Сломай меня первым

РЕМИ

Вода была обжигающей.

Я стояла под душем, пока кожа не покраснела, вжималась лицом в холодную плитку и считала вдохи. Раз, два, три. Грязь смылась. Кровь - не вся. Под ногтями осталась чужая грязь, когда я царапала асфальт. На рёбрах - синяки от ударов ногами. На шее - следы зубов Ардена.

Я тёрла себя мочалкой, пока не стало больно. Потом ещё минуту.

Из аптечки, которую нашла в тумбочке, достала бинт, вату, перекись. Обрабатывала ссадины на ладонях - шипела, но терпела. Перед зеркалом поворачивалась то одним боком, то другим. Гематомы расползались фиолетовыми цветами. Самая большая - под левой грудью. Там, где меня били ногой, когда я уже упала.

Я не плакала. Слёзы кончились там, на земле.

Перекись шипела на разбитых костяшках. Я смотрела на своё отражение - опухшее, чужое лицо с размазанной тушью, которую я даже не помнила, как наносила.

Ты ещё жива. Это уже победа.

Я натянула пижаму - мягкую, розовую, единственную нормальную вещь, которую взяла из дома. Забралась под одеяло, свернулась калачиком, обхватила колени руками. Глаза закрывались. Я почти проваливалась в темноту, когда в дверь постучали.

Громко. Настойчиво.

- Отвали, - прохрипела я в подушку.

Стук повторился.

- Я сказала, отвали, Арден! - заорала я, даже не поднимая головы. - Убирайся, или я выброшусь из окна, и ты объясняй своему папочке, почему труп на газоне!

Тишина. Секунда. Другая.

А потом я услышала звук, от которого сердце пропустило удар.

Вой.

Тонкий, жалобный, отчаянный вой. Я знала его - это была не просто собака. Это был голос, который я слышала каждое утро, когда просыпалась. Который будил меня лизанием в лицо. Который скулил у двери, когда я уходила на работу.

- Марши? - прошептала я и уже не помнила, как оказалась у двери.

Руки тряслись. Замок не поддавался - три раза прокрутила, прежде чем дверь открылась.

На пороге стояла мама.

В пальто, которого я никогда не видела, с красными глазами и трясущимися губами. А на руках она держала Марши - мою пушистую, белую, дурацкую Марши, которая вырывалась, повизгивала и тянулась ко мне всеми лапами.

- Мам? - Я не узнала свой голос. - Ты... как... что...

Марши спрыгнула с маминых рук, вцепилась мне в ноги, заскулила громче. Я упала на колени, обхватила её, зарылась лицом в шерсть. Пахло домом. Пахло шампунем, которым я мыла её перед отъездом.

- Мам, ты здесь, - выдохнула я в собачью шею. - Марши, девочка моя, как вы...

Мама опустилась рядом, обняла нас обеих. Я почувствовала, как её пальцы вцепились мне в плечи, как она дрожит. А потом она отстранилась - и я увидела, как меняется её лицо.

- Реми. - Голос сел. - Боже. Реми, что с тобой?

Она взяла меня за подбородок, повернула голову. Пальцы скользнули по шее - к укусу Ардена. К царапинам. К синякам.

- Кто, - сказала она не вопросом, а приказом. - Кто это сделал? Говори сейчас же.

Я молчала. Просто смотрела на неё - на её родинку над губой, на седую прядь в волосах, которой раньше не было. Марши лизала мои разбитые костяшки, и это было так неправильно - такое нежное тепло на месте, где ещё недавно была моя кровь.

- Я не... - начала я и запнулась.

Мама не давила. Просто села на пол рядом, притянула меня к себе, убрала волосы с лица. Марши устроилась у меня на коленях.

- Ты не обязана рассказывать сейчас, - сказала мама тихо. - И вообще не обязана. Но я здесь. Я никуда не уйду. Ясно?

Я кивнула в её плечо. Марши лизнула меня в подбородок, и это было так по-дурацки привычно, что к горлу подкатил комок.

- Я только на несколько часов, - добавила мама, поглаживая меня по спине поверх пижамы. - Билеты туда-обратно. Денег в обрез, но Марши... - она запнулась, усмехнулась, - Марши устроила такой скандал, когда поняла, что я уезжаю без неё. Ты же знаешь эту австралийскую овчарку. Она не собака, она ревнивый ребёнок.

Марши, услышав своё имя, коротко гавкнула и ткнулась носом мне в живот, проверяя, всё ли там на месте. Я поморщилась от боли - там как раз был самый большой синяк - но промолчала.

- Я соскучилась, - выдохнула я в мамины волосы. - Очень.

- Я тоже, малыш.

Мы сидели так, на холодном полу, в обнимку, с Марши между нами, и время будто замедлилось. Я чувствовала мамин пульс - быстрый, тревожный - через пальцы, которыми она вцепилась мне в плечо. Она не спрашивала. Но я знала, что она считает. Считает синяки на моих руках. Считает царапины. Считает ссадины, которые не спрячешь под длинными рукавами пижамы.

- Мам, - начала я, потому что молчание становилось слишком тяжёлым. - Телефон...

- Что с телефоном?

- Разбила. Случайно. - Я врала, и врала плохо. Даже сама слышала, как фальшиво звучит голос. - Упал. На камни. Вдребезги.

Мама не ответила сразу. Пальцы на моём плече чуть сжались.

- Реми.

- Правда, мам. - Я подняла голову, посмотрела ей в глаза. В зелёных, таких же, как у меня, отражался свет бра над дверью. - Случайно. Поэтому я не могла позвонить. Прости.

Она смотрела долго. Слишком долго. Я знала это выражение - она решала, верить или нет. И я видела момент, когда она выбрала веру. Не потому, что поверила. Потому что любила.

- Хорошо, - сказала она наконец. - Телефоны имеют привычку разбиваться в самый неподходящий момент. Я тоже свой роняла сто раз. - Она слабо улыбнулась. - Главное, что ты цела.

Я опустила глаза. Не могла смотреть на неё, когда она произносила эти слова. Потому что «цела» - это было не про меня. Не совсем.

Марши заворочалась, сползла с моих колен и деловито обошла комнату по периметру. Обнюхала каждый угол. Фыркнула у шкафа. Подошла к двери в ванную - поскребла когтями. Моя умная, тревожная девочка. Она всегда знала, когда что-то не так. Сейчас её хвост был опущен - не поджат, но ниже обычного.

- Она чует, - тихо сказала мама, наблюдая за собакой. - Я поэтому и взяла её. Думала, может, тебе легче будет. Домашняя терапия, знаешь ли.

Я кивнула, не поднимая головы.

- Иди сюда, - мама потянула меня за руку, помогая встать. - Сначала поедим.

- Я не голодна.

- Реми Грейс, - мамин голос стал тем самым тоном, который не терпел возражений, - ты выглядишь так, будто не ела три дня. И я готова поспорить, что так оно и есть. Садись.

Она подвела меня к кровати, усадила, а сама принялась разбирать сумку - ту самую, старую, потёртую, с которой я ходила в школу ещё в младших классах. Из неё полетели пакеты. Один. Второй. Третий.

- Мам, что ты...

- Я знала, что ты не ешь нормально, - перебила она, не оборачиваясь. - Знаю я тебя. Как только остаёшься одна - йогурты и кофе, йогурты и кофе.

На кровати выросла гора. Яблоки. Бананы. Маленькие упаковки печенья - моё любимое, с шоколадной крошкой. Йогурты в индивидуальных баночках, целых шесть штук. Пакет орехов. Две бутылки воды. И в самом низу - завёрнутая в салфетку домашняя булочка с корицей, от которой пахло так, что у меня свело желудок от голода.

- Откуда... - начала я и осеклась.

- В четыре утра встала, испекла, - буднично сказала мама, расправляя смятый пакет. - Знала, что не поешь. Ты всегда в стрессе забываешь про еду. Ещё с детского сада.

