Сломай меня первым

РЕМИ

Я бегу.
Босиком по холодному мраморному полу, мимо лифта, мимо лестницы, мимо дверей, за которыми спят или трахаются, или делают вид, что живут. Ноги не чувствуют холода - только страх, который разгоняет кровь, заставляет сердце биться где-то в горле.

Я вылетаю из мужского общежития, и ночь бьет в лицо - ледяная, колючая. Ветер дует с озера, пронизывает тонкую ткань его толстовки, в которой я все еще одета. Я не помню, как она оказалась на мне. Не помню, как попала в его комнату. Не помню ничего после того, как села у озера и заплакала.

- Черт, - шепчу я, вбегая в женское общежитие.

Здесь тепло. Пахнет духами и цветами. Охранник в будке поднимает голову, но я не смотрю на него. Лчусь к лестнице, взбегаю на третий этаж, почти падая на ступенях. Ключ-карта скользит в руках, и я трижды прикладываю ее к считывателю, прежде чем дверь поддается. Комната. Моя комната. Та, которую я ненавидела в первый день, а теперь кажется единственным безопасным местом в мире.

Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и сползаю на пол.

Слезы текут - я не могу их остановить. Они душат меня, заливают лицо, смешиваются с остатками туши, которая размазалась еще вчера. Я всхлипываю, вжимаясь в дерево, и чувствую, как дрожит все тело.

- Ты не помнишь, - шепчет его голос в голове. - А я помню.

Я помню.

Я помню, как села у озера. Как смотрела на луну, на воду, на отражение звезд. Как плакала - от обиды, от злости, от отвращения к себе, к Ари, к нему. А потом - темнота. Пустота. Никаких обрывков, никаких воспоминаний. Я не помню, как пришла к нему. Я не помню, чтобы раздевалась. Я не помню, чтобы трахалась с ним.

- Что если он изнасиловал меня? - шепчу я, и эта мысль ударяет под дых.

Я встаю.

Ноги не держат, руки дрожат, но я заставляю себя идти к зеркалу. Ванная комната, яркий свет, который режет глаза после ночной темноты. Я поднимаю голову и смотрю на свое отражение.

Боже.

Я выгляжу так, будто меня переехал грузовик. Волосы спутаны, лицо бледное, под глазами - черные круги. Тушь размазана, губы припухшие, на щеке - засохшая кровь. Не моя.

Я провожу пальцами по щеке, смотрю на красные разводы.

Его кровь.

Я ударила его. Я помню. Пощечина, и его губа разбилась. И кровь брызнула. Моя рука все еще помнит эту боль - вибрацию, которая прошла сквозь кости.

Я перевожу взгляд на шею.
След.

Красный, влажный, с отпечатками зубов. Он укусил меня. Сильно, до крови. Я трогаю это место, и пальцы намокают - ранка еще свежая, саднит при прикосновении. Я помню это. Помню, как он навис надо мной. Как сжал мои плечи. Как впился зубами. Помню боль и... и этот стон, который вырвался из моей груди. Помню, как мои бедра сжали его ногу, как тело предало меня, отозвавшись на боль чем-то постыдным, горячим.

- Ненавижу тебя, - шепчу я своему отражению.

Отражение не отвечает.

Я стягиваю его толстовку. Бросаю на пол. Смотрю на свое тело - в одной тонкой футболке, которую я надела вчера перед вечеринкой. Она помята, но цела. Пуговицы застегнуты. Лифчик на месте. Спортивные штаны - черные, свободные - сползли на бедрах, но они тоже на мне. Мои. Я надевала их перед тем, как уйти из комнаты? Или когда? Я не помню. Я снимаю все. Футболку, штаны, лифчик, трусики. Остаюсь голой перед зеркалом и внимательно осматриваю себя.

Шея - только один след. Укус. Больше ничего.
Ключицы - чистые.
Грудь - чистая. Ни синяков, ни следов от пальцев.
Живот - чистый.

Бедра - на внутренней стороне, там, где он сжимал меня, - легкое покраснение. Но это могло быть от того, что он просто держал меня. Или от того, что я сидела на траве.

Между ног.

Я смотрю вниз, на себя, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Нет крови. Нет следов спермы. Ничего. Только естественная влажность - та, что бывает у каждой девушки, даже когда она спит. Только чистота и пустота. Я не чувствую боли. Не чувствую ничего, что должно быть после первого раза. Ни разрыва, ни ноющей боли внизу живота, ни жжения при прикосновении.

Я трогаю себя пальцами - осторожно, боясь причинить боль.

Нет ничего.

Сухо? Нет, не сухо. Есть влага - та, что всегда. Но нет следов чужого присутствия. Нет спермы, которая, по его словам, вытекает из меня. Нет крови, которая должна была остаться после того, как он порвал меня.

- Он соврал, - шепчу я, и голос срывается.

Я смотрю на свое отражение. На свое бледное лицо, на красный след на шее, на тело, которое все еще дрожит.

- Он соврал, - повторяю я громче.

Ничего не было.

Он не трахал меня. Не входил в меня. Не кончал в меня. Он просто... притащил меня в свою комнату. Положил на кровать. Снял с меня толстовку? Или я была в ней? Я не помню. Но он не раздевал меня. Не трогал там, внизу. Не делал того, о чем говорил.

Я девственница.
Я все еще девственница.

Эта мысль приходит не как облегчение, а как удар. Потому что если он соврал об этом - значит, он соврал и о том, что я пришла к нему сама. Значит, он принес меня. Вытащил с озера. Уложил в свою кровать. И целовал меня, пока я спала. И кусал меня, когда я проснулась.

- Мразь, - шепчу я, сжимая кулаки. - Мразь, мразь, мразь.

Я смотрю на свое отражение и чувствую, как страх медленно сменяется злостью. Он хотел напугать меня. Он хотел, чтобы я думала, что он использовал меня. Хотел, чтобы я чувствовала себя грязной, ничтожной, сломленной. Хотел, чтобы я боялась его.

Но я не боюсь.
Теперь - нет.

Я знаю правду. Я цела. Я чиста. Он не прикасался ко мне так, как говорил. Он просто играл со мной, как кошка с мышкой.

- Ты не получишь меня, - говорю я своему отражению. - Никогда.

Я вспоминаю его лицо, когда он говорил эти ужасные вещи. Его глаза, полные ненависти. Его голос, который дрожал от злости. Он ненавидит меня. Или ненавидит то, что я с ним делаю.

Но ему не удалось меня сломать.
Я все еще здесь. Я все еще цела.

Я смотрю на свой укус. На кровавый след, который он оставил на моей шее. На зубы, которые впивались в мою кожу, пока я стонала от боли и... и от чего-то еще. От того, что мое тело реагировало на него, даже когда разум кричал «нет».

- Ты чудовище, - шепчу я. - Но я не боюсь тебя.

Я иду в душ. Вода горячая, почти обжигающая. Я стою под ней, пока кожа не становится розовой, и тру себя мочалкой, пытаясь смыть его запах - табак, кожа, что-то древесное, от чего кружится голова. Не смывается. Он въелся в поры, в волосы, в мысли.

Я выключаю воду, вытираюсь, натягиваю чистую пижаму. Падаю на кровать, смотрю в потолок.

- Ты соврал, - шепчу я в пустоту. - И теперь я знаю.

Я закрываю глаза, и перед ними - его лицо. Злое, красивое, опасное. Он хотел напугать меня. Он хотел, чтобы я чувствовала себя ничтожной. Но я не ничтожная. Я - Реми Грейс. И я не сдамся.

Я просыпаюсь от голода.

Он сверлит желудок, напоминает, что вчера я почти ничего не ела - только шампанское и несколько глотков воды на озере. Часы на стене показывают шесть вечера. Я проспала почти четырнадцать часов. Солнце уже садится за окном, окрашивая озеро в кроваво-красный цвет. Я сажусь на кровати, и голова кружится - от голода, от воспоминаний, от этого проклятого укуса на шее, который ноет при каждом движении. Подхожу к зеркалу. След потемнел, стал фиолетово-багровым, с четкими отпечатками его зубов. Я закрываю его высоким воротом водолазки - черной, тонкой, которую нашла в шкафу. Сверху - джинсы, теплый свитер. Волосы распускаю, чтобы они падали на плечи и скрывали то, что не спрятал ворот. Сегодня выходной. Завтра вечером - первые пары после перерыва. У меня есть еще сутки, чтобы прийти в себя. Чтобы забыть. Чтобы решить, что делать дальше. Я выхожу из комнаты, и коридор встречает меня тишиной. В общежитии никого - все или спят, или готовятся к ночной учебе, или развлекаются где-то за пределами кампуса. Я спускаюсь по лестнице, выхожу на улицу, и холодный воздух бьет в лицо, прогоняя остатки сна. Главная столовая находится в восточном крыле. Сейчас там должно быть пусто - не время для ужина, не время для завтрака. Просто час, когда можно перекусить тем, что осталось после раздачи.

