горит.

- Арден, - снова зовёт она, и в её голосе - что-то новое. Не капризное, не детское. Взрослое. Требовательное. - Посмотри на меня.

Я не оборачиваюсь.

Тогда она подходит сама. Встаёт рядом - маленькая, хрупкая, в моей старой футболке, которая свисает с плеча, открывая ключицу. Её пальцы касаются моей руки - осторожно, почти несмело. Ари никогда не была несмелой. Она всегда брала то, что хотела. Как и я. Как отец. Как вся наша гребаная семейка. Но сейчас она дрожит. Я чувствую это - её пальцы вибрируют на моём предплечье, мелко, едва заметно. Холодно ей. Или страшно. Или то и другое.

- Иди сюда, - говорит она вдруг, и я не понимаю, кому это адресовано - мне или себе. Ари тянет меня за руку - не сильно, но настойчиво. - Иди ко мне, Арден. Ты выглядишь так, будто всю войну прошёл пешком. Ложись.

Я позволяю увести себя от окна.

Потому что сил нет. Потому что внутри - пустота и огонь одновременно, и это выматывает больше, чем бессонная ночь. Потому что Ари - единственная, перед кем я могу быть слабым. Хотя бы иногда. Хотя бы в мелочах. Она ведёт меня к кровати, толкает в плечо - мягко, почти нежно. Я падаю на спину, и матрас прогибается под моим весом. Кровать пахнет Ари - её шампунем, её духами, чем-то сладким, девичьим, чужим. Я закрываю глаза на секунду, и веки тяжелеют, будто к ним привязали гири. Ари ложится рядом. Я чувствую, как её тело прижимается к моему боку - горячее, мягкое, живое. Её рука находит мою грудь, кладётся поверх футболки - ладонь маленькая, пальцы тонкие, дрожащие. Она гладит меня - медленно, как котёнка. Вверх-вниз, вверх-вниз, вычерчивая круги через ткань.

- Арден, - шепчет она. Губы - у самого моего уха, дыхание тёплое, с мятой и чем-то сладким. - Можно спросить?

- Угу, - мычу я, не открывая глаз. Усталость разливается по телу тяжёлым свинцом, прибивая к матрасу. Я не хочу с ней разговаривать. Не хочу отвечать на вопросы. Не хочу думать. Хочу просто провалиться в темноту и не просыпаться. Хотя бы на час. Хотя бы на несколько минут.

Но Ари - не из тех, кто молчит, когда ей что-то нужно.

- Ты уже... ну... - она мнётся, и я чувствую, как её пальцы замирают на моей груди. - Ты трахнул её?

Я напрягаюсь. Всё тело - от пяток до макушки - превращается в один сплошной комок напряжения. Я открываю глаза, смотрю в потолок. Вентилятор крутится, рассекая ночной воздух, и тени от лопастей скользят по стенам, как призраки.

- Ари, - голос звучит жёстче, чем я хотел. - Это не твоё дело.

- Знаю, - она не убирает руку, продолжает гладить - теперь уже не успокаивающе, а как-то иначе. Более нервно. Более настойчиво. - Просто... раньше ты рассказывал. Про Сильви рассказывал. Про доктор Роун. Про всех тех шлюх с вечеринок, с которыми ты трахался в туалетах и подсобках. Ты приходил ко мне, падал на кровать и выкладывал всё - каждую подробность, каждую грязную деталь. А теперь - молчишь. Как будто я чужая.

- Ты не чужая, - выдыхаю я, чувствуя, как её пальцы сжимают ткань моей футболки. - Просто... это другое.

- Другое? - в её голосе - горечь, смешанная с любопытством. - Чем же?

Я молчу. Потому что не знаю, что ответить. Потому что сам не понимаю - чем. Потому что внутри всё перепуталось - желание, ненависть, голод, что-то ещё, для чего у меня нет названия.

- Арден, - Ари приподнимается на локте, нависает надо мной. Её волосы падают вниз, касаются моей щеки - влажные, прохладные, пахнущие мятой. - Скажи. Ты её трахнул? Да или нет?

Я смотрю на неё снизу вверх. В полумраке комнаты её глаза кажутся чёрными - глубокими, как колодцы, полными чего-то такого, что я не хочу разглядывать. Она красивая. Не так, как Реми - ярко, дерзко, вызывающе. А по-другому. Тихо. Тоскливо. Как осень.

- Да, - говорю я наконец. - Трахнул.

- И как? - спрашивает она, и её голос звучит ровно. Слишком ровно. - Хорошо?

- Ари...

- Нет, я серьёзно, - она садится на кровати, скрещивает ноги по-турецки. Футболка сползает ещё ниже, открывая плечи, ключицы, верхнюю часть груди. Но я не смотрю. Я смотрю в её глаза - Ты всегда рассказывал. Подробно. До каждой позы, до каждого стона. Я знала, какую Сильви любит смазку. Я знала, что доктор Роун кончает только если её душат. Я знала всё, Арден. Всё. А про эту - ничего. Почему?

- Потому что это не твоё, блять, дело, - рычу я, садясь на кровати. - Потому что я устал. Потому что не хочу обсуждать свою личную жизнь с младшей сестрой, которая...

Я замолкаю. Не договариваю. Потому что чуть не сказал лишнего.

- Которая что? - Ари наклоняет голову, и в её глазах загорается что-то опасное. - Которая лезет не в своё дело? Которая слишком много хочет знать?