Я смотрела на эту гору еды, которую она везла через полстраны в старой сумке с отваливающейся ручкой, и горло сдавливало так, что дышать стало больно.

- Мам, тебе же тяжело было тащить...

- Ерунда. - Она отмахнулась и села рядом, положила руку мне на колено. - Ты ешь. Всё, что не доешь - в холодильник уберём. Марши тоже перепадёт, я и для неё захватила.

Марши уже сидела у кровати, положив голову на край, и смотрела на пакеты с таким выражением, будто это был её день рождения. Австралийские овчарки вообще умеют смотреть - так, что чувствуешь себя главным разочарованием её жизни, если не делишься.

- Я схожу в магазин, - сказала мама, вставая и отряхивая джинсы. В её голосе появилась деловая нотка, та самая, которой она брала заказы в своей типографии - быстрая, чёткая, без возражений.

- Какой магазин? Ты откуда знаешь...

- Пока тебя ждала, изучила карту кампуса. Ты знаешь, какая тут академия? - Она рассмеялась - коротко, удивлённо. - Реми, это не академия. Это город. Внутри леса.

Я моргнула.

- Там есть торговый центр, - продолжала мама, выуживая из кармана сложенный вчетверо листок - самодельная карта, нарисованная от руки карандашом, с кривыми стрелочками и подписями. - Два, если быть точной. Кинотеатр. Рестораны. Парк с фонтанами. У них даже своя станция метро соединяет разные части кампуса, представляешь? Метро, Реми! В лесу!

Она говорила так, будто не могла поверить сама. И я тоже не могла. Я видела только свою комнату, коридоры и столовую. Остальной мир академии оставался за горизонтом - недосягаемый, чужой, не для меня.

- Я найду магазин электроники, - сказала мама, сверяясь с картой. - Куплю тебе новый телефон. Самый простой. Денег у меня... - она запнулась на секунду, - ну, найду. Лишь бы ты была на связи.

- Мам, не надо. Я сама...

- Реми. - Она посмотрела на меня тем самым взглядом, который не терпел споров. - Ты сейчас ешь. Я иду в магазин. Через час вернусь. Идет?

Я открыла рот, чтобы возразить, но она уже наклонилась, чмокнула меня в лоб и подхватила свою сумку.

- Марши, - строго сказала она собаке. - Присматривай.

Марши гавкнула - коротко, по-военному, и положила голову мне на ноги, демонстрируя, что к своим обязанностям относится серьёзно.

Дверь закрылась.

Я осталась одна в комнате с горой еды, собакой-охранником и чувством, что вот-вот разревусь, но уже не от боли - от чего-то другого. Тёплого. Слишком большого, чтобы поместиться в груди. Булочка с корицей рассыпалась во рту тёплой сладостью, и я не заметила, как проглотила половину. Потом принялась за йогурт. Потом за яблоко - хрустело так громко, что Марши подняла голову и уставилась на меня с укором: ты ешь, а мне?

- Потом, - сказала я с набитым ртом. - Мама тебе тоже купила. Потерпи.

Марши фыркнула и снова уткнулась носом в мои колени. Но не надолго.

Я заметила это не сразу - сначала просто наслаждалась тем, что желудок перестал сводить пустотой. Но Марши вдруг встала, подошла к двери, поскребла когтями. Посмотрела на меня. Снова поскребла.

- Марш, иди сюда.

Она не пошла. Только наклонила голову, прижала уши и посмотрела тем особенным взглядом, который я знала с первого дня, как принесла её домой восьминедельным щенком.

Мне надо.

Я отложила огрызок яблока, прислушалась к себе. Она не нервничала - не скулила, не металась. Просто стояла у двери и смотрела требовательно и терпеливо одновременно.

- Ах ты, - сказала я, начиная понимать. - Тебе на улицу, да?

Марши коротко гавкнула. Один раз. Подтверждающе.

- Господи, - выдохнула я, оглядывая комнату. Надо одеться. Во что? Пижама не вариант, а всё остальное...

Я подошла к шкафу, открыла. Форма. Форма. Ещё форма. И джинсы - одни, те самые, в которых я приехала. И футболка. И толстовка, серая, с капюшоном, которая висела здесь с первого дня, потому что я никак не могла заставить себя её надеть. Толстовка Ардена. Та самая, которой он укрыл меня у озера. Которая до сих пор пахла его парфюмом - дымом и кожей.

Я замерла, глядя на неё.
Нет. Ни за что.

Я натянула джинсы - ткань больно натянулась на синяках, но я стиснула зубы. Футболка. Сверху - моя собственная кофта, тонкая, почти летняя, но в комнате было тепло. На улице? Плевать. Лишь бы не его вещи. Поводок висел на крючке у двери - откуда он там взялся? Я не приносила. Мама? Наверное, мама. Она всегда думала о таких мелочах.

- Идём, - сказала я Марши, щёлкая карабином. - Но быстро. Только по нужде и обратно.

Марши рванула к двери, едва не выдернув мне руку из плеча. Австралийские овчарки не умеют ждать. Они умеют только делать - быстро, резко, с полной отдачей. Как я когда-то.

Коридор был пуст. Лестница - пуста. Улица - серая, влажная, пахнущая озером и хвоей. Я выдохнула, только когда мы оказались на тропинке. Марши потянула вперёд, к знакомому повороту, туда, где я бегала по утрам, пока всё не рухнуло. Озеро блестело в сумерках - тяжёлое, тёмное, как расплавленный свинец. Никого. Тишина.

- Давай, - сказала я, отпуская поводок. Марши не убежит - она слишком привязана, чтобы уйти дальше чем на десять метров.

Собака деловито обнюхала кусты, сделала свои дела, потом замерла. Посмотрела на озеро. Перевела взгляд на лес за ним. И вдруг села. Просто села на траву и уставилась в темноту, будто что-то там видела.

- Марши? - позвала я тихо. - Пошли назад.

Она не двинулась.

- Марш, ну чего ты?

Я подошла ближе, проследила за её взглядом. Ничего. Только деревья и сгущающиеся сумерки.

И тут я услышала шаги.
Сзади. Тяжёлые. Медленные.

Кровь застыла в жилах. Я знала эту походку. Я уже слышала её сегодня - у двери моей комнаты.

- Не оборачивайся, - сказал Арден мне в спину. Голос звучал спокойно, даже лениво. - Я знаю, что ты меня слышишь.

Марши не зарычала.

Моя собака, которая лаяла на любого незнакомца, которая чуяла опасность за километр, просто сидела на траве и смотрела в лес. Как будто его здесь не существовало.

Как будто он уже не был угрозой.
А это было страшнее всего.
Я не обернулась.

Стояла спиной к нему, вцепившись пальцами в пустой поводок, и смотрела, как Марши сидит на траве, уставившись в лес. Всё тело застыло - ни один мускул не дрогнул, даже когда ветер бросил мне в лицо прядь волос, и они защекотали щёку.

- Не оборачивайся, - повторил он с усмешкой. - Умная девочка.

Я молчала. Сжимала зубы так, что захрустело в челюсти.

- А ты, - его голос изменился - стал ниже, мягче, с той опасной лаской, от которой у меня по позвоночнику пробежал холодок. - Ты кто такая?

Марши вдруг насторожилась. Подняла голову, повела ушами. Хвост, который секунду назад был опущен, медленно поднялся и начал вилять - сначала неуверенно, потом быстрее.

- Марши, - сказала я предупреждающе. - Ко мне.

Собака не послушалась. Она смотрела туда, где стоял Арден, и в её позе появилось что-то новое - любопытство. Осторожное, настороженное, но любопытство.

- Марши, - позвал он вдруг. Просто имя. Без угрозы, без приказа. Будто звал старого друга.

И Марши - моя Марши, которая лаяла на почтальона, на соседского кота, на пылесос и на громкие звуки из телевизора, - вскочила. Рванула с места так, что трава взметнулась, и побежала к нему.

Я развернулась.