Я захожу внутрь.
Не пусто.

Столовая полна студентов. Они сидят за столиками, едят, разговаривают, смеются. Я замечаю, что многие смотрят на меня - не так, как раньше. Не любопытно. Не равнодушно.

Злобно.

Я опускаю взгляд, беру поднос, иду к раздаче. Еще вчера здесь стояли официанты, сегодня - пустые подносы и студенты, которые сами накладывают себе еду. Я беру салат, суп, хлеб, стакан воды. Сажусь за свободный столик в углу, подальше от всех.

Достаю телефон.

Нет сети. Ни одной полоски. Как и в первый день. Мама не звонила. Не писала. Даже если бы хотела - не смогла бы. Я смотрю на экран, на сохраненные фото - Марши, спящая на моей подушке, мама, улыбающаяся на кухне, наша старая квартира с облупившимися обоями.

- Скучаю, - шепчу я.

Еда не лезет в горло. Я ковыряю салат вилкой, смотрю в окно на озеро, и думаю о том, как все было два дня назад. О том, как я бежала по этой тропинке. О том, как он догнал меня. О том, как толкнул. Как целовал. Как кусал. Я смотрю в окно, и вилку в руке сводит судорогой. Ничего не чувствую - ни вкуса, ни голода, только тупую тяжесть где-то под рёбрами. Салат скользит по тарелке, когда я пытаюсь его поддеть, и в конце концов я просто откладываю вилку. Пью воду.

Тень падает на стол.

Я поднимаю голову. Сильвия стоит напротив, скрестив руки на груди. Её идеально уложенные светлые волосы блестят под лампами столовой. На ней дорогой свитер - кремовый, кашемировый, который я даже не осмелилась бы рассмотреть в витрине. Губы накрашены алой помадой. Она улыбается.

Но улыбка холоднее воздуха.

- Ну что, - голос Сильвии звенит, как лезвие, - пришла пожрать после того, как раздвинула ноги перед всем факультетом?

По столовой проходит волна шёпота. Я чувствую, как взгляды впиваются в меня - десятки глаз, насмешливых, злых. Щёки начинают гореть, но я не опускаю голову. Смотрю на неё. Молчу.

- Ты что, думаешь, никто не знает? - Сильвия наклоняется ближе, и я чувствую запах её духов - сладких, приторных, как сироп. - Трахаешься с директором, чтобы оценки подтянуть? Небось уже всё рассказала ему, какая ты хорошая девочка? - Она смеётся, коротко и громко. - Да ты шлюха, Реми. Обычная дешёвая шлюха.

Я сжимаю поднос так, что костяшки белеют. А потом она наклоняется к моему уху, почти касаясь губами, и шепчет так, чтобы слышали только те, кто сидит ближе всех:

- И знаешь что? Он трахает меня тоже. И я делаю это лучше, чем ты. Намного лучше.

Мир сужается до точки.

- Арден серьёзно тебе рассказал? - выдыхаю я, и голос дрожит - от ярости, не от страха. - Какой же он придурок.

Сильвия выпрямляется, улыбается шире. И в следующую секунду хватает тарелку с моим супом. Горячая жидкость заливает лицо. Я закрываю глаза, но поздно - суп течёт по волосам, по шее, под ворот водолазки. Ошпаривает кожу. Кусочки моркови и картошки прилипают к свитеру. Где-то за спиной гогочут. Кто-то хлопает.

- Ты... - хриплю я.

- Что, Реми? - Сильвия берёт мой салат и медленно, с удовольствием вываливает его мне на голову. - Что ты сделаешь?

Не помню, как вскакиваю.
Не помню, как поднос летит на пол.

Помню только, что Сильвия уже не улыбается. Потому что я вцепилась в её идеальные волосы и дёрнула вниз, и мы обе падаем, грохаясь на грязный линолеум. Чья-то вилка впивается мне в ладонь - я не чувствую. Я в крови, я в супе, я в ненависти. Куда-то делась застенчивая Реми. Та, что краснела, когда её хвалили. Та, что прятала укус под воротом. Её больше нет. Я бью наотмашь. Сильвия визжит и царапается - её острые ногти рвут мне свитер, впиваются в шею, туда, где синяк, где боль. Я не останавливаюсь. Её губа рассекается, кровь смешивается с моим супом, с её помадой. Кто-то кричит «снимайте!», и я слышу трель телефонов - десятки камер, десятки улыбок, десятки пар глаз.

Её кровь на моих зубах. Моя кровь на её ногтях.

Мы катаемся по полу, как дикие звери. Она пытается пнуть меня в живот, я вцепляюсь в её кашемировый свитер и рву так, что треск слышен в каждом углу. Сильвия орёт что-то грязное, я не разбираю слов - только шум в ушах, только пульс, только голод. Не тот голод. Другой. Животный.

А потом я оказываюсь сверху.

Не помню, как это произошло. Как перехватила её руки. Как прижала их к полу над её головой. Как села на её бедра, зажимая её тело своим весом. Сильвия тяжело дышит - её грудь вздымается под разорванным свитером, лицо раскраснелось, на губе запеклась кровь, смешанная с алой помадой. Идеальные волосы теперь торчат в разные стороны, как солома после урагана.

Вокруг - тишина.

Телефоны всё ещё снимают, но никто не смеётся. Даже те, кто хлопал минуту назад, замерли. Я чувствую их взгляды - десятки пар глаз, прикованных к двум девушкам на полу. К побеждённой принцессе и нищей, которая вдруг перестала быть тенью.

- Слезь с меня, - шепчет Сильвия, и в её голосе нет прежней силы. Только хриплый выдох, только горечь.

Я не слезаю.

- Знаешь что, - говорю я, и голос хрипит, как наждак. Наклоняюсь к самому её лицу, почти касаюсь губ. Суп капает с моей челюсти ей на щеку. - Раз меня все считают шлюхой, раз ты так старательно это повторяешь... - я улыбаюсь, и чувствую, как кровь трескается на губах. - Может, мне действительно взять и трахнуть тебя. Прямо здесь. На глазах у всей столовой.

Она замирает.

Её глаза распахиваются. Зрачки - чёрные дыры, в которых я не вижу ни страха, ни ненависти. Я вижу что-то другое. Что-то, чего сама не ожидала.

- Что? - шепчет Сильвия, и её голос ломается.

- Ты слышала, - я провожу пальцем по её щеке - там, где остался след от моей пощёчины. Кровь с моей разбитой губы оставляет красную полосу на её коже.

Её дыхание сбивается. Я чувствую, как её тело под моим напрягается - не для драки. Для чего-то другого. Её бёдра чуть заметно двигаются под моими, и я чувствую это - как она прижимается ко мне, как её грудь поднимается и опускается в странном, непривычном ритме.

Она представляет.

Я вижу это по её глазам. По тому, как её ресницы дрожат. По тому, как её губы приоткрываются, и она облизывает их - не специально, автоматически, как будто пробует что-то на вкус. По тому, как её зрачки расширяются, и в них отражаюсь я - грязная, растрёпанная, с красным ртом и горящими глазами.

Она представляет, как я её трахаю.

Грязную принцессу. Ту, которая унижала меня минуту назад. Ту, которая смотрела на меня сверху вниз, как на грязь под своими идеальными туфлями.

- Ты... - шепчет она.

- Что я? - я наклоняюсь к её уху, и она вздрагивает, когда мои губы почти касаются её кожи. - Я трахну тебя так, что ты забудешь Ардена. Так, что будешь умолять о втором. Так, что каждую ночь будешь вспоминать мои пальцы и мои губы.

Сильвия закрывает глаза. Её грудь вздымается - слишком часто, слишком глубоко. Её бёдра сжимаются - я чувствую это через ткань наших джинсов. Она влажная. Возбуждённая. Я знаю это по тому, как её тело предаёт её, как оно подаётся навстречу, как её бедра приподнимаются, прижимаясь ко мне.

Но мне плевать.

Я смотрю на неё. На её закрытые глаза. На её дрожащие ресницы. На её губы, которые она закусывает - нервно, как тогда, когда она смотрела на Ардена на парах. На то, как её ногти впиваются в мои предплечья - не чтобы оттолкнуть, чтобы удержаться.

Она ждёт.
Вся столовой ждёт.

Телефоны замерли в руках - кто-то забыл нажать запись, кто-то снимает, затаив дыхание. Даже гул стих. Только лампы жужжат над головой, и где-то капает вода из крана на раздаче.

Сильвия открывает глаза.

Смотрит на меня снизу вверх - и я вижу там что-то, от чего мне хочется блевать. Не страх. Не ненависть. Ожидание. Требовательное, голодное, постыдное ожидание. Её бедра всё ещё прижаты ко мне. Её сердце колотится так сильно, что я чувствую это через наши тела.

Она хочет, чтобы я сделала это.

Хочет, чтобы я переступила черту. Чтобы дала ей повод ненавидеть меня ещё сильнее - или, может быть, чтобы я дала ей то, о чём она боится просить вслух.