- Ари, прекрати, - я закрываю лицо руками, тру переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. - Не начинай.

- А что мне начинать? - она не унимается. Её голос становится громче, в нём появляются истеричные нотки. - Я просто хочу понять, Арден. Сколько? Сколько ты будешь с ней играться? Сколько будешь трахать её, притворяться, что она для тебя что-то значит? Неделю? Месяц? Год?

- Я не играюсь, - говорю я тихо, но Ари слышит.

- О, правда? - она смеётся - резко, горько, почти зло. - А что ты делаешь, Арден? Ты настроил против неё всю академию. Ты смотрел, как её избивают. Ты шантажировал её матерью и собакой. Ты заставил её встать на колени. Ты... - её голос срывается на секунду, но она берёт себя в руки. - Ты изнасиловал её. Я знаю, Арден. Я слышала, как она кричала. Вся академия слышала. И теперь ты говоришь, что не играешься?

Я молчу. Потому что нечего сказать. Потому что всё, что она говорит - правда.

- И сколько это продлится? - продолжает Ари, и в её голосе появляется что-то похожее на отчаяние. - Сколько ты будешь трахать её, пока она тебе не надоест? Пока ты не найдёшь новую игрушку? Пока не придёт очередная бедная девочка, которую ты сломаешь, испачкаешь, выбросишь?

- Ари, хватит, - я хватаю её за запястье - крепко, почти больно. - Ты не понимаешь.

- Чего я не понимаю? - она не вырывается. Смотрит на меня - в упор, не моргая. Слёзы стоят в уголках глаз, но не текут. Она сдерживается. Всегда сдерживается. - Что она особенная? Что ты хочешь быть с ней не только из-за секса? Что ты, возможно, даже... любишь её?

Это слово повисает в воздухе - тяжёлое, чужое, неправильное.

Люблю.
Я никогда никого не любил.
Не умею.
Не знаю как.

- Я не знаю, - говорю я честно, отпуская её запястье. - Я не знаю, что я чувствую. Я просто... хочу её. Всё время. Даже когда она не рядом. Даже когда я зол на неё. Даже когда она меня ненавидит. Я хочу её. И это бесит меня сильнее, чем всё остальное.

Ари смотрит на меня долго - так долго, что я начинаю считать удары своего сердца. Один. Два. Три.

- Боже, - шепчет она наконец. - Ты правда в неё влюбился, да? Не просто хочешь трахнуть. Не просто одержим. Ты... ты пропал, Арден. Совсем пропал.

- Может быть, - я отворачиваюсь, смотрю в окно.

Слово застревает в горле, не успевая сорваться с губ. Потому что тишину комнаты разрезает другой звук.

Скрип двери.

Медленный. Осторожный. Я не слышал шагов в коридоре - ни тяжёлых ботинок, ни лёгких кроссовок. Только этот звук - металлический, протяжный, как стон старого дерева. Дверь открывается, и на пороге возникает она.

Реми.

Я замираю. Всё тело превращается в одну сплошную струну - натянутую, готовую лопнуть в любую секунду. Я смотрю на неё, и внутри разгорается тот самый голод - дикий, первобытный, неконтролируемый. Она стоит в дверном проёме, подсвеченная тусклым светом из коридора. Чёрные лосины плотно облегают её ноги - тонкие, длинные, с идеальными бёдрами, которые я сжимал всего несколько часов назад. Серая толстовка с капюшоном - мешковатая, но я знаю, что под ней. Я помню каждый сантиметр её тела - родинку на левом боку, шрам на правом бедре от велосипеда, впадинку между ключицами, куда я целовал. Её лицо бледное. Глаза - огромные, зелёные - расширены. Она смотрит не на меня. Смотрит на кровать. Туда, где лежит Ари. Взгляд Реми меняется. С испуганного - на жёсткий. С затравленного - на злой. Я вижу, как её челюсть сжимается, как желваки ходят под кожей. Как пальцы сжимаются в кулаки, сминая ткань толстовки. Как она переводит взгляд с Ари на меня - и в этом взгляде столько боли, что мне хочется отвести глаза. Но я не могу. Не имею права.

- Привет, - голос Реми звучит ровно. Слишком ровно. Словно она разучилась чувствовать. - Я, кажется, не вовремя.

Ари не двигается. Лежит на моей кровати - на моих подушках, в моей футболке, с влажными волосами, рассыпавшимися по простыням. Её рука всё ещё на моей груди - там, где я чувствую тепло её пальцев сквозь ткань. Она не убирает её. Смотрит на Реми с ленивым вызовом - как смотрит кошка на мышь, которую загнала в угол, но ещё не решила, играть с ней или съесть.

- Привет, Реми, - голос Ари - сладкий, приторный, как сироп. - Давно не виделись. Ты выглядишь... уставшей. Арден тебя совсем не жалеет?

- Ари, - рычу я предостерегающе.

- Что? - она приподнимается на локте, поправляет футболку, которая сползает с плеча. - Я просто беспокоюсь. Подруга всё-таки. Ну, была когда-то.

Реми делает шаг назад. К двери. К выходу. К свободе. Я вижу, как её ноги дрожат - мелко, едва заметно. Как она сжимает край толстовки - до белых костяшек. Как она смотрит на меня - и в этом взгляде не осталось ни страха, ни желания. Только пустота. И боль.