В тот же миг, не думая, не соображая, чисто на рефлексе - развернулась, делая шаг вперёд, готовая броситься следом. Арден стоял в трёх метрах от меня. В тёмной толстовке, руки в карманах, волосы влажные - будто только из душа. И Марши прыгала вокруг него, виляла хвостом, тыкалась носом в его колени, подставляла голову под руку.

А он её гладил.

Осторожно, умело - за ухом, по загривку, именно так, как она любила. Марши зажмурилась от удовольствия, язык вывалился набок, и она едва не падала от счастья.

- Ты... - выдохнула я. - Что ты с ней сделал?

- Ничего. - Арден поднял на меня глаза - тёмные, насмешливые, с той искрой безумия, которую я научилась узнавать. - Животные любят меня. Они чуют своё.

- Отпусти её.

- Она сама пришла. - Он пожал плечами и продолжил гладить Марши, не отводя от меня взгляда. - Я не держу.

- Марши! - рявкнула я так, как никогда в жизни не рявкала на неё. - Ко мне. Сейчас.

Собака замерла. Посмотрела на меня. Потом на Ардена. Потом снова на меня. Хвост вильнул пару раз неуверенно, как будто она не понимала, почему я так злюсь, когда этот человек такой приятный и так хорошо её гладит.

- Иди, - тихо сказал Арден и слегка подтолкнул её в мою сторону.

Марши трусцой добежала до меня, села у ног, но уши остались настороженными - повёрнутыми к нему. Предательница. Я схватила поводок, защёлкнула карабин и только тогда позволила себе выдохнуть.

- Ты доволен? - спросила я, глядя ему прямо в глаза. - Пришёл погладить мою собаку?

- Нет. - Арден сделал шаг вперёд. Ещё один. Остановился в метре от меня, слишком близко. - Я пришёл поговорить с тобой.

- Нам не о чем говорить.

- Ошибаешься. - Он наклонил голову, рассматривая меня. Смотрел на синяк под глазом, на ссадину на скуле, на то, как я дрожу - от холода или от него, неважно. - Ты выглядишь паршиво.

- Спасибо, комплимент от тебя - это что-то новенькое.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

- Реми. - Арден шагнул ещё ближе. Я попятилась. Марши зарычала - наконец-то, наконец-то! - но Арден даже не посмотрел на неё. Только на меня. - Я даю тебе последний шанс.

- В каком смысле - последний?

- Соглашайся. - Его голос стал тише, почти шёпотом. - Делай то, что я скажу. Слушайся меня. И тогда никто тебя больше не тронет.

Я замерла.

- Никто, - повторил он. - Ни те парни, ни девчонки. Никто. Я дам слово, и они его примут. Ты будешь в безопасности.

- В обмен на что? - Голос прозвучал хрипло.

Арден посмотрел на меня долгим взглядом. Потом протянул руку и медленно, демонстративно, убрал прядь волос с моего лица - ту, что щекотала щёку. Пальцы задержались на скуле, почти не касаясь.

- На всё, - сказал он. - Ты будешь делать то, что я захочу. Когда я захочу. Где я захочу.

- То есть стать твоей игрушкой.

- Моей вещью, - поправил он спокойно. - Разница есть.

Марши зарычала громче. Я чувствовала её напряжение через поводок - она готова была броситься, но ждала моего сигнала.

- А если нет? - спросила я, глядя ему в глаза. - Если я откажусь?

Арден убрал руку. Отошёл на шаг. Достал пачку сигарет, закурил - неторопливо, будто у нас была вечность.

- Если откажешься, - выдохнул дым в сторону, чтобы не в меня, - будет хуже.

- Это угроза?

- Это факт. - Он посмотрел на меня поверх сигареты. - Ты сама видела, что они делают. А они ещё не разогнались, Реми. Это были цветочки. Если я не прикрою тебя - тебя сожрут. С костями. Без сожаления.

Он наклонился, потрепал Марши по голове - она оскалилась, но не укусила. Только прижалась к моим ногам сильнее.

- Ты не знаешь этих людей, - сказал он уже почти ласково. - А я знаю. И я единственный, кто может тебя защитить.

Я смотрела на него. На этого мальчика - нет, чудовище - который стоял передо мной в сумерках, курил, гладил мою собаку и предлагал мне сделку с дьяволом.

И впервые за несколько дней я почувствовала не страх. А злость. Настоящую, глубокую, выжигающую всё внутри.

- Слушай меня, Арден Риверс, - сказала я, и голос не дрогнул. - Я не знаю, кто дал тебе право думать, что ты можешь решать за других. Не знаю, кто внушил тебе, что люди - это вещи, которые можно покупать и продавать. Но ты ошибаешься.

Марши прижалась к моей ноге, зарычала низко, поддерживая.

- Я не соглашусь. Ни за что. Никогда. - Я шагнула вперёд, и он, удивлённо, сделал полшага назад. - Ты можешь угрожать. Можешь натравить на меня всех своих богатеньких дружков. Можешь сам меня ударить - ты уже делал это, помнишь? - но я не сломаюсь.

Арден молчал. Смотрел на меня с выражением, которого я не могла прочитать. Сигарета догорала между пальцев.

- Так что иди ты к черту, - сказала я чётко, по слогам. - Со всеми своими шансами, угрозами и собачьими ласками. Иди. К. Чёрту.

Я дёрнула поводок, развернулась и пошла к общежитию. Быстро, почти бегом. Марши бежала рядом, не оглядываясь. Спина горела - я чувствовала его взгляд. Знала, что он смотрит. Знала, что он не побежит следом. Не сейчас.

- Реми, - окликнул он, когда я прошла уже метров десять.

Я не остановилась.

- Ты ещё придёшь, - сказал он негромко, но в тишине вечера каждое слово падало как камень. - Когда поймёшь, что я прав. Тогда придёшь. И я, может быть, буду ждать.

Я сжала поводок так, что костяшки побелели. Марши заскулила - тонко, тревожно. Я наклонилась, погладила её по голове, не сбавляя шага.

- Не дождётся, - прошептала я ей в ухо. - Никогда.

Но в груди пульсировала холодная, липкая тревога. Потому что где-то глубоко, там, куда я боялась заглядывать, шевелился червячок сомнения.

А что, если он прав? Что, если я действительно не выживу без него?

Я заставила себя думать о маме. О тёплой булочке с корицей. О новом телефоне, который она сейчас купит.

О доме.

Но дом был далеко. А Арден стоял за спиной и, наверное, улыбался. И Марши, моя преданная Марши, один раз оглянулась. Я дёрнула поводок, и она больше не оборачивалась.

Мы влетели в комнату, как пуля - я, Марши, сбитое дыхание и колотящееся где-то в горле сердце. Дверь захлопнулась за спиной, щёлкнул замок, и я прислонилась к косяку лбом, пытаясь унять дрожь.

Марши сразу же уткнулась носом в дверь - принюхивалась, проверяла, не последовал ли за нами тот, от кого мы сбежали. Хвост опущен, уши прижаты. Она тоже нервничала, хотя минуту назад виляла перед ним как дурочка.

- Предательница, - сказала я беззлобно, сползая по двери на пол. - Ты хоть знаешь, кто он такой?

Марши подошла, лизнула меня в щёку и устроилась рядом, положив голову мне на колени. Простила. Я погладила её по теплой голове и закрыла глаза.

В коридоре послышались шаги.

Я вскинулась, готовая снова превратиться в сжатую пружину, но шаги были лёгкими, быстрыми, женскими. И следом - знакомое покашливание, которым мама всегда давала о себе знать, чтобы не напугать.

- Реми? Я вернулась.

Марши рванула к двери раньше, чем я успела встать. Я отползла, поднялась на дрожащих ногах, отперла. Мама стояла на пороге с пакетом в одной руке и маленькой коробкой в другой. Усталая, раскрасневшаяся после долгой прогулки, но довольная - той особенной маминой улыбкой, которая появлялась, когда ей удавалось сделать что-то нужное.