Но мне плевать.

Я медленно отпускаю её запястья. Она не двигается - даже когда я убираю руки, она продолжает лежать, раскинувшись, как жертва, которая сама пришла на алтарь.

Я слезаю с неё.

Встаю на ноги, отряхиваю колени - грязные, мокрые от супа и её духов, которые теперь впитались в джинсы. Не смотрю на неё больше. Не хочу видеть это лицо. Не хочу знать, что она сейчас чувствует - облегчение? Стыд? Разочарование?

Не моё дело.
Я поднимаю голову.

Столовая всё ещё молчит. Студенты смотрят на меня - кто с открытым ртом, кто с телефоном в дрожащих руках. Я вижу их лица: любопытство, злорадство, и у некоторых - странное, неуютное восхищение. Я была их клоуном минуту назад. Теперь я что-то другое. Что - они сами не поняли.

А мне всё равно.

Сильвия остаётся на полу. Я чувствую её взгляд - на своей спине, на своих плечах, на затылке. Она не поднимается. Сидит, опираясь на руки, с разбитой губой, с распухшими глазами, с кашемировым свитером, который теперь стоит дешёвую синтетику. Она смотрит на меня. Она что-то хочет сказать - я слышу, как она делает вдох.

Но я не оборачиваюсь.

Зрители начинают расходиться. Медленно, с неохотой, как стая, которая не наелась крови. Кто-то всё ещё снимает меня со спины. Кто-то уже пересылает видео - я слышу писк уведомлений, мелькание экранов. К завтрашнему утру вся академия будет знать. И мама не увидит - сети нет. Но Арден увидит. И этот парень, который смотрел на меня у двери. И все, все, все.

Я иду к выходу.

Каждый шаг оставляет на линолеуме мокрый след. Суп стекает по волосам, падает на плечи, капает с подбородка. Я чувствую на языке привкус моркови и томатной пасты - или это кровь? Уже не разберу. Водолазка прилипла к телу, и под ней всё горит: царапины Сильвии, старый укус, новая боль.

Коридор пуст. Я сворачиваю к туалету, захожу внутрь.

Зеркало показывает чудовище. Волосы слиплись в грязные сосульки. Лицо в потёках супа, размазанной помаде, тонкая полоска крови над бровью. Я открываю кран, плещу ледяную воду в лицо. Тру щёки, лоб, подбородок, промываю волосы - вода становится оранжевой, потом розовой. Смотрю в зеркало снова. Чище. Но не чистая. Усталость не смыть. Вытираюсь бумажными полотенцами - грубыми, пахнущими хлоркой. Свитер убит. Водолазка убита. Я убита.

Выхожу.

Пересекаю двор. Втер кусает мокрую кожу, волосы замерзают на концах. Общежитие встречает меня тишиной - в коридорах ни души, все или на парах, или спят, или разбежались после того, что случилось в столовой. Поднимаюсь на свой этаж. Иду по знакомому коридору. Ручка моей двери холодная, но я поворачиваю её и толкаю внутрь.

- Какого чёрта?

Арден сидит на моей кровати.

Развалился, как у себя дома, в грязных ботинках на моём одеяле. Он листает что-то в телефоне, даже не поднимает головы, когда я захожу. Сердце ухает вниз, в желудок.

- Как ты сюда попал? - голос срывается на хрип.

Он медленно поднимает глаза. Тёмные, тяжёлые, с красными прожилками - как у человека, который не спит сутками или убивает взглядом.

- Это моя академия, Реми, - его голос низкий, спокойный, слишком спокойный. - Я могу заходить куда хочу. И к кому хочу.

- Это моя комната.

- А ты моя девочка. Забыла?

Арден откидывает телефон в сторону, поднимается с кровати. Каждый его шаг - тяжёлый, вдавливающий ковролин в пол. Я чувствую запах табака, виски и чего-то ещё - металла, злости, влажности. Он не останавливается передо мной, вжимает меня спиной в косяк двери, и голова больно ударяется об нее.

- Я тебя искал. - Голос у самого уха, горячее дыхание обжигает мокрую шею. - Всю перемену обыскал эту чёртову столовую, потом двор, потом коридоры, пока одна дура не сказала, что ты побежала в туалет, как крыса.

Его ладонь ложится мне на горло - не сжимает, просто держит, большой палец давит под челюсть, заставляя запрокинуть голову.

- Выглядишь ужасно, - выдыхает он, оглядывая меня сверху вниз. - Вся мокрая, грязная, пахнешь супом и этой их дешёвой химией. Ты что, мылась в туалете? Господи, Реми. Какая же ты жалкая.

Злость закипает где-то в груди, плавит страх.

- Отвали, - выплёвываю я, упираясь ладонями ему в грудь. - Я ненавижу тебя.

Арден лениво улыбается, и эта улыбка не сулит ничего хорошего.

- А я тебя ненавижу. С чего ты взяла, что это что-то меняет?

Его пальцы сжимаются.

Не сильно - пока только обозначая хватку, примеряясь, как примеряются перед тем, как сломать. Большой палец давит на яремную ямку, туда, где бьётся пульс, и я чувствую, как моя кровь бунтует под его кожей - толчками, частыми, испуганными.

- Ты слышишь меня, Реми? - его голос - низкий, вязкий, как смола. Он сочится в уши, застревает в горле. - Ты слушаешь меня?

Я смотрю в его глаза - тёмные, почти чёрные, с красной каймой вокруг радужки. У него лицо человека, который не спал. Или который спал и видел кошмары. Или который сам стал кошмаром.

- Убери руку, - выдавливаю я, и голос выходит сиплым - не от страха. От давления на гортань.

Он не убирает.

Наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание - горькое, с привкусом кофе и чего-то ещё, от чего кружится голова. Его нос утыкается мне в висок, губы скользят по коже, и я замираю, потому что боюсь пошевелиться. Боюсь, что он почувствует мою дрожь.

- Ты думаешь, я не знаю, что произошло в столовой? - шепчет он мне прямо в ухо, и его голос вибрирует, отдаётся в позвоночнике. - Ты думаешь, я не видел, как ты уделала Сильвию на глазах у всей академии?

Его ладонь скользит выше - пальцы ложатся мне на скулы, сжимают лицо, заставляя смотреть прямо в его глаза. Я вижу себя в их чёрном стекле - грязную, мокрую, с разбитой губой и горящими глазами.

- Ты даже не представляешь, что ты наделала, - продолжает он, и в его голосе нет злорадства. Есть что-то другое - предвкушение? Удовольствие? - Ты думала, это была просто драка? Нет, Реми. Это была война. И ты только что объявила её.

- Я защищалась, - шепчу я, и мои губы дрожат. - Она первая начала.

- Мне плевать, кто начал, - он дёргает меня за подбородок, запрокидывая голову так, что я вижу только потолок и его лицо сверху. - Ты сейчас на глазах у полусотни свидетелей унизила дочь одного из самых богатых людей в этом городе. Ты разбила ей лицо. Ты порвала её одежду. Ты пригрозила... - он усмехается, и его рот кривится в мерзкой, хищной улыбке, - пригрозила трахнуть её. Это было смешно. И страшно. И теперь все считают тебя сумасшедшей.

- Пусть считают, - выдыхаю я, и сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. - Мне плевать.

- Тебе плевать? - его голос становится тише, опаснее. - Тебе плевать, что теперь на тебя объявлена охота? Тебе плевать, что каждая девушка в этой академии захочет твоей крови? Что парни будут смотреть на тебя как на мясо, потому что ты показала, что ты - не жертва?

- Я и не жертва, - я выплёвываю эти слова ему в лицо.

Он молчит секунду. Две. Потом его ладонь резко сжимается на моём горле - сильно, так, что воздух перестаёт поступать. Я хватаю ртом пустоту, и мои руки взлетают к его запястью, пытаясь оторвать его пальцы от своей шеи, но он железный, неподвижный. Давление нарастает - с каждой секундой я чувствую, как темнеет в глазах, как пульс бьётся в висках, как лёгкие начинают гореть.

- Слушай меня, Реми, - говорит он спокойно, будто не душит меня в этот момент. Будто моя агония - просто фон для его голоса. - Это я настроил всех против тебя. Я. Не Ари, не Сильвия, не слухи. Я лично позаботился о том, чтобы каждый студент в этой академии знал, что ты - шлюха, которая спит с директором, чтобы сдать экзамены. Я рассказал, как ты пришла ко мне ночью и умоляла поставить тебе зачёт. Я описал всё в деталях. Как ты стонала. Как ты раздвигала ноги.

Он ослабляет хватку ровно настолько, чтобы я могла сделать вдох - жадный, судорожный, похожий на всхлип. Я сползаю по косяку вниз, хватаю ртом воздух, и в лёгкие врывается холод, обжигающий изнутри. Горло саднит - я трогаю шею пальцами и чувствую, как под кожей пульсируют отпечатки его ладони.