- Реми, - я сажусь на кровати, сбрасывая руку Ари со своей груди. - Не уходи.

- О, нет, - усмехается Ари, и в её усмешке - яд. - Пусть идёт. Ей здесь не место. Ты же знаешь, Арден. Она - чужая. Её место - внизу, с такими же никчёмными выскочками, которые думают, что заслужили эту академию.

- Заткнись, - рычу я.

- А что? - Ари садится, скрещивает ноги по-турецки. Футболка задирается выше, открывая бледные колени. - Я просто говорю правду. Она не такая, как мы. Не такая, как ты. Не такая, как я. Она - никто. Пешка. Игрушка, с которой ты поиграешь и выбросишь. Как со всеми.

- Ари, блять, заткнись! - я встаю с кровати, делаю шаг к Реми, но Ари хватает меня за руку.

- Стой, - её пальцы - холодные, цепкие - впиваются в моё запястье. - Не беги за ней. Пусть идёт. Посмотрим, далеко ли она уйдёт. Далеко ли ты уйдёшь, Реми?

Реми замирает на пороге. Её спина напряжена - я вижу, как под толстовкой перекатываются мышцы. Как её плечи поднимаются и опускаются от частого дыхания. Она медленно поворачивается.

И я вижу её лицо.

Глаза - мокрые. Но не от страха. От злости. От той самой злости, которую я в ней так люблю. Губы сжаты в тонкую линию. Ноздри раздуваются. Она смотрит на Ари - и в этом взгляде столько ненависти, что даже я чувствую её запах.

- Знаешь что, Ариелла? - голос Реми дрожит - от ярости, от обиды, от всего, что она сдерживала слишком долго. - Ты - подлая сука. Ты напоила меня на той вечеринке. Ты оставила меня одну. Ты привела меня к нему. Ты сделала это специально. Ты предала меня. А я... я думала, что мы подруги. Я думала, что ты - настоящая.

Ари усмехается. Но в её усмешке - что-то новое. Что-то, чего я раньше не видел. Вина? Стыд? Не знаю. Не хочу знать.

- Подруги? - переспрашивает Ари, и её голос становится тише. - Реми, мы никогда не были подругами. Ты была заданием. Целью. Частью плана. Я сделала то, о чём меня попросил брат. Потому что он - моя семья. А ты - никто.

- Ари, хватит, - мои зубы скрипят - так сильно я сжимаю челюсть.

- Не хватит, - Ари вскакивает с кровати, подходит к Реми. Встаёт в шаге от неё - маленькая, злая, в моей футболке, босая. - Ты хочешь знать правду, Реми? Хочешь знать, что он сделал с другими девушками? Хочешь знать, что он сделает с тобой, когда ты ему надоешь?

- Ари, я сказал - заткнись! - я хватаю её за плечо, оттаскиваю назад. Она не сопротивляется - только смотрит на Реми, улыбаясь той самой улыбкой, от которой хочется бежать без оглядки.

- Он будет трахать тебя, пока ты не станешь пустой, - продолжает Ари, и её голос становится мягче - почти ласковым. Таким ласковым, что мурашки бегут по коже. - Пока в твоих глазах не останется ничего, кроме пустоты. А потом - выбросит. Как использованную вещь. Как тряпку. Как шлюху.

Реми бледнеет. Её лицо становится серым - как пепел, как утренний туман над озером. Губы дрожат. Глаза наполняются слезами - но она не плачет. Сдерживается. Сжимает кулаки. Дышит глубоко, прерывисто, как после долгого бега.

- Ты не знаешь меня, - шепчет она. - Ты не знаешь, что я могу выдержать.

- О, я знаю, - Ари наклоняет голову, и её волосы падают на лицо. - Ты - слабая, Реми. Ты всегда была слабой. С первой секунды, как переступила порог этой академии. Ты думала, что сможешь бороться? Что сможешь победить? Нет. Ты - пешка. И пешки не побеждают.

- Ари, - мой голос - сталь. Лёд. Гребаный арктический холод. - Уйди.

Она поворачивается ко мне. В её глазах - слёзы.

- Арден...

- Я сказал - уйди, - я делаю шаг к ней, сжимаю её плечи - не больно, но крепко. Властно. Так, чтобы она почувствовала, что спорить бесполезно. - Сейчас же. И не возвращайся сегодня.

Она смотрит на меня - долго, тяжело, с болью, которую невозможно спрятать. А потом - переводит взгляд на Реми. На ту, из-за которой я её выгоняю. И в этом взгляде - ненависть.

- Ты пожалеешь об этом, - шепчет Ари, обращаясь к Реми. - Он разобьёт тебе сердце. И ты придёшь ко мне - плакать, жаловаться, просить совета. Но я не помогу тебе. Никогда.

- Уходи, - повторяю я.

Ари вырывается из моих рук, идёт к двери - медленно, вперевалку, как будто никуда не спешит. У порога оборачивается. Смотрит на меня - долго, пристально, с любовью, которую я не могу принять.

- Пока, братик, - говорит она тихо. - Удачи тебе с твоей... сломанной игрушкой.

Дверь открывается, закрывается.
Щелчок замка.
Тишина.