- Смотри, что я нашла, - сказала она, входя и поднимая коробку повыше. - Самый простой, но зато новый. С сим-картой. Я уже проверила, ловит здесь сигнал, представляешь?

Я смотрела на коробку. Обычный недорогой телефон, в сером пластиковом корпусе, без наворотов - только звонить и писать. Самый дешёвый в магазине, я была в этом уверена. И самый дорогой для маминого кошелька.

- Сколько? - спросила я хрипло.

- Не важно.

- Мам, сколько?

Она вздохнула, проходя к кровати и выкладывая из пакета ещё какие-то мелочи - зарядку, наушники, силиконовый чехол с котиками.

- Магазин делал скидку, - сказала она, не глядя на меня. - У них там акция была. Первый телефон для студента - тридцать процентов.

- Мама.

- Реми. - Она повернулась, взяла меня за плечи, заглянула в глаза. В её зелёных глазах стояли слёзы, которые она отказывалась ронять. - Ты мне нужна на связи. Я не переживу ещё один день тишины. Ты поняла?

Я кивнула. Горло сжалось так, что нельзя было выдавить ни звука. Мама достала телефон из коробки, вставила сим-карту, нажала кнопку включения. Экран засветился голубоватым светом, и она протянула мне аппарат:

- Давай, проверь. Я свой номер уже сохранила. Набрала в контактах как «Мама».

Я взяла телефон. Экран был чистым, незнакомым - ни одного моего приложения, ни одной фотографии, ни одного сообщения. И только одна запись в контактах. Мама присела рядом, обняла меня за плечи. Марши тут же запрыгнула на кровать, устроилась у нас в ногах и громко вздохнула - так собаки выдыхают, когда наконец чувствуют, что все свои рядом и опасность миновала.

- Спасибо, - прошептала я. - Мам, спасибо тебе.

- Глупости, - ответила она, целуя меня в висок. - Ты моя дочь. Это даже не обсуждается.

Мы сидели так - я, мама и Марши - и смотрели, как за окном потемнело окончательно. Где-то вдалеке залаяла собака. Где-то за стеной заиграла музыка. А я сжимала в руке новый, пахнущий пластиком телефон и впервые за долгое время чувствовала, что не совсем одна.

Мама была здесь. Марши была здесь.
Этого пока хватало.
Мама первой нашла пульт.

- У тебя тут даже телевизор в стене, - сказала она, щёлкая кнопками. - Как в отеле. Я такой только в кино видела.

Экран загорелся. Какое-то меню, десятки каналов, какие-то иконки с фильмами - целое море того, на что у нас дома никогда не было времени. Или денег. Или просто сил.

- Давай что-нибудь лёгкое, - сказала я, забираясь на диван с ногами. - Глупое. Чтобы не думать.

Мама кивнула, нашла какую-то романтическую комедию - с яркой афишей, где парень и девушка падали в бассейн, и нажала «воспроизведение». Потом сходила на кухню, принесла остатки печенья, две бутылки воды - себе и мне. Марши уже запрыгнула на диван, устроилась посередине и ждала, когда же начнётся самое интересное.

- Она у тебя фильмы смотрит? - улыбнулась мама, садясь рядом.

- Все подряд. Особенно если там есть лошади или другие собаки. - Я погладила Марши по спине. - Не знаю, видит ли она разницу между экраном и реальностью, но в восторге всегда одинаково.

Мама выключила верхний свет, оставив только бра над диваном - мягкое, тёплое свечение. Я прижалась к ней плечом, Марши положила голову мне на колени, и мы уставились в экран, где героиня уже споткнулась и упала в объятия главного героя под смех за кадром. Фильм был дурацким. Предсказуемым, сладким до приторности, с идеальными людьми в идеальном мире, где все проблемы решались за сорок минут. Именно то, что нужно.

Я почти расслабилась. Почти забыла.
Но мама помнила.

Я чувствовала её взгляды. Она смотрела не на экран - на меня. И каждый раз, когда я поворачивала голову, делала вид, что увлеклась сюжетом. Но я видела боковым зрением, как её глаза скользят по моему лицу, по ссадине на скуле, по припухлости под глазом, которую не мог скрыть даже мягкий полумрак. Потом она посмотрела на мою руку - ту, что лежала на Марши, - и я заметила, как дрогнули её пальцы на колене. Синяки на костяшках были яркими даже в этом свете. Я быстро убрала руку под колени, но она уже всё видела.

А потом - шея.

Я забыла про высокий воротник пижамы. Он сполз, когда я откинулась на спинку дивана, и укус Ардена открылся полностью - тёмное, фиолетовое пятно с чёткими следами зубов. Место, где он впился в меня, метил, оставлял свою мерзкую подпись.

Мама смотрела на него пять секунд. Десять. Я чувствовала её взгляд, тяжёлый, как камень.

Я замерла, ожидая вопроса.

Но она отвела глаза. Взяла печенье, откусила маленький кусочек, сделала вид, что ей интересно, увидят ли герои друг друга под дождём. Я выдохнула. И благодарность обожгло горло острее, чем перекись на открытой ране.

Она не спросила. Не стала давить. Не потребовала объяснений, хотя имела на них полное право. Она просто сидела рядом, смотрела дурацкий фильм и держала меня за плечо, сжимая чуть сильнее, чем обычно.

Спасибо, - мысленно прошептала я. - Спасибо тебе за то, что не лезешь туда, куда мне страшно пускать.

На экране герои наконец поцеловались под дождём - мокрые, счастливые, нереальные. Марши зевнула и перевернулась на спину, требуя почесать живот. Я послушалась. Мама засмеялась - тихо, будто боясь нарушить что-то хрупкое.

Фильм закончился. Пошёл следующий - такой же глупый, но мы оставили его фоном.

Я не заметила, как время пролетело. Часы на тумбочке показывали уже почти девять, когда мама вдруг выпрямилась, потянулась и посмотрела на свой старый телефон.

- Мне пора, - сказала она тихо.

И мир внутри меня сжался.

- Сейчас?

- Автобус через сорок минут. А потом поезд. Мне ещё дойти до станции.

- Я провожу.

- Не нужно. - Мама встала, отряхнула джинсы. - Темно уже. И холодно. Ты и так...

Она не договорила. Потому что и так было понятно.

Я поднялась следом. Марши спрыгнула с дивана, насторожилась - учуяла прощание раньше, чем оно случилось.

Мама подошла к двери, где висело её пальто - то новое, тёмно-синее, которое она купила неизвестно на какие деньги. Надела его медленно, застегнула каждую пуговицу, будто оттягивала момент.

- Ты будешь звонить, - сказала она не вопросом. - Каждый день. Даже если нет новостей. Даже если всё плохо. Ты будешь звонить и писать, поняла?

- Поняла.

- И если что-то случится - ты сразу мне звонишь. Я приеду. Через день, через ночь, как угодно. Я приеду, Реми.

- Знаю, мам.

Она подошла ко мне, взяла за плечи, заглянула в глаза. В её глазах блестели слёзы, но она не давала им упасть - стискивала зубы, сжимала мои плечи, дышала глубоко, как учила меня когда-то, когда я боялась выступать на сцене.

- Я горжусь тобой, - сказала она. - Ты слышишь? Я всегда тобой гордилась. И сейчас - особенно.

Я не выдержала. Бросилась ей на шею, уткнулась лицом в её пахнущее домом пальто, и слёзы потекли сами - горячие, противные, невозможные.

- Не уезжай, - прошептала я в пуговицу. - Ещё чуть-чуть.

- Не могу, дочка. Работа. Марши одной нельзя. - Мама гладила меня по голове, не отстраняясь. - Но я вернусь. Как только смогу - вернусь. Обещаю.

Марши заскулила у наших ног. Тоскливо, протяжно. Она знала. Она всегда знала. Мама отстранилась первой. Вытерла мне щёки ладонями, поцеловала в лоб, потом в обе щеки, потом снова в лоб - как в детстве перед садиком.

- Телефон заряди, - сказала она уже у двери. - Зарядку я в розетку воткнула. Не забывай.