- Теперь, - он нависает надо мной, смотрит сверху вниз, как на мусор, - у тебя есть два варианта. Первый: ты слушаешься меня. Делаешь то, что я говорю. И тогда я прикажу всем оставить тебя в покое. Никто не тронет тебя. Никто не посмеет даже посмотреть в твою сторону.

- А второй? - шепчу я, не поднимая головы.

- Второй, - его голос становится мягким, почти ласковым, и это страшнее крика, - ты отказываешься. И я смотрю, как они сжирают тебя заживо. Как каждый день превращается в пытку. Как ты не можешь спать, потому что боишься, что кто-то войдёт в твою комнату ночью. Как ты не можешь есть, потому что в еду плюют. Как ты не можешь учиться, потому что каждый преподаватель считает тебя шлюхой.

Он присаживается на корточки передо мной, берёт меня за подбородок и заставляет поднять голову. Его пальцы - холодные, сухие - лежат на моём лице, и я смотрю в его глаза, которые теперь кажутся бездонными.

- Ты же знаешь, - говорит он, и его губы почти касаются моих, - что студенты здесь жестокие. Особенно в этой академии. Это элита. Золотая молодёжь, которая привыкла получать то, что хочет. И они хотят твоей крови. Они уничтожат тебя, Реми. Не за день. Не за два. Но они сделают это. Выдавят из тебя всё, что можно, а потом выбросят, как пустую упаковку.

Я смотрю на него. На его красивое, злое лицо. На шрам над бровью, который делает его похожим на пирата. На родинку под глазом, которая кажется единственным человеческим пятном на этой маске ненависти.

- Мне плевать, - говорю я.

И я почти верю в это.

- Плевать? - он хмыкает, и его рука скользит с моего подбородка на шею - не сжимает, просто держит, большой палец гладит пульсирующую жилку. - Ты даже не представляешь, что тебя ждёт.

- Пусть издеваются, - мой голос дрожит, но я заставляю себя говорить твёрже. - Пусть бьют. Пусть плюют в лицо. Я переживу это. Я всегда всё переживала.

- О, Реми, - он вздыхает, почти с сожалением, и в этом вздохе - яд. - Ты не понимаешь. Они не будут бить тебя. Они будут делать то, что больнее ударов. Они будут игнорировать тебя, пока ты не почувствуешь себя призраком. Они будут шептаться за твоей спиной, пока ты не начнёшь слышать голоса. Они будут смеяться над тобой, пока ты не забудешь, как это звучит - настоящий смех. Они сотрут тебя. Сделают так, что ты перестанешь существовать.

Он замолкает, и тишина комнаты давит на уши. Где-то за стеной плачет девушка. Или смеётся. Или мне кажется.

- Я не буду слушаться тебя, - шепчу я, и это звучит жалко, даже для меня самой. - Я не буду твоей игрушкой.

- Будешь, - он улыбается, и в этой улыбке - жалость. - Ты просто ещё не знаешь об этом.

Его лицо приближается.

Я чувствую его дыхание на своих губах, вижу, как его ресницы опускаются, как он смотрит на мой рот, и всё внутри меня кричит «беги!», но тело не слушается. Оно прибито к полу страхом и чем-то ещё - тем, что я отказываюсь называть.

Он целует меня.

Нет - он впивается в мои губы, жёстко, требовательно, кусая нижнюю губу, пока я не чувствую вкус крови - своей, его, смешанной. Его язык проникает в мой рот, и я пытаюсь оттолкнуть его, упираюсь ладонями в его грудь, но он не двигается. Он тяжелый, как камень, как могильная плита. А потом его рука срывает ворот водолазки. Ткань трещит по шву, и холодный воздух касается шеи, ключиц, плеча. Я слышу, как падают пуговицы - звонко, как капли дождя по стеклу.

- Что ты... - начинаю я, но не успеваю договорить.

Его зубы впиваются в мою ключицу.

Я вскрикиваю - от боли, от неожиданности, от этого животного ужаса, который поднимается изнутри, заливает всё тело ледяной волной. Он кусает сильно, до хруста, и я чувствую, как его язык скользит по ране, как он всасывает кровь, как его губы ласкают то место, которое минуту назад раздирали зубы.

- Помечаю тебя, - шепчет он мне в шею, и его голос - хриплый, низкий, почти нечеловеческий. - Теперь все будут знать, чья ты.

- Ничья, - выдыхаю я, и мои руки толкают его в плечи, пытаясь отодвинуть. - Я не твоя.

Он не отодвигается.

Наоборот - прижимается сильнее, и я чувствую его тело - твёрдое, горячее, опасное. Я бью его кулаками в грудь, в плечи, в лицо, но он даже не моргает. Мои удары - как мухи о стекло. Он не замечает их. Или ему нравится. Он кусает снова - ниже, туда, где ключица переходит в плечо, и боль такая острая, что я перестаю дышать. Мои пальцы вцепляются в его волосы, пытаясь оторвать его голову от своего тела, но он только сильнее прижимается, и я чувствую, как его язык рисует круги на моей коже, как он слизывает кровь, которая выступила из раны.

- Перестань, - шепчу я, и голос ломается. - Пожалуйста.

- Пожалуйста? - он отрывается от моей шеи, и его глаза - безумные, голодные - впиваются в мои. - Я не слышу в этом слове убеждения.

- Пожалуйста, - повторяю я, и одна слеза - предательская, горячая - скатывается по щеке.

Он смотрит на эту слезу. Следит, как она ползёт по моему лицу, как падает на губу, как смешивается с кровью.

- Слишком поздно, Реми, - говорит он тихо. - Ты могла остановить меня в тот вечер, но ты сама поцеловала меня, пока другие снимали. Ты выбрала меня.

- Я не выбирала тебя, - мои пальцы сжимают его плечи, и я чувствую мышцы под тканью рубашки - стальные, неподвижные. - Ты притащил меня.

- Ты пришла сама, - его голос - ледяной, уверенный. - Ты села рядом. Ты плакала. Ты рассказала мне про Ари. Ты хотела, чтобы я утешил тебя. Ты всегда этого хотела.

- Нет, - выдыхаю я.

- Да, - он наклоняется и касается губами моего уха. - И сейчас ты хочешь того же. Я чувствую это.

Его рука ложится мне на талию, пальцы впиваются в кожу через разорванную водолазку. И я чувствую это - как моё тело предаёт меня снова. Как мои пальцы разжимаются на его плечах. Как моя спина выгибается, прижимаясь к нему. Как мои бёдра сжимаются - пустота, желание, которое я ненавижу.

- Не надо, - шепчу я.

- Посмотрим, - его голос - торжествующий, тихий, - сколько ты выдержишь унижения от других. Посмотрим, как долго ты сможешь улыбаться, когда в тебя плюют. Когда шепчутся за спиной. Когда твоя кровать оказывается мокрой, потому что кто-то опрокинул на неё ведро воды. Когда в твоей еде находят волосы. Когда твои вещи пропадают из стирки. Когда никто не отвечает на твой вопрос на паре, потому что всем плевать, жива ты или мертва.

Он отстраняется, и холод врывается между нашими телами. Я дрожу - от холода, от страха, от чего-то ещё, что я не могу назвать.

- Ты думаешь, ты сильная, - продолжает он, вставая на ноги и смотря на меня сверху вниз. - Ты думаешь, ты переживёшь это, как переживала всё в своей жалкой жизни. Но ты ошибаешься. Потому что раньше у тебя была надежда. Был свет в конце тоннеля. А здесь - нет. Здесь только я. Или пустота.

Он отступает к двери, и каждый его шаг отдаётся в моём сердце облегчением - и почему-то сожалением.

- И когда ты приползёшь ко мне, - его голос звучит уже из коридора, - когда ты сломаешься и будешь умолять меня о защите, когда скажешь, что готова на всё, лишь бы никто не издевался над тобой... - он улыбается, и в этой улыбке - больше ненависти, чем я когда-либо видела в человеческих глазах, - может быть, я передумаю. И может быть, я помогу тебе.

Дверь закрывается.
Звук замка щёлкает слишком громко, слишком окончательно. Я остаюсь одна на полу, с разорванной водолазкой, с кровоточащими следами его зубов на ключице, с саднящим горлом и с мыслью, которая страшнее любого укуса, любой боли, любой угрозы.

Мысль о том, что, может быть, он прав.
Может быть, я не выдержу.
Может быть, я приползу к нему.
Но не сегодня, не завтра, не тогда, когда он этого ждёт.

Я сижу на полу, прижимая к груди остатки разорванной водолазки, и смотрю на дверь, за которой скрылся Арден. Минуту. Две. Пять. Время течет как смола - липкая, черная, медленная. Где-то в коридоре хлопает дверь, кто-то смеется, и этот смех режет слух.

- Вставай, - шепчу я себе. - Вставай, Реми. Не раскисай.