Мы остаёмся вдвоём - я и Реми. Она стоит, прижавшись спиной к двери, такая маленькая в своей серой толстовке. Её глаза - огромные, зелёные, наполненные слезами, которые она сдерживает из последних сил. Её дыхание сбито - грудь поднимается и опускается слишком часто, слишком тяжело. Губы дрожат. Она смотрит на меня, и в этом взгляде - столько всего, что я не могу разобрать. Страх. Ненависть. Желание. Вопросы, на которые у меня нет ответов. Я делаю шаг к ней. Она не отодвигается. Не зажмуривается. Просто смотрит - затравленно, но гордо. Моя девочка. Моя сломанная, упрямая, гребаная девочка.

- Идём, - говорю я, протягивая руку.

Она смотрит на мою ладонь - большую, грубую, с мозолями от гантелей и шрамами на костяшках. Не берёт. Колеблется. Я чувствую её сомнения - они витают в воздухе, тяжёлые, как осенние тучи.

- Куда? - шепчет она.

- Увидишь.

Я не жду больше. Беру её за руку сам - пальцы холодные, тонкие, дрожащие. Она вздрагивает от моего прикосновения, но не вырывается. Сжимает мою ладонь в ответ - слабо, почти невесомо, но сжимает. И это маленькое движение говорит больше, чем любые слова. Я открываю дверь. Коридор мужского общежития встречает нас полумраком и тишиной. Тусклые лампы под потолком выхватывают из темноты куски старых стен, высокие двери, ковровые дорожки. Где-то внизу играет музыка - глухие басы пробиваются сквозь перекрытия, заставляя вибрировать воздух. Мы идём медленно. Её ноги почти не издают звука - только лёгкое шарканье подошв по деревянному полу. Я чувствую, как она сжимает мою руку - то сильнее, то слабее, как пульс. Как её дыхание сбивается, когда мы проходим мимо чьей-то комнаты, откуда доносится храп или приглушённые голоса.

- Арден, - шепчет она, когда мы сворачиваем к лестнице. - Что за фигня? Куда мы идём?

Я не отвечаю. Тяну её за собой - вниз по ступенькам, мимо второго этажа, мимо первого.

- Арден, - снова зовёт она, и в её голосе появляются истеричные нотки. - Ты слышишь меня? Я задала вопрос. Куда мы идём? И... разве ты не... - она замолкает, кусает губу, отводит взгляд.

- Не что? - я останавливаюсь, поворачиваюсь к ней.

Мы стоим посреди коридора первого этажа, у выхода на улицу. Стеклянная дверь пропускает бледный свет луны, которая прячется за тучами. Её лицо - бледное, осунувшееся, с красными глазами - выглядит почти призрачным в этом полусвете.

- Разве ты не хочешь... - она сглатывает, проводит языком по пересохшим губам. - Трахнуть меня? Ты же для этого меня позвал. Я пришла. А теперь мы куда-то идём. Я не понимаю.

Я смотрю на неё. На её дрожащие губы, на её расширенные зрачки, на её пальцы, которые сжимают край моей футболки - ту самую, что я надел час назад. Она ждёт. Боится. Хочет. Не хочет признаваться даже себе. И что-то внутри меня щёлкает. Не злость. Не голод. Что-то другое - то, что заставляет мой собственный пульс участиться, а дыхание - сбиться.

Я прижимаю её к стене.

Не грубо - но так, чтобы она почувствовала, что выхода нет. Мои ладони упираются в стену по обе стороны от её головы. Моё тело нависает над ней - большое, тёмное, опасное. Она смотрит снизу вверх - испуганно, но не отводит взгляд. Её грудь поднимается и опускается - быстро, прерывисто. Я чувствую тепло её тела через ткань толстовки. Чувствую запах - шампунь, её страх, её желание.

- Если ты так сильно соскучилась по моему члену, - говорю я, и мой голос звучит низко, хрипло, почти угрожающе. - Я могу трахнуть тебя прямо здесь. В коридоре. На полу. У выхода. Чтобы каждый, кто выйдет покурить, увидел, как моя маленькая девочка кричит подо мной.

Она молчит. Её губы дрожат, но она не произносит ни слова. Только смотрит - огромными зелёными глазами, в которых отражается лунный свет и моё чёрное, пустое лицо.

- Что молчишь? - я наклоняюсь ближе - так, что наши губы почти касаются. - Разве не этого ты хотела, когда шла сюда? Когда мылась шампунем? Когда переступила порог моей комнаты? Ты хотела, чтобы я трахнул тебя. Признай это.

Она молчит. Но её дыхание сбивается. Её зрачки расширяются - я вижу это даже в полумраке. Её пальцы - те, что сжимали край моей футболки - теперь сжимают мою руку. Сильно. Почти больно.

- Арден, - шепчет она, и в этом имени - всё. И ненависть, и желание. И страх, и какое-то отчаянное, дикое доверие.

- Что, чертёнок? - я провожу большим пальцем по её щеке - медленно, почти нежно. Её кожа - холодная, влажная от слёз, которые она сдерживает. Я чувствую, как её пульс бьётся под моим пальцем - быстро, испуганно, отчаянно. - Скажи мне. Чего ты хочешь на самом деле?

- Я не знаю, - шепчет она, и слёзы всё-таки катятся по её щекам - горячие, солёные, бесконечные. - Я не знаю, Арден. Я запуталась. Я ненавижу тебя. Я хочу уехать. Я хочу забыть тебя. Но я не могу. Я пришла. Я пришла, потому что... потому что без тебя хуже. Потому что когда ты не рядом - я не чувствую ничего. А когда ты рядом - я чувствую слишком много. Слишком. Я не хочу этого. Но не могу остановиться.