- Не забуду.

- И ешь. Я тебе холодильник заполнила, там ещё продукты в сумке остались. Не экономь.

- Мам, я всё съем.

Она посмотрела на меня долгим взглядом - тем самым, который запоминается на всю жизнь. Когда мама смотрит так, будто пытается запечатлеть каждую чёрточку на случай, если это последняя встреча.

- Я люблю тебя, - сказала она.

- Я тебя тоже, - ответила я.

И повисла та самая тишина, которая всегда наступает перед самым главным прощанием. Когда слова уже сказаны, а руки ещё не разжались. Когда воздух становится густым, как сироп, и каждое мгновение тянется вечность.

Мама сделала шаг назад первой. Я отпустила её пальцы - последними, потому что они сжимали мои сильнее всего.

- Пойдём, - сказала она тихо, глядя не на меня, а на Марши. - Девочка моя, домой пора.

Марши сидела у моих ног и смотрела снизу вверх - сначала на меня, потом на маму. Хвост не вилял. Она всё понимала, эта умная австралийская овчарка. Понимала, что сейчас случится что-то неправильное. Что её мир снова разделится надвое.

- Я провожу вас до выхода, - сказала я, хватая с вешалки первую попавшуюся куртку - не свою, казённую, форменную, но какая разница.

- Не нужно, Реми.

- Мне нужно.

Я не смотрела на маму, когда это говорила. Потому что если бы посмотрела - разревелась бы. А я и так уже надышалась слезами за сегодня.

Мы вышли в коридор. Три пары шагов - мои, мамины, цокот когтей Марши по натёртому паркету. Коридор тянулся бесконечно, и каждый шаг отдавался в груди глухим ударом.

Лифт. Первый этаж. Двери открылись, выпуская нас в прохладу мраморного холла.

На ресепшене сидела всё та же женщина - с идеальной укладкой и безразличным лицом. Она подняла глаза, когда мы прошли мимо, но ничего не сказала. Только скользнула взглядом по моей куртке, по маминому пальто, по Марши на поводке. И снова уткнулась в монитор.

Мы вышли на крыльцо.

Ночь ударила в лицо свежестью и сыростью. Небо было чистым - ни одного облака, только россыпь звёзд, которых в городе не видно. И луна. Огромная, жёлтая, висящая прямо над лесом.

- Красиво здесь, - тихо сказала мама, глядя вверх. - Несмотря ни на что.

- Да, - ответила я, хотя не замечала красоты уже несколько дней.

Тропинка к главным воротам уходила в темноту, подсвеченная редкими фонарями. Мама остановилась, повернулась ко мне. Марши села между нами, переводя взгляд с одной на другую.

- Дальше не провожай, - сказала мама. - Холодно. И мне будет легче, если ты не будешь стоять и смотреть, как я ухожу.

- Мам...

- Так надо, Реми. - Она улыбнулась - той улыбкой, которая держится на последних крошках сил. - Марши, ко мне.

Собака не двинулась.

- Марши, - повторила мама строже.

Тогда Марши посмотрела на меня. В её карих глазах был целый вопрос: Ты разрешишь? Ты меня отпускаешь?

Я опустилась на корточки, обхватила её пушистую морду ладонями, прижалась лбом к её лбу. Шерсть пахла домом и шампунем и тем осенним лесом, по которому мы гуляли час назад.

- Слушайся маму, - прошептала я. - Я скоро приеду. Или ты вернёшься. Мы ещё будем вместе, слышишь? Только потерпи немного.

Марши лизнула меня в нос. Длинным, тёплым, влажным языком - так, как умела только она. Прощаясь. Обещая.

- Иди, - сказала я и встала.

Марши нехотя подошла к маме, села у её ног, но продолжала смотреть на меня. Хвост опустился, уши прижались. Самое жалкое выражение, на которое способна австралийская овчарка - а они в этом мастера.

- Я позвоню, как только доберусь, - сказала мама. - Ты береги себя. Пожалуйста. Ради меня.

- Хорошо.

- Я серьёзно, Реми. Если с тобой что-то случится - я не переживу.

- Ничего не случится. - Я сказала это твёрже, чем чувствовала. - Я справлюсь.

Мама кивнула. Сделала шаг назад. Ещё один.

Марши пошла за ней, но на полпути остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом - будто запоминала.

- Иди, - сказала я, и голос дрогнул.

Мама наклонилась, взяла Марши на руки - та была слишком большой, чтобы её носить, но мама справилась. Прижала к груди, уткнулась носом в её белую шерсть и пошла быстрее. Почти побежала.

Я стояла на крыльце, вцепившись в перила, и смотрела, как они удаляются. Как мамина тёмная фигура тает в сумерках. Как белое пятно Марши становится меньше, меньше, превращается в точку.

Они прошли через главные ворота. Остановились на секунду - мама помахала рукой, даже не оборачиваясь. Просто подняла руку вверх, прощаясь.

Я не могла пошевелиться.
Ворота закрылись. Их больше не было видно.
И я осталась одна.

Воздух стал холодным. Руки замёрзли. Щёки горели от слёз, которые я не заметила, пока они не упали на куртку. Я стояла и смотрела на пустую дорогу, на фонари, на лес - на всё, что осталось.

Где-то за лесом мама шла к автобусу. Где-то за лесом Марши сидела у её ног и ждала, когда её вернут ко мне.

А я стояла на крыльце чужой академии, в чужой куртке, в чужом мире, и сжимала в кармане новый телефон - единственную ниточку к дому.

- Всё будет хорошо, - прошептала я в пустоту.

Никто не ответил.

Я шла по коридору, всё ещё чувствуя на губах солёный привкус прощания. В одной руке сжимала телефон - единственную ниточку к маме и Марши. В другой - ключ-карту, которой ещё предстояло открыть дверь в пустую комнату.

Я не услышала их.

Не знаю, как - коридор был светлым, тихим, безопасным на вид. Но они появились из ниоткуда. Чьи-то руки схватили меня за плечи, за волосы, за воротник куртки. Я не успела вскрикнуть - ладонь залепила рот, жёсткая, пахнущая табаком и чем-то сладким.

- Тихо, шлюха, - выдохнули в ухо.

Меня дёрнули назад. Ключ-карта упала на пол - я успела услышать, как пластик звякнул о мрамор. Телефон выскользнул из разжавшихся пальцев и отлетел к стене. Короткий всхлип удар - и экран погас.

Дверь в пустую комнату открылась, и меня толкнули внутрь. Я упала на что-то твёрдое - старый матрас, грязный, пахнущий плесенью. Попыталась вскочить, но чьи-то колени придавили мои бёдра к полу.

- Включайте свет, - сказал кто-то лениво.

Щёлкнул выключатель. Глаза резануло жёлтой лампочкой без абажура - голой, висящей на проводе.

Я заморгала, пытаясь разглядеть лица. Их было пятеро. Трое парней, две девушки. Все в форме академии, все с дорогими телефонами в руках. Я не знала имён. Только одного - рыжего, того самого, который заставил меня кричать «я шлюха» на земле у озера.

- А вот и наша звёздочка, - сказал он, ухмыляясь. - Только что мамочку проводила? Умилительно.

- Отпустите меня, - голос прозвучал глухо - меня всё ещё держали за рот.

- Сначала повеселимся.

Он кивнул, и меня дёрнули за руки. Двое парней - один слева, второй справа - схватили меня за запястья и развели в стороны, прижимая к полу. Девушки встали по бокам с телефонами, нацелив камеры.

- Не надо, - прошептала я. - Пожалуйста.

Рыжий опустился передо мной на корточки. Посмотрел в глаза - холодно, скучающе. Будто я была не человеком, а куском мяса.

- Арден сказал, что ты его вещь, - сказал он. - Но он же не против, если мы немного... проверим качество?

Парни засмеялись.
Меня затошнило.