Я поднимаюсь. Ноги дрожат, руки трясутся, но я заставляю себя идти в ванную. Снимаю остатки одежды - свитер убит, водолазка висит клочьями, джинсы в пятнах супа и крови. Я смотрю на себя в зеркало: новый укус на ключице горит красным, старый на шее потемнел до фиолетового. Два следа. Две метки. Два напоминания о том, кто я теперь в этой академии - его вещь. Душ. Горячая вода обжигает кожу, и я стою под ней, пока пар не затягивает зеркало, пока тело перестает дрожать. Тру себя мочалкой - сильно, до красноты, пытаясь стереть его прикосновения, его пальцы, его губы, его зубы. Не стирается. Он въелся в поры, в мысли, в сны. Я выключаю воду, вытираюсь, натягиваю чистое белье, джинсы, свитер - высокий ворот, чтобы скрыть укусы. Волосы еще мокрые, тяжелые, падают на спину светлыми прядями. Я смотрю на себя в зеркало - бледная, с красными глазами, с разбитой губой. Но живая. Еще живая.

Мне нужно выбраться.

Не могу сидеть в этой комнате. Стены давят, воздух спертый, пахнет страхом. Я хочу на воздух. Хочу найти место, где есть сеть. Где я смогу позвонить маме. Услышать ее голос. Сказать, что я жива. Что я справлюсь.

Я выхожу в коридор.

В общежитии тихо - все или на парах, или спят, или разбежались по вечеринкам. Сегодня выходной, но это ничего не значит в Риверсвуде. Здесь выходные только для того, чтобы студенты могли трахаться, пить и делать вид, что у них есть жизнь.

Я спускаюсь по лестнице, выхожу на улицу.

Ночь.

Небо черное, без звезд, луна спряталась за тучами. Ветер дует с озера, холодный, колючий, треплет мокрые волосы, забирается под свитер. Я зябко передергиваю плечами, но не возвращаюсь. Иду вперед - по дорожке, мимо фонтана, мимо главного корпуса, туда, где за деревьями начинается парк.

Академия огромна.

Я не замечала этого раньше - была занята учебой, Арденом, драками, выживанием. Но сейчас, бредя по пустым аллеям, я вижу, насколько это место похоже на небольшой город. Вот клуб - из открытых дверей доносится музыка, басы пульсируют в такт сердцу. Вот парк со скамейками и фонарями, которые отбрасывают длинные тени. Вот здание, похожее на торговый центр - даже ночью в нем горят огни. Я иду дальше, сворачиваю на тропинку, что ведет к озеру. Здесь темно, фонарей нет, только луна, которая иногда выглядывает из-за туч. Я слышу свое дыхание, хруст гравия под ногами, и где-то далеко - смех.

Смех приближается.

Я сворачиваю с тропинки, прячусь за деревом. Сердце колотится где-то в горле. Не хочу никого видеть. Не хочу, чтобы меня видели.

Но они уже меня увидели.

- Смотрите, это та самая, - голос девушки - высокий, звонкий, как колокольчик, но в нем яд.

Из темноты выходят трое. Две девушки и парень. Я не знаю их - может быть, с других факультетов, может быть, просто случайные студенты, которые гуляли по парку. На них дорогая одежда, идеальные прически, на лицах - улыбки.

Улыбки хищников.

- Реми, да? - парень делает шаг ко мне. Он высокий, светловолосый, с накачанными руками. Я узнаю его - тот самый, который оттаскивал меня от Сильвии. - Та самая шлюха, которая спит с директором?

- Я не сплю с директором, - говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- Конечно, - одна из девушек усмехается. - Мы все видели видео. Как ты облизывала пирсинг Ардена. Как умоляла его трахнуть тебя. Какая же ты жалкая.

- И как ты набросилась на Сильвию в столовой, - добавляет вторая. - Бедная девочка. Она же ничего тебе не сделала.

- Она начала первой, - мои пальцы сжимаются в кулаки.

- Ой, да кому какое дело, - парень подходит ближе, и я чувствую его запах - дешевый одеколон и пот. - Ты - позор этой академии. И ты должна знать свое место.

Он толкает меня в плечо. Я отступаю, спотыкаясь о корень дерева, и падаю на колени. Трава мокрая, холодная, и я чувствую, как земля впитывается в джинсы.

- Смотрите, она даже стоять не умеет, - смеется первая девушка. - Как же ты вообще попала в Риверсвуд?

- По блату, - отвечает вторая. - Наверное, отсосала кому надо.

Я поднимаюсь. Ноги дрожат, но я не убегаю. Смотрю им в глаза - этим троим, которые решили, что имеют право меня судить.

- Вам не кажется, что вы перегибаете? - спрашиваю я тихо.

- О, она еще и огрызается, - парень хватает меня за подбородок, сжимает так, что кости ноют. - Слушай сюда, дешевка. Отвали отсюда. Иди в свою комнату и сиди там. Не высовывайся. Потому что если мы увидим тебя еще раз... - он наклоняется к моему уху, и я чувствую его дыхание - кислое, противное, - мы сделаем так, что ты пожалеешь, что вообще родилась.

Он отталкивает меня, и я падаю снова. На этот раз на спину, и голова ударяется о корень. В глазах темнеет, и я вижу звезды - настоящие или от удара, не знаю.

Девушки смеются. Их смех - как звон разбитого стекла.

- Пошли, - говорит парень, и они уходят, даже не оглядываясь.

Я лежу на траве, смотрю в черное небо, и чувствую, как слезы текут по щекам. Не от боли. От злости. От ненависти к себе за то, что не могу ничего сделать. За то, что они правы - я здесь чужая. И никогда не стану своей.

- Вставай, - шепчу я себе. - Вставай, Реми.

Я поднимаюсь. Отряхиваю джинсы, поправляю свитер. Иду дальше, в темноту. Мне нужна сеть. Мне нужно услышать маму. Я бреду по парку, сворачиваю к зданию, похожему на библиотеку. Там всегда много студентов, и кто-то может раздавать вайфай. Я толкаю дверь - открыто. Внутри тихо, только шорох страниц и редкие голоса.

Я достаю телефон.
Нет сети.
Ни одной полоски.
Я сжимаю телефон в кулаке так, что костяшки белеют.
Я иду дальше.

Ноги несут меня по дорожке, которая петляет между корпусами, мимо закрытых кафе и темных витрин. Вокруг - ни души, только ветер шуршит сухими листьями, оставшимися с осени. Я замерзла, но не чувствую холода. Только эту глухую, тупую пустоту внутри, как будто кто-то выскреб меня ложкой и забыл наполнить заново.

Сворачиваю за угол и замираю.

Там, где дорожка расширяется в небольшую площадку, сидят несколько человек - трое парней и две девушки. Они развалились на скамейках и прямо на траве, в руках у них телефоны. Они смеются, перебрасываются фразами, и я замечаю это - экраны светятся, идет загрузка, кто-то листает ленту, кто-то пересылает видео.

Связь.
У них есть связь.

Я делаю шаг вперед, потом второй. Сердце колотится в горле, потому что я знаю - это опасно. Но я не могу уйти. Мне нужно позвонить маме. Нужно услышать ее голос. Нужно сказать, что я жива, что я держусь, что я не сломалась.

Они замечают меня.
Первая - девушка с темными волосами, собранными в высокий хвост. Она сидит на скамейке, поджав ноги, и в ее руках айфон последней модели. Она поднимает голову, и ее глаза сужаются.

- Смотрите, - говорит она громко, и остальные поднимают взгляды. - Это же та самая.

- Реми? - вторая девушка, светловолосая, с идеальным макияжем, откладывает телефон. На ее губах расплывается улыбка - сладкая, как сироп, и такая же липкая. - Та, которая спит с директором?

- Я не сплю с директором, - говорю я, и мой голос звучит устало. Я так часто повторяю это, что слова теряют смысл.

- Конечно, - один из парней, темноволосый, с пирсингом в брови, поднимается с травы. Он высокий, широкоплечий, в руках держит бутылку с водой. - А Арден просто так рассказывал, как ты у него под столом сидела.

- Он врет, - отвечаю я.

- Все врут, - второй парень, рыжий, с веснушками, усмехается. - Но видео с беседкой не врет. Там ты очень даже хорошо работала ртом.

- Арден разрешил нам делать с тобой все, что угодно, - третья, та, с темным хвостом, встает со скамейки и подходит ко мне. Ее каблуки цокают по плитке, и каждый шаг звучит как приговор. - Сказал, что ты не пожалуешься. Потому что тебе некому жаловаться.

Я молчу.

- Правда, - добавляет светловолосая, тоже вставая. - Он сказал, что ты - вещь. Общая. И что мы можем пользоваться тобой, как хотим.

- Арден ничего такого не говорил, - выдыхаю я, но в моей душе уже зреет сомнение. Он мог. Он способен на такое.

- Ошибаешься, - темноволосый парень подходит вплотную. Он выше меня на голову, и я чувствую его запах - дешевый одеколон, пот, что-то сладкое. - Он сказал, что ты дала директору, значит, дашь и нам.

Его рука ложится на мое плечо. Я скидываю ее.