Я смотрю на неё. На её мокрые щёки, на её дрожащие губы, на её глаза - красные, заплаканные, но такие живые. Такие настоящие. И я понимаю - она не врёт. Она действительно запуталась. Как и я. Как и все мы в этом гребаном мире.

- Пойдём, - говорю я, убирая руки от стены. Беру её за руку - мягче, чем раньше. Почти нежно. - Пойдём к озеру.

- Зачем? - шепчет она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

- Хочу кое-что показать, - отвечаю я, и мой голос звучит тихо, почти загадочно. - Одно место. У озера. Ты такого не видела.

Она смотрит на меня с недоверием - её зелёные глаза сужены, брови сведены к переносице. Она пытается понять - шучу я или нет, лгу или говорю правду. Но я не шучу. И не лгу. Есть одно место - на другом берегу, в глубине леса, куда я хожу, когда хочу побыть один. Где никто не достанет. Ни отец, ни Ари, ни эта гребаная академия со своими правилами и ожиданиями.

- Какое место? - спрашивает она, и в её голосе - осторожность. Как у зверька, который почуял опасность, но всё ещё не решил - бежать или остаться.

- Увидишь, - я тяну её за руку к выходу.

Мы выходим на улицу, и ночь накрывает нас своим холодным, влажным одеялом. Ветер с озера бьёт в лицо, треплет мои волосы, забирается под её толстовку. Реми вздрагивает - от холода, от страха, от всего, что случилось за последние часы. Я чувствую, как её пальцы сжимают мою ладонь - крепче, чем раньше. Ищут опору. Защиту. Тепло.

- Холодно, - шепчет она.

- Знаю, - я снимаю куртку - кожаную, чёрную, всё ещё хранящую тепло моего тела - и набрасываю ей на плечи. Она смотрит на меня - удивлённо, недоверчиво. Как будто не понимает, зачем я это делаю.

- Ты замёрзнешь, - говорит она.

- Я привык, - пожимаю плечами. - Идём.

Мы идём через парк - мимо фонтана, который не работает по ночам, мимо беседки. Сейчас всё пусто. Только ветер гуляет по дорожкам, поднимая сухие листья. Луна прячется за тучами - то появляется, то исчезает, освещая наш путь то ярко, то почти невидимо. Её силуэт - хрупкий, тонкий - скользит рядом со мной, и я чувствую, как она дышит - часто, прерывисто, как после долгого бега. Мы подходим к озеру. Вода - чёрная, как чернила, гладкая, как стекло. Луна отражается в ней - бледное, дрожащее пятно. На том берегу - лес, тёмный, густой, с высокими соснами, которые тянутся к небу, словно пальцы гиганта.

- Ну и где твоё место? - спрашивает Реми, оглядываясь по сторонам.

- Там, - я киваю на тропинку, которая ведёт вдоль берега вглубь леса. - На другой стороне.

Она смотрит туда, куда я указал, и её лицо бледнеет. Лес ночью выглядит пугающе - чёрные стволы деревьев, сплетённые ветви, которые почти не пропускают лунный свет. Где-то в глубине кричит ночная птица - резко, пронзительно, как будто жалуется на что-то. Реми вздрагивает, прижимается ко мне ближе. Я чувствую, как её тело напрягается - каждая мышца, каждый нерв.

- Арден, - её голос дрожит. - Там темно. Я не пойду туда.

- Пойдём, - тяну я её за руку.

- Нет, - она упирается ногами в землю, выдёргивает ладонь из моей. Отступает на шаг назад. Её глаза - огромные, зелёные - смотрят на меня с испугом. - Я не пойду. Ты хочешь затащить меня в лес? Чтобы... чтобы никто не услышал? Чтобы...

- Чтобы что? - я поворачиваюсь к ней, смотрю прямо в глаза.

Она молчит. Но я вижу, что у неё на уме. Она думает, что я привёл её сюда, чтобы сделать больно. Чтобы изнасиловать снова. Чтобы сломать окончательно. Потому что в лесу - никто не услышит, никто не придёт на помощь, никто не спасёт.

- Реми, - я делаю шаг к ней. Она отступает. Ещё один шаг - и её спина упирается в дерево. Она смотрит на меня - испуганно, затравленно, как загнанный зверёк.

- Не подходи, - шепчет она, и в её голосе - паника. - Пожалуйста, Арден... не надо... я не хочу...

Я останавливаюсь. Смотрю на неё - на её дрожащие губы, на её расширенные зрачки, на её пальцы, которые вцепились в ствол дерева, на её дыхание - частое, прерывистое, почти истеричное.

- Ты боишься? - спрашиваю я тихо.

Она не отвечает. Но её глаза говорят за неё - да. Боюсь. Боюсь тебя. Боюсь того, что ты можешь сделать. Боюсь себя - потому что даже сейчас, когда я стою перед ней, чёрный на фоне чёрного леса, она не может забыть, как мои руки ласкали её тело. Как мои губы целовали её шею. Как мой член входил в неё - медленно, глубоко, до крика.

- Я не сделаю тебе больно, - говорю я, и мой голос звучит тихо, почти нежно. - Обещаю.

- Ты уже делал, - напоминает она.