- Убери руки, - прорычала я, пытаясь вырваться. Но хватка была железной. Я дёргалась, извивалась, но пальцы на моих запястьях только сжимались сильнее.

Рыжий провёл пальцем по моей щеке - медленно, с отвратительной нежностью.

- Какая нежная, - сказал он. - Смотрите, девочки, вся в синяках. Кто ж тебя так?

Я плюнула ему в лицо.
Тишина. Секунда. Две.
А потом удар в живот.

Я согнулась пополам, выплёвывая воздух, которого не хватало. Рот открывался в беззвучном крике, но лёгкие горели, сжатые чьим-то кулаком. Слёзы брызнули сами - не от боли, от ужаса.

- Ах ты тварь, - спокойно сказал рыжий, вытирая лицо тыльной стороной ладони. - Ну, теперь без нежностей.

Он сорвал с меня куртку. Пуговицы разлетелись, звякнули о стену. Потом схватил за ворот футболки и дёрнул вниз - ткань треснула по шву, обнажая лифчик. Дешёвый, хлопковый, единственный, который я взяла из дома.

- Убери руки, - закричала я. - Убери, слышишь?!

Рыжий не слушал. Он смотрел на моё тело так, будто оценивал товар. Парни держали крепко - я чувствовала, как их пальцы впиваются в мои руки, оставляя новые синяки поверх старых.

- Ничего так, - сказал он, обводя взглядом мою грудь, живот, рёбра, усеянные гематомами. - У тебя, шлюха, оказывается, ахуенное тело.

Я захрипела, пытаясь выкрикнуть что-то - оскорбление, мольбу, всё сразу. Но из горла вырывалось только сипение. Он протянул руку и сжал мою грудь - сильно, грубо, сминая ткань лифчика. Пальцы впились так, что я закричала. В голос. Надрывно. Но он только улыбнулся.

- Идеально, - сказал он. - Я б такую шлюху трахнул. И не раз.

Девушки засмеялись сбоку. Я слышала, как щёлкают затворы камер. Белые вспышки резали глаза, вырывали из темноты куски моей наготы - плечо, живот, разорванную футболку.

- Снимите это, - крикнула одна из девушек. - Снимайте всё, пусть все видят, какая она есть.

- С удовольствием, - сказал рыжий.

Он потянулся к моим джинсам. Пальцы скользнули под пояс, расстегнули пуговицу. Я забилась, задергалась - так, что парням пришлось навалиться всем телом, чтобы удержать.

- Не надо, - выла я. - Не надо, пожалуйста, умоляю, не надо...

Молния. Я слышала, как она расходится - медленно, неумолимо. Джинсы сползли по ногам, стянутые грубыми рывками. Остались только трусики - маленькие, хлопковые, с вылинявшим рисунком, которые мама купила мне на прошлый день рождения.

Рыжий взялся за резинку.

- Посмотрим, что там, - сказал он.

Я зажмурилась.
Трусики сползли вниз.
И тогда я перестала кричать.

Не потому, что смирилась. Не потому, что стало легче. А потому, что внутри что-то щёлкнуло и сломалось. Я лежала голая на грязном матрасе, под вспышками камер, под гогот девушек, под тяжестью чужих рук, и смотрела в потолок.

Лампа без абажура. Жёлтый свет. Паутина в углу.

Я была не здесь. Я была где-то далеко - в том месте, куда уходят, когда тело больше не выдерживает быть телом. Когда стыд становится слишком большим, чтобы его чувствовать. Когда остаётся только пустота.

- Смотрите, какая смирная, - сказал рыжий, и в его голосе появилось разочарование. - Сломали игрушку.

Он провёл ладонью по моему животу - медленно, от груди до самого низа. Пальцы скользнули по коже, оставляя за собой липкий след. Я не дышала. Не двигалась. Смотрела в жёлтый круг лампы, и он расплывался, превращался в оранжевое пятно, в солнце, в ничто.

- Какая гладкая, - сказал он, и его рука легла на мой лобок. Пальцы шевельнулись, раздвинули, коснулись того, чего никто никогда не касался. Чужого. Грязного. Не моего.

Я почувствовала, как тело дёрнулось - само, без моего разрешения. Рефлекс. Животное в моём позвоночнике проснулось и забилось в агонии, но я уже была далеко. Я наблюдала сверху. Смотрела, как какая-то голая девочка лежит на грязном матрасе, а чужой мужчина трогает её там, куда её мама учила её не пускать никого.

- Не дышит даже, - усмехнулся второй парень, тот, что держал меня за левую руку. - Может, хватит?

- Не ссы, - ответил рыжий. - Она в порядке.

Он убрал руку, и я почувствовала, как воздух коснулся влажной кожи. Холод. Омерзение. Где-то далеко-далеко, за тысячу световых лет от этого матраса, та настоящая Реми сжалась в комок и закричала. Но здесь, в комнате, было тихо.

Рыжий расстегнул ширинку.

Я услышала звук молнии. Медленный, металлический, неумолимый. Потом шорох ткани. И когда я снова посмотрела - не могла не посмотреть, глаза сами открылись - он стоял надо мной, и в его руке было то, о чём я не хотела знать. Чужое. Отвратительное. Пульсирующее.

- Посмотри, шлюха, - сказал он мягко, почти ласково. - Видишь, что ты со мной делаешь?

Он сделал шаг ближе. Я замерла. Каждая клетка моего тела кричала «беги», но я лежала, прижатая к матрасу чужими руками, и не могла даже закрыть глаза.

Он взял себя в руку и медленно провёл по моей груди - от шеи до соска. Тепло. Влажность. Я почувствовала, как головка скользит по коже, оставляя блестящий след. Дёрнулась - и тут же чьи-то пальцы впились в мои бёдра, удерживая на месте.

- Не дёргайся, - приказал рыжий. - Я же не вставляю. Только играю.

Он ударил меня своим членом по груди. Раз. Второй. Третий. Каждый удар отдавался в рёбрах глухим шлепком. Потом он замер, прижался головкой к моему соску и сделал круговое движение.

- Идеальные сиськи, - сказал он, обращаясь к девушкам, которые снимали всё это на телефоны. - Вы видели? У неё соски твёрдые. Ей нравится.

- Нет, - прошептала я. - Нет, неправда.

- Правда, правда, - улыбнулся он и снова ударил меня по груди.

Потом его рука скользнула ниже. Пальцы раздвинули меня там, в самом низу, и я почувствовала, как чужой палец входит внутрь - сухой, грубый, чужой. Всего на секунду. На один короткий, бесконечный удар сердца.

- И там мокрая, - констатировал рыжий удовлетворённо. - Шлюха есть шлюха.

Он вытащил палец и вытер его о мой живот. Я смотрела на потолок. Лампа мигнула. Паутина в углу колыхалась от сквозняка.

- Всё сняли? - спросил он, поворачиваясь к девушкам.

- Всё, - ответила одна из них, та, что с длинными чёрными волосами. Она опустила телефон и улыбнулась - искренне, довольно. - Теперь весь кампус увидит, какая она.

- И Арден увидит, - добавила вторая, блондинка. - Пусть знает, какую шлюху защищал.

Рыжий убрал член обратно в штаны, застегнул молнию. Посмотрел на меня сверху вниз - на голую, неподвижную, с размазанным по груди и животу следом его возбуждения.

- Ладно, - сказал он. - Закончили.

- А может... - начал один из парней, тот, что держал мою правую руку. - Может, по очереди? Арден не узнает.

- Сказал - закончили. - Голос рыжего стал жёстче. - Смотри, вообще не двигается. С такой скучно.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один.

- Бросайте её.

Парни разжали руки. Мои запястья упали на матрас - я даже не почувствовала удара. Мои бёдра отпустили. Ноги сами собой сомкнулись, но я не давала им команду. Тело действовало само. Автоматически. Животно.

- Одеваться будешь сама, - бросила блондинка, пнув в мою сторону смятую футболку. Она упала мне на лицо. Я не убрала её. - И не вздумай жаловаться. Потому что если пожалуешься - мы выложим всё. И не только в академии. В интернет. Твоя мамочка увидит, какая у неё дочка-шлюха.