- Не трогай меня.

- А ты что сделаешь? - он смеется. - Ударишь? Как Сильвию? Мы все видели видео. Ты смешная.

- И жалкая, - добавляет рыжий. - Думаешь, ты крутая? Думаешь, ты можешь кого-то запугать?

Я молчу. Смотрю на них на всех - на этих пятерых, которые смотрят на меня, как на мясо. В их глазах - нет ненависти. Нет страха. Есть любопытство. И желание.

- Знаешь, - светловолосая девушка достает телефон, наводит камеру на меня. - Мы снимем это. Выложим в сеть. Пусть все посмотрят, как шлюху ставят на место.

- Не надо, - говорю я, отступая.

- Надо, - она улыбается, и вспышка режет глаза.

Я зажмуриваюсь, а когда открываю, понимаю - они сжимают кольцо.

- Слушай, Реми, - темноволосый парень наклоняется к моему уху, и его дыхание касается кожи. - Если ты дала директору, то нам дашь тем более. Мы тут все свои. И Арден разрешил.

- Арден ничего не разрешал, - я пытаюсь оттолкнуть его, но он хватает меня за запястье.

- Разрешил, - шепчет он, и в этом шепоте - угроза. - Он сказал, что ты - шлюха. И что шлюхам нужно напоминать их место.

Он тянет меня за руку, и я спотыкаюсь, падая на колени. Плитка холодная, шершавая, впивается в кожу через джинсы. Смех - громкий, отвратительный - разрывает тишину.

- Снимай, - говорит темноволосый парень девушке с телефоном. - Снимай, чтобы Арден увидел.

- Не надо, - шепчу я, и мой голос ломается. - Пожалуйста.

- Поздно, - рыжий наклоняется, хватает меня за волосы и запрокидывает голову. - Ты должна была думать, прежде чем раздвигать ноги перед директором.

Я смотрю вверх, в черное небо, и чувствую, как слезы текут по щекам.

Не от боли.
От бессилия.
Девушки снимают.

Я вижу их телефоны - два айфона, направленных на меня, красные лампочки записи горят, как глаза хищников. Светловолосая улыбается, поправляет волосы свободной рукой, будто позирует для фотосессии. Темноволосая шепчет что-то в камеру - комментарий, который я не слышу, но знаю, что он грязный.

- Красавчик, - говорит она парню, который держит меня за волосы. - Покажи ей, кто здесь главный.

Рыжий усмехается. Его пальцы сжимают мои волосы сильнее, и я чувствую, как кожа на голове натягивается, готовая разорваться. Я пытаюсь вырваться, дергаюсь, но он держит крепко - как собачник, который привык усмирять бродячих псов.

- Не дергайся, - цедит он, и его лицо приближается к моему. Я чувствую запах пива и сигарет. - Будет больнее.

- Отпусти, - шепчу я, но голоса почти нет. Только хриплый выдох.

Он не отпускает.

Другой парень - темноволосый, с пирсингом в брови - подходит сбоку. Я замечаю его кулак за секунду до удара. Удар приходится в живот - глухой, тяжелый, выбивающий воздух из легких. Я сгибаюсь пополам, хватая ртом пустоту, но рыжий не дает упасть - держит за волосы, заставляя стоять на коленях.

- Не по лицу, - говорит одна из девушек. - Синяки будут видны на видео. Испортишь кадр.

- А мне плевать, - отвечает темноволосый, замахиваясь снова.

Второй удар - в ребра. Я слышу хруст - или это треснула кость, или просто воздух выходит из легких со свистом. Боль - острая, горячая, разливается по телу, как кипяток. Я пытаюсь закрыться руками, но темноволосый перехватывает мое запястье и выкручивает его так, что я вскрикиваю.

- Смотри в камеру, - приказывает светловолосая, и я вижу объектив в нескольких сантиметрах от своего лица. - Скажи, что ты шлюха.

- Нет, - выдыхаю я.

- Скажи! - она замахивается телефоном, будто хочет ударить меня им.

- Нет.

Рыжий дергает меня за волосы, запрокидывая голову так, что я вижу только небо - черное, пустое, без звезд.

- Упрямая сука, - он плюет мне в лицо.

Плевок попадает на щеку, стекает по подбородку. Я слышу, как девушки смеются. Кто-то хлопает в ладоши. Темноволосый парень тянет мой свитер вверх, и ткань трещит по шву. Холодный воздух касается живота, груди. Я пытаюсь прикрыться, но он хватает меня за руки и прижимает их к земле.

- Не трогай, - шепчу я, и голос ломается. - Пожалуйста, не надо.

- А то что? - он усмехается, и его пальцы скользят по моей талии. - Арден разрешил. Он сказал, что ты - общая.

- Арден врал, - я пытаюсь вырваться, бью ногами, но он садится мне на бедра, прижимая к земле. - Он ничего не разрешал.

- Разрешал, - рыжий наклоняется, и его руки тянут мой лифчик. Я чувствую, как застежка трещит, как ткань рвется, как его пальцы касаются моей груди. - Он сказал, что ты дала директору, дашь и нам.

- Не трогайте меня! - кричу я, извиваясь под ними, но они тяжелые. Их двое. Трое. Я не знаю, сколько их. Пять пар рук, пять пар глаз, пять ртов, которые смеются.

Я вцепляюсь зубами в руку рыжего. Он вскрикивает, отдергивает ладонь, и на секунду его хватка слабеет. Я вырываюсь, отползаю в сторону, хватаю свой телефон, который выпал из кармана.

Не успеваю.

Темноволосый наступает на него ногой. Экран трещит - громко, противно, на миллион осколков. Он давит каблуком, и я слышу, как пластик хрустит, как стекло впивается в подошву его ботинка.

- Не надо, - шепчу я, глядя на разбитый телефон. Там были фотографии. Мама. Марши. Единственное, что у меня осталось от дома.

- Теперь никуда не позвонишь, - усмехается темноволосый. - Даже если бы была сеть.

Он поднимает меня за шкирку, как котенка, и бросает на землю. Я падаю лицом в траву, и земля впивается в разбитую губу. Я чувствую вкус крови - своей, чужой, смешанной с грязью и слезами.

- Ребята, хватит, - голос девушки с темным хвостом. - А то убьете.

- А нам плевать, - отвечает рыжий. - Даже если она сдохнет, никто не спросит.

- Она уже не сдохнет, - темноволосый пинает меня в бок. Я сгибаюсь от боли, и слышу, как позвоночник хрустит.

Они смеются.

Я лежу на земле, свернувшись калачиком, прижимая колени к груди. Мое тело - одно большое синяк, одно большое боль. Я чувствую, как кровь течет по ноге - там, где осколок телефона впился в кожу, когда я упала. Но я не чувствую боли. Только страх. Только отчаяние. Только понимание, что я не могу ничего сделать.

Они сильнее. Их много. А я одна.

- Вставай, - рыжий тянет меня за волосы, заставляя подняться на колени. - Скажи, что ты шлюха. Скажи - и мы, может быть, отпустим тебя.

- Нет, - шепчу я, и голос дрожит.

- Упрямая, - он усмехается. - Мне это нравится.

Он замахивается, и я закрываю глаза. Удар приходит в скулу - глухой, тяжелый, от которого голова дергается в сторону. Я чувствую, как зубы впиваются в щеку изнутри, и рот наполняется кровью - теплой, соленой, металлической. Она течет по подбородку, падает на траву, на разорванный свитер, на мои дрожащие руки.

- Скажи, что ты шлюха! - его голос - рык, и я чувствую его слюну на своем лице. Его пальцы сжимают мой подбородок, заставляя смотреть в глаза - злые, пьяные, безумные. - Скажи - и мы отпустим тебя. Побежишь в свою жалкую комнату, закроешься и будешь плакать там сколько захочешь. Но сначала - скажи.

Я молчу. Кровь капает с губ, смешивается со слезами, и я чувствую ее вкус - горький, противный. Голова кружится, перед глазами плывут разноцветные пятна. Я слышу, как девушки перешептываются, как одна из них говорит «снимай крупнее», как вторая смеется - нервно, будто ей самой не по себе.

- Скажи, - рыжий бьет меня по щеке - не сильно, но достаточно, чтобы звездочки вспыхнули перед глазами. - Скажи, сука.

Я смотрю на него. На его веснушчатое лицо, на его маленькие злые глаза, на его губы, которые кривятся в уродливой усмешке. Я смотрю на девушек с телефонами, на их идеальные прически, на их дорогую одежду, на их пустые глаза. Я смотрю на темноволосого, который стоит в стороне и курит, наблюдая за мной, как за зверем в клетке. Я смотрю на них всех. На этих людей, которые решили, что имеют право судить меня. Унижать меня. Бить меня.

И я понимаю - они не остановятся.

Они будут бить, пока я не скажу. Они будут бить, пока я не сломаюсь. И никто не придет. Никто не поможет. Никто не услышит.

- Я... - голос срывается, и я проглатываю ком в горле. - Я...