- Знаю, - я делаю шаг к ней. Медленный. Осторожный. Такой, каким подходят к раненой птице, чтобы не спугнуть. - Знаю, Реми. Я сделал тебе больно. Несколько раз. Я - чудовище. Я не буду это отрицать. Но сейчас... сейчас я просто хочу показать тебе одно место. Красивое. Тихое. Где мы можем побыть вдвоём. Без стен. Без людей. Без всей этой грязи.

Она смотрит на меня - долго, пристально, пытаясь понять - лгу я или нет. Её грудь поднимается и опускается - слишком быстро, слишком тяжело. Её губы сжаты в тонкую линию. Пальцы всё ещё сжимают кору дерева.

- Я не доверяю тебе, - шепчет она. - Ты не заслужил моего доверия. Никогда не заслужишь.

- Знаю, - киваю я. - Но ты всё равно пошла со мной. Ты всё равно взяла меня за руку. Ты всё равно здесь - в лесу, ночью, с чудовищем. Потому что, Реми... потому что ты хочешь мне верить. Даже после всего. Даже после боли. Ты хочешь верить, что я могу быть лучше.

Она молчит. Но слёзы - тихие, беззвучные - текут по её щекам, блестят в лунном свете.

Я делаю ещё один шаг. Оказываюсь вплотную к ней. Чувствую тепло её тела - даже через толстовку, даже через холодный ночной воздух. Чувствую запах - мой шампунь, её страх, её надежду.

Я обнимаю её.

Медленно. Осторожно. Не грубо - как раньше, а мягко, почти благоговейно. Мои руки обхватывают её спину, прижимают к моей груди. Она замирает - на секунду, на две. Её тело - напряжённое, готовое к удару - постепенно расслабляется. Её руки - те, что вцепились в дерево - опускаются. Пальцы касаются моей спины - сначала робко, неуверенно. Потом - крепче, сильнее. Она обнимает меня в ответ.

- Всё будет в порядке, - шепчу я ей в макушку. Её волосы пахнут моим шампунем - мятным, резким, и почему-то этот запах успокаивает меня больше, чем любая сигарета. - Я обещаю. Тебе понравится. Там красиво. Тишина. Только мы и озеро.

Она поднимает голову, смотрит мне в глаза. В её взгляде - всё ещё страх, всё ещё сомнения. Но появляется что-то ещё. То, чего я раньше не видел. Доверие. Хрупкое, слабое, едва заметное - но оно есть.

- Если ты врёшь... - шепчет она.

- Не вру, - перебиваю я, убирая прядь волос с её лица. - Идём. Я покажу.

Она кивает. Медленно, нерешительно. Но кивает.

Я беру её за руку - её пальцы холодные, тонкие, дрожащие. Она не вырывается. Сжимает мою ладонь в ответ - крепко, как будто боится потеряться в темноте. Мы идём вдоль берега. Тропинка узкая, петляет между деревьями, местами почти исчезает под ногами. Корни вылезают из земли, цепляются за мои ботинки, за её босые ступни. Она иногда оступается, но я держу её - не даю упасть. Луна то появляется, то исчезает за тучами, и тогда нас окружает полная темнота - такая густая, что можно потрогать руками. Реми вздрагивает каждый раз, когда это происходит, прижимается ко мне ближе. Я чувствую, как её сердце бьётся - быстро, испуганно, отчаянно.

- Арден... - шепчет она, когда мы углубляемся в лес настолько, что береговая линия исчезает из виду. - Далеко ещё?

- Почти пришли, - отвечаю я, сжимая её ладонь.

Лес становится гуще. Деревья растут всё ближе друг к другу, сплетаясь ветвями над головой, превращая тропинку в тёмный тоннель. Луна почти не пробивается сквозь эту живую крышу - только редкие серебряные нити просачиваются сквозь листву, падая на землю бледными пятнами. Реми дышит часто, её пальцы сжимают мою руку так сильно, что я чувствую, как дрожит её кисть. Она смотрит по сторонам широко открытыми глазами, и каждый треск ветки, каждый шорох в кустах заставляет её вздрагивать.

- Арден, - шепчет она, и голос у неё такой, будто она вот-вот закричит. - Где мы? Куда ты меня ведёшь? Это уже не берег. Мы в лесу. В глухом лесу. В ночном глухом лесу. Без фонарика. Без ничего.

- Почти пришли, - повторяю я, хотя сам уже сомневаюсь - туда ли я свернул? Днём это место легко найти, но ночью все деревья на одно лицо. Или на один ствол. Или на одну корягу.

- Ты уже говорил это три раза! - её голос поднимается на полоктавы. - Три раза, Арден! Мы идём уже минут двадцать! Мои ноги замёрзли, я наступила на какую-то шишку, кажется, у меня что-то впилось в пятку, и я слышу волков!

- Это не волки, - говоряю я, хотя сам не уверен. Звуки, доносящиеся из темноты, действительно похожи на вой. Или на то, как кто-то плачет. Или на то, как ветер дует в пустую бутылку. В общем, ничего хорошего.

- А кто?!

- Собаки, - предполагаю я. - Дикие. Или не дикие. Или вообще не собаки. Какая разница?

- Какая разница?! - она останавливается, выдёргивает руку. - Ты с ума сошёл?! В лесу водятся волки, Арден! Волки! И кабаны! И медведи! Я читала!

- В нашей полосе медведей нет, - возражаю я, но чувствую, что аргумент так себе. Потому что я понятия не имею, водятся ли здесь медведи. И волки. И кабаны. И, честно говоря, сейчас мне кажется, что водятся все три вида плюс ещё какие-нибудь еноты-мутанты.