- И Арден увидит, - повторила черноволосая с улыбкой. - Он будет так зол. На тебя.

Они засмеялись. Все пятеро. Гулко, раскатисто, будто им правда было весело. Потом застучали шаги. Дверь открылась. Свет погас - кто-то выключил лампу. И в темноте осталась только я. Голая. Грязная. В чужой слюне, в чужой слизи, в чужом унижении.

И тишина.

Такая густая, что можно было резать ножом.

Я лежала на матрасе и не двигалась. Футболка закрывала лицо, и под ней было темно. Как в гробу. Как в том месте, куда я ушла, когда они начали трогать меня там.

Я не знала, сколько прошло времени. Минута? Час? Вечность?
Где-то далеко, за стеной, захохотали - снова они. Или кто-то другой. Не важно.

Медленно, очень медленно, я села. Стянула футболку с лица. Надела её - наизнанку, наоборот, не разбирая, где верх, где низ. Потом джинсы. Джинсы не застёгивались - пуговица сломалась. Я придержала их рукой.

Толстовку - чужую, вонючую - накинула поверх. Босиком, на негнущихся ногах, я пошла к выходу. В коридоре было пусто. Светло. Безопасно на вид. Я шла, и каждый шаг отдавался в промежности тупой болью - там, где его палец был внутри меня. Всего секунду. Но я чувствовала его до сих пор.

Я дошла до своей комнаты. Дверь была открыта. Ключ-карты у меня не было. Телефона - тоже.

Я вошла, закрыла дверь, прислонилась к стене. И тогда что-то внутри меня разжалось.

Я упала на колени и меня вырвало. Прямо на пол. Желчью, пустотой, тем немногим, что было в желудке. Меня трясло. Мелко, нервно, неконтролируемо. Я сидела в луже собственной рвоты и плакала - без звука, без слёз, одними сухими всхлипами. Тело помнило. Тело помнило каждое прикосновение. Каждый палец. Каждый удар членом по груди. Каждую вспышку камеры. Тело помнило то, что разум отказывался принимать. И где-то в другой комнате, в телефонах этих девушек, жило видео. Моё унижение. Моя нагота. Моя боль - которую они назвали удовольствием.

Я поднялась с колен.

Ноги не слушались - подкашивались, скользили в лужице, которую я сама создала. Я шагнула и чуть не упала, вцепилась в стену, оставляя на белой краске грязные отпечатки пальцев. В ванную. Нужно дойти до ванной.

Коридор показался бесконечным. Каждый шаг - через силу. Руками я шарила по стене, пока пальцы не нащупали дверной проём. Свет включать не стала - не хотела видеть себя в зеркале. Не сейчас.

Темнота обняла меня. Тёплая, надёжная, слепая.

Я нащупала край раковины, затем - ручку душа. Дёрнула. Вода зашумела - сначала ледяная, обжигающая, потом тёплая. Я стояла под струёй в одежде, потому что не могла заставить себя раздеться. Вода пропитала футболку, прилипла к телу. Джинсы намокли, потяжелели, повисли грузом.

- Снимай, - сказала я себе вслух. Голос прозвучал чужим - хриплым, мёртвым. - Снимай, Реми.

Футболка. Она не снималась - мокрая ткань прилипла к спине. Я рванула, и швы затрещали. Футболка осталась у меня в руках клочьями. Я бросила её на пол кафеля, туда, где уже натекла лужа.

Лифчик. Пальцы не слушались - застёжка заела, я дёргала, дёргала, пока когти не сломали тонкий пластик. Застёжка поддалась, и лифчик упал к ногам. Я не смотрела на себя. Не хотела видеть красные следы на груди - там, где его пальцы сжимали, где его член бил, оставляя невидимые синяки.

Джинсы. Мокрые, тяжёлые, они не слезали с бёдер. Я села на корточки прямо в душе, прямо под воду, и стягивала их по сантиметру - сначала одну штанину, потом вторую. Джинсы упали на пол с влажным шлепком.

Трусики.
Я замерла.

Они были последними. Тонкая хлопковая ткань - та самая, которую он сорвал. На резинке остались следы его пальцев. Я чувствовала их на коже до сих пор - там, где он касался. Где раздвигал. Где входил.

- Сними, - прошептала я. - Сними, сними, сними.

Я стянула их одним рывком, вместе с болью, которая стрельнула внизу живота. Комок ткани упал на кафель, и я отшвырнула его ногой - подальше, в угол, где не видно. Я стояла голая под душем. Вода текла по лицу, по груди, по животу, по ногам. Я взяла мочалку - жёсткую, почти абразивную - и начала тереть.

Шею. Плечи. Грудь - я тёрла грудь так сильно, что кожа покраснела, пошла пятнами. Там, где он трогал. Там, где он бил. Я тёрла, тёрла, пока не начало жечь, пока слёзы не смешались с водой.

Живот. Я тёрла живот - круг за кругом, стирая его слюну, его следы, его унижение. Мочалка скользила по рёбрам, по впадине пупка, по той дорожке внизу, которую он провёл пальцем.

Бёдра. Внутренняя сторона бёдер. Там, где его пальцы впивались, удерживая меня на месте.

А потом - там.
Между ног.

Я замерла с мочалкой в руке, глядя на струю воды. Дышала часто, поверхностно. Не могла.

Но должна.

Я опустила мочалку туда - и закричала. Не от боли - от омерзения. От того, что он был там. Его палец. Всего секунду. Но это место теперь было чужим - запачканным, осквернённым, не моим. Я тёрла. Круговыми движениями, жёстко, до красноты, до белого каления внизу живота. Вода смывала - что? Смывала ли она вообще что-то? Или это останется навсегда - под кожей, в клетках, где-то там, куда не достанет ни вода, ни время?

Я тёрла до тех пор, пока не стало невыносимо. Пока мочалка не начала царапать. Пока я не почувствовала, что если продолжу - содру кожу до мяса. Я бросила мочалку на пол. Села на кафель. Вода лилась сверху, заливая глаза, рот, нос. Я захлёбывалась - водой и слезами, которые не могла отличить.

- Зачем? - спросила я у пустоты. - Зачем они это сделали? Что я им сделала?

Никто не ответил.

Я сидела под душем, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад. Как в детстве, когда мне снились кошмары, и мама садилась рядом, гладила по голове и говорила: «Тише, тише, это всего лишь сон».

Но это был не сон.

Я открыла глаза - вода текла, пар клубился, на кафеле в углу лежала груда мокрой одежды, и среди неё - трусики с вылинявшим рисунком. Те самые, что мама купила на день рождения. Я протянула руку, взяла их - мокрые, холодные, противные - и прижала к лицу. И там, под струёй воды, задыхаясь от рыданий, я шептала в ткань:

- Мама. Мамочка. Забери меня домой. Пожалуйста. Пожалуйста.

Вода стала холодной. Я не заметила, когда закончилась горячая. Сидела в ледяной, пока губы не посинели и зубы не начали выбивать дробь. Потом выключила душ. Тишина ударила по ушам - гулкая, страшная. Я встала. Нашла полотенце на ощупь - не включая свет - и завернулась в него. Большое, пушистое, пахнущее кондиционером. Чистое. Стерильное. Такое, каким я себя не чувствовала.

Выйдя из ванной, я не стала включать свет. Прошла наощупь к кровати, упала на неё лицом в подушку. Марши не было рядом - некому было лизнуть в щёку и ткнуться носом под руку. Я лежала в темноте, голая под полотенцем, и чувствовала, как вода стекает с волос на шею. Капли ползли по коже - туда, где он трогал. Я вздрагивала от каждого прикосновения.

Телефон разбит. Мама далеко. Марши далеко. А видео уже летело по телефонам всего кампуса.

- Я умру здесь, - прошептала я в подушку. - Они меня убьют.