- Что? - рыжий наклоняет голову, и его усмешка становится шире. - Я не слышу.

- Я... шлюха, - шепчу я.

- Громче! - он бьет меня по плечу, и я вздрагиваю.

- Я шлюха! - кричу я, и голос ломается на полуслове. - Я шлюха! Я сплю с директором! Я сплю со всеми! Я... я ничтожество!

Слезы текут по щекам, смешиваясь с кровью, и я не вытираю их. Пусть видят. Пусть снимают. Пусть смотрят.

- Ух ты, - голос светловолосой девушки, и я слышу, как она присвистывает. - Призналась наконец.

- Нихрена себе, - вторая качает головой. - А мы думали, она будет ломаться до конца.

- Слабая, - темноволосый выбрасывает сигарету и подходит ближе. - Жалкая. Нищая девка, которая продалась за место в академии.

Рыжий отпускает мой подбородок, и я падаю лицом в траву. Он поднимается, отряхивает колени, смотрит на меня сверху вниз.

- Видишь, как просто, - говорит он, и его голос звучит почти ласково. - Сказала - и свободна.

Он плюет на меня.

Плевок попадает на волосы, стекает по лбу, смешивается с кровью и слезами. Я не вытираю. Лежу, смотрю в землю, и чувствую, как трава щекочет разбитую щеку.

- Пошли, - говорит он девушкам. - Скучно с ней.

Они уходят. Я слышу их шаги, их смех, их голоса, которые переговариваются о том, что выложат видео в сеть, что Арден будет доволен, что эта девка получила по заслугам. Они уходят, оставляя меня одну на мокрой траве, в разорванной одежде, с кровоточащими губами и пустотой внутри. Я лежу так долго. Минуту. Пять. Десять. Не знаю. Время течет как смола - липкая, черная, медленная.

Потом я поднимаюсь.

Руки дрожат, ноги подкашиваются, но я заставляю себя встать. Поправляю свитер - он висит клочьями, открывая живот, грудь, ключицы. Я смотрю на свои пальцы - разбитые, с содранной кожей, в крови и грязи. Осколки телефона хрустят под ногами. Я наклоняюсь, собираю то, что осталось - кусок экрана, заднюю крышку, батарею. Фотографий больше нет. Мамы. Марши. Дома.

Я зажимаю осколки в кулаке, и стекло впивается в ладонь, но я не чувствую боли.

Иду к общежитию.

Каждый шаг - через силу. Каждый вдох - как глоток ледяной воды. Я чувствую, как кровь течет по ноге, как синяки пульсируют под кожей, как разбитая губа распухает и немеет. Захожу в свою комнату. Закрываю дверь. Прислоняюсь к косяку и сползаю на пол. Осколки телефона выпадают из рук, рассыпаются по полу, как маленькие звезды.

- Ты справишься, - шепчу я себе. - Ты всегда справлялась.

Но впервые за долгое время я не верю в это.

Я не помню, как уснула. Наверное, просто отключилась - на холодном полу, в грязной одежде, с осколками телефона в кулаке. Сны не снились. Только темнота, тяжелая, как свинец, давила на веки, и где-то на границе сознания пульсировала боль - в ребрах, в губе, в том месте под ключицей, где его зубы оставили новый след. Будильник не звонил - телефон рассыпался на куски, и я спала, пока внутренние часы не выдернули меня в реальность. Свет за окном - серый, утренний. Часы на стене показывают семь вечера. Первая пара через час. Я сажусь на полу, и тело стонет - каждый мускул, каждая кость, каждая царапина. Я смотрю на свои руки - грязные, в засохшей крови, с осколками стекла, впившимися в ладони. Выдыхаю. Пора. Ванная. Я раздеваюсь медленно - ткань прилипла к ранам, и каждый сантиметр отделенной одежды - новая боль. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Синяки по всему телу - фиолетовые, желтые, зеленые - как карта чужой войны. На шее - след его зубов, темный, почти черный. На ключице - второй, свежий, красный, воспаленный. Губа разбита, под глазом - гематома, скула опухла.

Я включаю воду, и горячие струи обжигают кожу. Стою под душем долго - смываю кровь, грязь, их прикосновения. Мочалка скользит по синякам, и я закусываю губу, чтобы не закричать. Нельзя плакать. Не сейчас.

Форма висит в шкафу - черная, с алыми вставками. Я надеваю рубашку, пальцы дрожат на пуговицах. Юбка, жилет, пиджак. Галстук завязываю криво - плевать. Смотрю в зеркало. Форма скрывает синяки - почти. Ворот не поднимается выше следов на шее. Я закалываю волосы - высоко, пытаясь прикрыть то, что нельзя спрятать. Не получается.

Я голодна.

В животе урчит, но в столовую я не пойду. Не могу. Знаю, что будет - тишина, потом шепот, потом смех, потом что-нибудь тяжелое прилетит в голову снова. Я не выдержу второго раза. Не сегодня.

Я выхожу в коридор.

И сразу - голоса. Девушки, две, сидят на подоконнике, листают телефоны. Поднимают головы, и я вижу их улыбки - холодные, как лезвия.

- О, смотрите, - одна из них, темноволосая, толкает подругу локтем. - Шлюха проснулась.

- А я думала, она не выжила после вчерашнего, - вторая смеется. - Живучая, тварь.

Я прохожу мимо. Смотрю прямо перед собой. Плечи расправлены - через силу, через боль. Каблуки цокают по мрамору, и я считаю шаги: один, два, три, четыре.

- Чего молчишь, шлюха? - кричат мне вслед. - Язык отсох?

- А может, она без языка работала вчера, ха-ха!

Смех - громкий, мерзкий, колючий. Я не оборачиваюсь.

Пять, шесть, семь, восемь.

Лестница. Я спускаюсь, чувствуя, как каждый шаг отдается в разбитых ребрах. Девушки не идут за мной - им достаточно этого, маленькой победы. Я выхожу на улицу, и холодный февральский воздух бьет в лицо.

Дорога до главного корпуса - как путь через минное поле. Вокруг студенты - кто-то спешит, кто-то стоит, курит, болтает. На меня смотрят. Всегда смотрят.

- Это та самая? - голос за спиной.

- Да, та, которая с директором. Видел видео?

- Видел. Жалкая.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони - там, где стекло оставило порезы. Больно, но это держит меня в реальности. Главный корпус. Я захожу внутрь, и здесь - тише. Студентов меньше, кто-то уже на парах. Я поднимаюсь на второй этаж, нахожу аудиторию 204. Дверь открыта.

Я захожу.

В классе тихо. Студенты сидят по местам, и первый ряд - свободен. Никто не хочет сидеть рядом со мной. Я сажусь у окна - туда, где сидела в первый день. Тогда я боялась Ардена. Теперь я боюсь всех. Доктор Роун заходит через минуту. Она смотрит на меня - на мое лицо, на синяки, на заживающую губу. Ничего не говорит. Только отводит взгляд.

- Открывайте конспекты, - ее голос ровный, как всегда. - Тема сегодняшней лекции - постмодернизм и деконструкция текста.

Я открываю тетрадь - старую, в клеточку, купленную в супермаркете за доллар. Ручка скользит по бумаге, и я пишу, не глядя. Слова. Определения. Даты.

Где-то за моей спиной смеются - тихо, но я слышу.
Я сжимаю ручку и продолжаю писать.
Не оборачиваюсь.
Не буду.
Они хотят, чтобы я сломалась. Я не сломаюсь. Гул голосов в аудитории стихает, когда дверь открывается. Я чувствую их раньше, чем слышу - его присутствие всегда было таким: тяжёлым, давящим, как грозовой фронт.

- ...и потом она ему говорит, что кончила, а он даже не начал, - смех Эвена, грубый, ржущий.

- Иди ты, - голос Ардена - низкий, ленивый, как у сытого хищника.

Они проходят между партами, не глядя по сторонам. Эвен треплет по голове какую-то девушку на первом ряду - та краснеет. Арден молчит. Но я чувствую его взгляд на своей спине - липкий, горячий, и от него тошнит. Он проходит мимо, останавливается у последнего ряда, падает на стул, закидывает ноги на соседний. Эвен садится рядом, что-то показывает ему в телефоне. Арден усмехается - коротко, одним уголком губ.

- Откройте страницу тридцать семь, - голос доктора Роун возвращает аудиторию в реальность. - Мы остановились на деконструкции метанарративов.

Студенты шуршат страницами, я смотрю в свою тетрадь. Слова расплываются - я не спала, не ела, каждый синяк пульсирует в такт сердцу. Пальцы дрожат, когда я вожу ручкой по бумаге, выводя ничего не значащие завитки.

- Постмодернизм отрицает существование единой истины, - доктор Роун ходит между рядов, её каблуки цокают как метроном. - Истин много, и каждая зависит от точки зрения наблюдателя. Это удобная позиция, не правда ли?