- Откуда ты знаешь?! - она смотрит на меня так, будто я собираюсь накормить её волкам. - Ты вообще бываешь в лесу ночью?

- Бываю, - вру я. Потому что обычно я прихожу сюда днём. Или в сумерках. Но никогда - в два часа ночи, когда луна прячется за тучами, а из кустов доносятся звуки, которые явно не должны издавать безобидные ёжики.

- И ты не боишься?

- Не боится тот, у кого нет фантазии, - философски замечаю я, хотя на самом деле мне тоже как-то не по себе. Но я, блять, сын директора. Я должен быть крутым. Должен демонстрировать бесстрашие. Даже если внутри всё сжимается от каждого скрипа.

- Ты просто идиот! - выдыхает она, но снова берёт меня за руку - потому что темнота вокруг становится совсем непроглядной, а вой - ближе.

Мы идём дальше. Ещё минут пять. Или десять. Я уже сбился со счёта. Деревья расступаются, и перед нами возникает...

- О, господи, - выдыхает Реми.

Это здание.

Я забыл, что оно такое страшное ночью. Днём - старый охотничий домик, заброшенный, заколоченный, но вполне себе безобидный. Ночью - он выглядит как декорация к фильму ужасов. Стены из чёрного от времени дерева, окна без стёкол, похожие на пустые глазницы, крыша, которая вот-вот рухнет, и дверь, которая скрипит сама по себе - от ветра, от сквозняка, от присутствия всех призраков, которые здесь, наверное, обитают.

- Что это? - шепчет Реми, и я чувствую, как её пальцы впиваются в мою руку с такой силой, что это почти больно.

- Охотничий домик, - говорю я как можно спокойнее. - Заброшенный. Но очень атмосферный.

- Атмосферный? - она поворачивается ко мне, и в её глазах - смесь ужаса и неверия. - Арден, это похоже на дом из «Зловещих мертвецов»! Там точно есть подвал с цепями и бензопилой!

- Нет там никакой бензопилы, - я тяну её к двери. - Я бы знал.

- Откуда?!

- Я был здесь.

- Когда?!

- Днём, - признаюсь я. - Но это ничего не меняет. Дом как дом.

Дверь открывается с протяжным скрипом, от которого у Реми подкашиваются колени. Я чувствую это - она буквально повисает на моей руке.

- Арден... - её голос срывается на писк. - Пожалуйста... не надо... я не хочу туда...

- Надо, - я переступаю порог и тяну её за собой.

Внутри - темнота. Густая, вязкая, пахнущая плесенью, старым деревом и чем-то ещё - то ли мышами, то ли прошлым веком. Пол скрипит под ногами - моими ботинками и её босыми ступнями. Где-то наверху кто-то есть. Или что-то. Или просто ветер гуляет по чердаку, но звук такой, будто кто-то ходит.

- Арден, - Реми уже не шепчет - она говорит громко, почти кричит. - Я серьёзно. Я не хочу здесь находиться. Тут страшно. Тут очень страшно. Я не шучу. У меня сейчас сердце остановится.

- Не остановится, - я веду её через комнату. Ощупью. Потому что ничего не видно. Ни хрена. Абсолютно. Только когда луна проглядывает сквозь дырявую крышу, появляются бледные пятна света, но они только усугубляют - выхватывают из тьмы обрывки обоев, сломанный стул, чью-то старую фотографию на стене.

- Там кто-то есть, - шепчет она, вцепившись в меня мёртвой хваткой.

- Это фотография.

- Я не про фотографию! Там, в углу! Шевелится!

Я смотрю туда, куда она показывает. Темнота. Потом - снова луна, и я вижу, что в углу - просто старый половик, на который ветер нагоняет листья из разбитого окна.

- Половик, - говорю я.

- Половики не шевелятся!

- Этот шевелится. Он особенный. Идём.

Мы проходим через гостиную, потом через кухню - я узнаю старую плиту и раковину, из которой когда-то текла вода. Реми спотыкается о порожек, и я успеваю подхватить её за талию. Она висит на мне, дрожа, как осиновый лист, и я чувствую - ещё минута, и она либо закричит, либо заплачет, либо сделает и то, и другое одновременно.

- Арден, пожалуйста, - её голос ломается. - Я хочу домой. В общежитие. В свою комнату. К Марши. Марши нет в общежитии, но я всё равно хочу к ней. Я хочу к маме. Я хочу в мою маленькую квартирку с кривыми полами и пахнущую пирогами. Я хочу куда угодно, только не сюда. Здесь пахнет смертью.

- Это плесень, - успокаиваю я её. - Обычная плесень. И немного сырость. И, возможно, какой-нибудь грызун. Но не смерть.

- Грызун?! - она практически взвизгивает. - Здесь есть грызуны?!

- Конечно есть. Это же лес. Идём.

Мы заходим в маленькую комнату в конце коридора. Здесь темнее, чем везде - окна забиты досками, и даже лунный свет не проникает внутрь. Я достаю телефон, включаю фонарик. Луч света выхватывает из темноты голые стены, сорванные обои, старый матрас в углу и...

- Вот, - говорю я, подсвечивая стену.

Реми смотрит.