Но даже умереть было страшно. Потому что если я умру - видео останется. А мама его увидит. И мамино сердце не выдержит. Я закрыла глаза и провалилась в темноту - не в сон, в ничто. Туда, где нет ни прикосновений, ни криков, ни камер. Где нет меня.

Но даже там было неспокойно. Потому что я чувствовала его пальцы. Всё ещё. Всегда.

Первый день я не встала с кровати.

Не потому, что не могла - тело слушалось. Я могла встать, пойти, даже, наверное, улыбнуться, если бы очень постаралась. Но внутри меня было что-то сломанное. Как шестерёнка, которая соскочила с оси и теперь болтается впустую, не зацепляя ничего. Я лежала лицом к стене и смотрела на обои. Нежно-голубые, с едва заметным узором из лилий. Кто-то выбирал их с любовью, думал о том, как уютно будет в этой комнате. Может быть, девушка до меня. Может быть, сама академия наняла дизайнера. Не важно.

Важно было то, что я не могла повернуться.

Потому что если повернусь - увижу дверь. А если увижу дверь - вспомню, что нужно выйти. А если вспомню, что нужно выйти - меня вырвет. Снова. Как в ту ночь, когда я сидела на коленях в луже собственной рвоты и не могла остановиться. В животе урчало. Я не ела со вчерашнего дня - с того момента, как доела последнее мамино печенье на диване. Но есть не хотелось. Желудок сжимался в спазмах, требовал еды, но при одной мысли о том, чтобы встать и дойти до холодильника, меня начинало тошнить.

Первый день прошёл в полузабытьи.

Я то проваливалась в тяжёлый сон без сновидений, то просыпалась от того, что сердце колотилось где-то в горле, и я не понимала, где нахожусь. Потолок. Голубая люстра. Чужая комната. Чужая жизнь. В какой-то момент в дверь постучали. Я замерла, вжавшись в матрас, и не дышала. Сердце стучало так громко, что, наверное, было слышно в коридоре.

Стук повторился.

- Реми? - женский голос. Не мама. Не Ари. Кто-то незнакомый. - Ты пропустила две пары. С тобой всё в порядке?

Я молчала. Притворялась, что меня нет.

- Может, тебе нужна помощь? Вызвать врача?

Тишина.

- Ладно. Я зайду позже.

Шаги удалились. Я выдохнула - так, что лёгкие опустели полностью. И снова уставилась в стену. Голубые лилии. У лилий шесть лепестков. Я пересчитала их на одном цветке. Потом на втором. Потом на третьем. Потом сбилась и начала заново.

Так прошёл первый день.
Второй день был хуже.

Я проснулась от того, что тело болело. Не там, где его били - синяки уже начали желтеть, превращаться в некрасивые пятна. Болела душа. Физически, ощутимо - тяжестью в груди, комком в горле, пульсацией в висках. Я лежала и думала о том, что, может быть, если я пролежу здесь достаточно долго, то растворюсь. Стану частью матраса. Сотрусь в порошок и выветрюсь в форточку.

В форточку.

Я посмотрела на окно. Шторы были задёрнуты со второго дня - я не хотела видеть озеро, лес, дорожку, по которой он ходил. Но щель между портьерами осталась, и через неё пробивался луч солнца - наглый, жизнерадостный, неуместный.

Он упал на пол, высветил пылинки, танцующие в воздухе.

Когда-то я любила солнце.
Я отвернулась.

Из еды на второй день я съела половину банана. Того самого, из маминой сумки. Размяла его вилкой, потому что жевать было тяжело - челюсти сводило от напряжения. Ела маленькими кусочками, по чайной ложке, и каждый глоток давался с боем. Марши не было рядом. Но на втором банане, когда я откусила слишком большой кусок и подавилась, мне показалось, что я слышу её вой. Тот самый, которым она встречала меня с работы.

Или это ветер за окном.
Я не знала.

В дверь снова стучали. Несколько раз. Разные люди. Я перестала различать голоса. Может быть, преподаватели. Может быть, администрация. Может быть, те, кто хотел сделать новое видео - только теперь я буду не просто голая, а мёртвая.

Я не открывала.
На второй день я выплакала всё, что оставалось.

Слёзы пришли неожиданно - я лежала на боку, свернувшись калачиком, и вдруг поняла, что щека мокрая. Я не знала, когда начала плакать. Может быть, час назад. Может быть, три. Они текли сами - тихо, без всхлипов, без судорожных вздохов. Просто вода из глаз. Бесконечная, солёная, усталая.

Я вытирала их подушкой, но подушка промокла насквозь. Перевернула на другую сторону. Тоже промокла. Тогда я просто лежала и позволяла им течь. Я плакала о маме. О Марши. О себе - той девочке, которая приехала в эту академию с чемоданом и надеждой, что всё будет хорошо. Которая верила, что сможет разобраться, кто за неё заплатил. Которая не знала, что её будут называть шлюхой, бить ногами, раздевать догола и снимать на камеру. Я плакала о том, что никогда не смогу забыть его пальцы. О том, что буду чувствовать их всю жизнь. О том, что даже если когда-нибудь полюблю кого-то - нормального, доброго, не такого, как Арден, - внутри меня всегда будет эта грязь.

На второй день слёзы кончились.

Я лежала с сухими глазами и смотрела в потолок. В голове было пусто. Хорошо пусто. Без мыслей, без воспоминаний, без страха.

Пустота была безопасной.

Третий день.

Я перестала считать часы.

Спала я или бодрствовала - я не понимала. Временами открывала глаза и видела серый свет за шторой - значит, день. Потом снова закрывала - темнота. День? Ночь? Не важно. Холодильник опустел. Я съела всё, что принесла мама - не потому, что хотела есть, а потому, что это было единственным, что связывало меня с домом. Йогурты. Яблоки. Булочка с корицей - ту я растянула на три дня, отщипывая по крошке.

Последнюю крошку я съела сегодня утром. Или вечером. Я не знала.

На тумбочке лежал новый телефон. Разбитый. Я не помнила, как достала его из кармана куртки - наверное, в первый день, когда шарила по карманам в поисках чего-то, что напомнило бы, кто я. Экран был тёмным, в паутине трещин. Он не включался.

Мама ждала звонка.
Мама, наверное, сходила с ума.

Я смотрела на разбитый телефон и не могла пошевелиться. Не могла встать, выйти, найти способ связаться с ней. Потому что для этого нужно было открыть дверь. А если я открою дверь - они будут там. Они всегда там. За дверью. В коридоре. За каждым углом.

С телефонами. С камерами. С руками, которые трогают там, где не надо.

На третий день я впервые за долгое время захотела в туалет не просто так - по-настоящему, физиологически. Тело напоминало о себе тем, что игнорировать было нельзя.

Я села на кровати.

Голова закружилась - комната поплыла. Я не вставала три дня, и мышцы онемели, кровь застоялась. Нужно было идти.

Я опустила ноги на пол. Холодный паркет обжёг ступни.

Встала.

Ноги тряслись. Я взялась за спинку кровати, потом за стену. Сделала шаг. Второй. В ванной горел свет - я забыла его выключить в прошлый раз. Яркий, безжалостный. Я увидела себя в зеркале и не узнала. Худая. Бледная. Волосы спутаны в колтуны. Под глазами - чёрные круги, как у наркоманки. На шее - укус Ардена, уже заживающий, но всё ещё заметный. И синяки. Оранжево-жёлтые, зелёные, фиолетовые - всё тело было картой боли.

Я смотрела на себя и не чувствовала ничего. Ни стыда. Ни злости. Ни печали. Только пустоту. Я сделала свои дела, вернулась в комнату. На полпути к кровати ноги подкосились, и я упала на колени. Не больно. Всё было не больно.

Я доползла до кровати, забралась под одеяло. И снова уставилась в стену. Голубые лилии. Шесть лепестков. Восемь цветков в ряду. Четыре ряда. Я пересчитывала, пока не заснула.
Или не отключилась.
Я уже не знала разницы.

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась - не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская - можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