Она бросает взгляд в мою сторону - на секунду задерживается на моём лице, на синяке под глазом, на разбитой губе. Ничего не говорит. Отворачивается. Профессор Роун - так, кажется, её зовут. Я не запомнила. В этой академии преподаватели меняются как перчатки, имена стираются, остаются только лица. Её лицо - красивое, ухоженное, с правильными чертами и пустыми глазами.

- Включите проектор, - говорит она, и кто-то из студентов тянется к пульту.

Экран на стене мигает, заливая аудиторию белым светом. Я смотрю в свою тетрадь, считаю клеточки - одна, две, три, четыре, пять. Не поднимаю головы. Я не хочу видеть постмодернистские схемы и цитаты Бодрийяра, которых всё равно не понимаю.

- Ой, - чей-то голос - девушка с первого ряда, её смешок - высокий, удивлённый. - Смотрите.

Я поднимаю голову.
На экране - я.

Я лежу на траве. На мне разорванный свитер, волосы в грязи, лицо в крови. Рыжий парень держит меня за волосы, запрокидывая голову. Его пальцы - белые, толстые - впиваются в мои корни. Мои глаза - красные, распухшие, в них нет ничего, кроме пустоты.

- Скажи, что ты шлюха, - его голос - глухой, жестокий - разносится по аудитории.

- Скажи - и мы отпустим тебя.

Я смотрю на себя на экране. На свою разбитую губу. На кровь, которая течёт по подбородку, падает на траву. На свои руки, которые дрожат. На своё тело, которое сжалось в комок, пытаясь защититься от ударов.

- Я... я шлюха, - голос с экрана - чужой, хриплый, ломающийся. - Я шлюха. Я сплю с директором. Я сплю со всеми.

В аудитории тишина.

Студенты смотрят на экран. Кто-то улыбается, кто-то прикрыл рот рукой, кто-то уже достал телефон - снимает, переснимает, пересылает. Доктор Роун замерла, глядя на проектор, её лицо - белое, как мел.

- Я... я ничтожество, - голос с экрана срывается на крик, и я слышу, как я плачу. Как я умоляю. Как я сдаюсь.

Я не дышу.

Воздух ушёл из лёгких, и я смотрю на себя на экране - на ту Реми, которая сломалась вчера ночью. На ту, которая сказала «да». На ту, которая перестала бороться. Мир сужается до белого прямоугольника, до моего лица, до моей крови, до моих слёз.

Я слышу, как кто-то смеётся.

Сзади. Арден? Не знаю. Эвен? Кто-то другой? Или мне кажется. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я смотрю на экран, и мир плывёт.

- Скажи, что ты шлюха.

- Я шлюха.

- Скажи, что ты ничтожество.

- Я ничтожество.

- Скажи, что ты продалась за место в академии.

- Я продалась.

Я не выдерживаю.

Я хватаю сумку. Ручка падает на пол, тетрадь летит вслед. Стул отъезжает с грохотом - слишком громко, слишком резко. Все взгляды на мне, но я не смотрю на них. Не могу. Я несусь к выходу, мимо первого ряда, мимо доктора Роун, которая что-то кричит - выключите, выключите немедленно! - мимо студентов, которые тянут руки, чтобы остановить меня.

Не трогать. Не трогать меня.
Я вылетаю в коридор.

Дверь захлопывается за спиной, и я бегу. Без направления. Без цели. Просто бегу, потому что если остановлюсь - упаду, а если упаду - не встану. Каблуки скользят по мрамору, и я срываю туфли - бросаю их где-то на лестнице. Бегу босиком, чувствуя холод плитки, и он отрезвляет, но не останавливает. Сворачиваю за угол, лечу вниз по лестнице, хватаясь за перила, чтобы не упасть. Ноги не слушаются, перед глазами плывёт. Я лечу вниз по лестнице, хватаясь за перила, чтобы не упасть. Ноги не слушаются, перед глазами плывет. Где-то на втором этаже я теряю равновесие - подворачиваю ступню, и боль пронзает лодыжку, но я не останавливаюсь. Спотыкаясь, ковыляю к выходу, толкаю тяжелую дверь, и ночной воздух бьет в лицо - холодный, колючий, почти обжигающий.

Я бегу. Не знаю, куда. Просто подальше от этого здания, от этих стен, от этого экрана, на котором я умирала заживо.

- Смотрите, кто к нам бежит, - голос - незнакомый, низкий, с хрипотцой - выныривает из темноты.

Я не успеваю затормозить.

Чьи-то руки хватают меня за плечи, останавливают, и я врезаюсь в чью-то грудь - твердую, широкую. Пахнет дешевым пивом и табаком. Поднимаю голову. Трое. Парни. Я не знаю их - может быть, с других факультетов, может быть, просто случайные студенты, которые гуляли по парку. На них форма, но расстегнутая, небрежная, будто они только что с вечеринки.

- О, это же та самая шлюха, - второй, светловолосый, с накачанными руками, скалится. Я узнаю его - один из тех, кто был у озера. Рыжий. Тот, кто держал меня за волосы.

- Говорил же, она никуда не денется, - третий, темноволосый, с кольцом в носу, обходит меня сзади, перекрывая путь к отступлению.

Я пытаюсь вырваться, но тот, первый, держит крепко - руки стальные, пальцы впиваются в плечи.

- Пустите, - шепчу я, и голос ломается.

- Куда же ты спешишь, сладкая? - рыжий наклоняет голову, и я вижу его глаза - пустые, злые, с красными прожилками. - Мы только начали веселиться.

- Сейчас продолжим, - добавляет темноволосый, и его рука ложится на мою талию, скользит по бедру.

Я дергаюсь, но первый прижимает меня к себе, не давая двинуться. Пытаюсь ударить - ногой, рукой, головой - все бесполезно. Они держат крепко, как клещи.

- Не рыпайся, - рыжий берет меня за подбородок, запрокидывает голову. - Так больнее будет.

Он проводит пальцем по моей разбитой губе, и я чувствую, как кровь выступает из свежей ранки.

- Арден! - голос третьего, темноволосого. Он смотрит куда-то за мою спину. - Ты с нами? Трахнешь шлюху?

Я поворачиваю голову.

Арден стоит в нескольких метрах, прислонившись к стене главного корпуса. Руки сложены на груди, на лице - ни тени эмоций. Он смотрит на меня. На них. На то, как они держат меня.

- Не, - его голос - ленивый, почти скучающий. - Вы сами веселитесь. А я посмотрю.

Рыжий усмехается.

- Слышала, шлюха? Хозяин разрешил.

Я смотрю на Ардена. В его глазах - пустота. Ни жалости. Ни злости. Ничего. Только любопытство - как у зрителя в первом ряду, который ждет, когда начнется представление.

- Арден... - шепчу я, и это звучит как мольба. - Пожалуйста...

- Что? - он поднимает бровь. - Пожалуйста, не трогайте? Или пожалуйста, трогайте? Решайся.

Парни смеются. Темноволосый тянет мой пиджак вниз, срывая с плеча. Ткань трещит, пуговицы летят на асфальт.

- Не надо, - я сжимаюсь, пытаясь закрыться, но рыжий перехватывает мои руки, заламывая их за спину.

- Поздно, сладкая, - шепчет он мне в ухо. - Поздно просить.

Я смотрю на Ардена. На его руки, сложенные на груди. На его лицо, освещенное тусклым светом фонаря. На его губы, которые чуть заметно кривятся в усмешке.

- Помоги, - шепчу я, уже не надеясь.

Он не двигается.

Парень рвет мою рубашку - ткань трещит, открывая лифчик, синяки, следы от его зубов на ключице. Я слышу, как кто-то свистит.

- Ничего такая, - говорит светловолосый. - Фигурка.

- Это мы сейчас проверим, - добавляет темноволосый, и его руки скользят по моей талии, спускаясь к поясу юбки.

Я закрываю глаза.

Слезы текут по щекам, смешиваясь с кровью и грязью. Я не борюсь. Уже нет сил. Нет надежды. Только пустота. Только страх. Только понимание, что я одна против всех.

- Арден, ты точно не хочешь? - голос рыжего. - Первый кусок - за тобой.

- Не хочу, - его голос - ровный, как лезвие. - Она того не стоит.

Слова врезаются в грудь, как нож. Не стоит. Я не стою того, чтобы он меня защитил. Не стою того, чтобы он сделал хоть шаг. Пальцы расстегивают пуговицу на юбке. Кто-то смеется. Кто-то снимает на телефон. Вспышка - и свет режет глаза.

Я открываю глаза.

Смотрю на Ардена. На его лицо - красивое, холодное, чужое. На его глаза - темные, как сама ночь. На его губы, которые шевелятся, произнося слова, которые я не слышу. Я больше ничего не слышу. Только стук своего сердца. Только гул в ушах. Только вой ветра, который приносит с озера запах воды и смерти.

- Знаешь, - говорит рыжий, - а она не плачет. Уже нет.

- Сломалась, - отвечает темноволосый. - Наконец-то.

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась - не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская - можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