В стене - дыра. Не маленькая, не трещина - а настоящий пролом, размером с человеческое тело. Тёмный, зловещий, ведущий в ещё большую темноту. Из него тянет холодом и сыростью - таким холодом, который бывает только глубоко под землёй.

- Что это? - шепчет Реми, и её лицо становится белее мела.

- Проход, - говорю я. - Мы идём туда.

Она смотрит на меня. Потом на дыру. Потом опять на меня. Её глаза расширяются до предела, зрачки сужаются, рот приоткрывается. На секунду мне кажется, что она сейчас упадёт в обморок.

- Нет, - говорит она.

- Что?

- Нет! - кричит она, и этот крик разносится по всему дому, отражаясь от стен, пугая грызунов и, возможно, пробуждая мертвецов. - Нет, Арден! Ты с ума сошёл! Я не полезу в дыру в стене в заброшенном доме в лесу ночью! Это так не работает! Я не персонаж хоррора! У меня нет дублёра! И каскадёра! И страховки!

- Там красиво, - пытаюсь я.

- В дыре?! - она смотрит на меня так, будто я предложил ей съесть живого таракана. - В дыре не может быть красиво! Дыры - это прохладно, темно и страшно!

- Там катакомбы, - говорю я. - Старые, заброшенные. И подземное озеро. Очень красивое. Вода светится. Честно.

Она молчит. Смотрит на меня. Молчит. Смотрит. Потом медленно, очень медленно, как в замедленной съёмке, начинает пятиться назад.

- Реми, - говорю я.

- Нет. Спасибо. Я домой. Очень мило с твоей стороны показать мне это место. Я впечатлена. Честно. Напишу в дневнике. Поставлю пять звёздочек. Но сейчас - я ухожу. Топай в свои катакомбы сам. А я - в общежитие. Спать. В тёплой постели. Под одеялом. С включённым светом.

Она разворачивается и идёт к выходу. Быстро. Настолько быстро, насколько позволяют босые ноги на скрипучем полу.

- Стой, - кричу я, бросаясь за ней.

- Нет! - кричит она, не оборачиваясь. - Я бегу! Я бегу отсюда! Ты можешь меня не догонять! Или догонять! Но я всё равно уйду! Потому что я не полезу в дыру! Ни за какие коврижки!

Я догоняю её в коридоре - она уже почти у двери, уже тянет ручку, уже чувствует свободу. Я хватаю её за талию и прижимаю к себе.

- Пусти! - она брыкается, но не сильно - потому что боится, потому что темно, потому что голыми ногами бить меня - себе дороже. - Арден, пусти! Я серьёзно!

- Реми, послушай меня, - говорю я, разворачивая её к себе. Она смотрит на меня - испуганно, зло, с нотками истерики. - Там правда красиво. Я не шучу. Я был там. Несколько раз. Там подземное озеро. С голубой водой. Она светится в темноте. Такое бывает только в пещерах и катакомбах. И ещё там тихо. Очень тихо. Никто не достанет.

- Я не хочу в подземное озеро! - она пытается вырваться. - Я хочу в свою комнату! С обычным озером! Которое снаружи! И которое не под землёй!

- Но ты уже здесь, - напоминаю я. - Мы прошли через лес, через дом, через все эти ужасы. Осталось совсем чуть-чуть.

- А если я туда полезу и не смогу выбраться? Если обвал? Если я застряну? Если там водятся крысы? Или летучие мыши? Или ещё кто-нибудь?

- Я буду с тобой, - говорю я, и в моём голосе появляется что-то новое. Не приказ. Не угроза. Обещание. - Я не оставлю тебя. Мы пойдём вместе. Посмотрим на озеро и вернёмся. Я обещаю.

Она смотрит на меня - долго, пристально. Её глаза всё ещё мокрые, губы дрожат, но паника понемногу уходит. Сменяется усталостью. И тем странным доверием, которое появилось у неё сегодня. Хрупким, слабым, почти несуществующим. Но оно есть.

- Ты врёшь? - спрашивает она тихо. - Про озеро? Оно правда светится?

- Правда, - говорю я. - Клянусь.

Она вздыхает. Закрывает глаза на секунду. Потом открывает, смотрит на меня.

- Если я умру в этих катакомбах, - говорит она медленно, чеканя каждое слово, - я вернусь призраком и буду преследовать тебя до конца твоих дней. Я буду скрипеть дверями. Сбрасывать книги с полок. Шептать тебе на ухо по ночам. Ты не выспишься.

- Справедливо, - киваю я.

- И ты будешь обязан каждый месяц носить цветы на мою могилу.

- Договорились.

- И писать эссе на тему «Почему Реми была права, когда не хотела лезть в дыру».

- Реми, - я не выдерживаю и улыбаюсь. - Пойдём уже. А то до утра простоим.

Она вздыхает - тяжело, обречённо - и берёт меня за руку.

- Веди, - говорит она. - Но если я увижу хотя бы одну крысу - я убью тебя. Голыми руками. Босиком. В темноте.

- Идёт, - киваю я и веду её обратно - в маленькую комнату, к дыре в стене.

Мы стоим перед ней - чёрной, холодной, пахнущей сыростью и вечностью. Реми сжимает мою руку так сильно, что у меня, кажется, хрустят кости.

- Ты первый, - говорит она.

- Боишься?

- Не боюсь. Просто... этикет. Мужчина должен идти первым в подозрительные дыры.

Я усмехаюсь. И шагаю в темноту.