Сломай меня первым

АРДЕН

Виски обжигал горло, но я почти не чувствовал вкуса.
Я стоял у окна в своей комнате, сжимая в пальцах стакан, и смотрел на женское общежитие. Третий этаж. Третье окно слева. Шторы задёрнуты - уже четвёртый день.

Она не выходила.

Я видел, как другие девушки идут на пары, возвращаются, смеются, курят у крыльца. Её не было ни среди них. Ни у озера. Ни в столовой. Нигде.

- Сдохла, что ли? - пробормотал я в пустоту, делая новый глоток.

Голос прозвучал равнодушно. Но внутри что-то скреблось - мелкое, противное, не дающее покоя. Я не хотел думать о ней. Не должен был. Она - шлюха, которая спала с моим отцом. Она заслужила всё, что с ней случилось. И даже больше. Так почему же я каждую ночь смотрел на её тёмное окно и не мог заснуть?

- Арден.

Я не обернулся. Знал, кто это. Эвен умел входить тихо - за много лет привык, что я не терплю, когда меня отвлекают без дела.

- Ты видел? - спросил он.

- Что?

- То, что разлетелось по кампусу сегодня утром.

Я повернулся. Эвен стоял в дверях, бледный, с телефоном в руке. Его лицо было напряжённым - таким я видел его только пару раз. Когда умерла его мать. И когда мы попали в аварию на трассе.

- Что там? - спросил я, но внутри уже всё похолодело.

Эвен протянул телефон. На экране было видео - чёрный квадрат, в центре которого горела кнопка «Play». Я взял телефон, нажал.

И увидел её.

Она лежала на грязном матрасе. Голая. Парни держали её за руки и за ноги. Рыжий - тот самый, Лекс, мой однокурсник - стоял над ней со спущенными штанами. Я видел, как его рука скользит по её груди. Как он трогает её между ног. Как достаёт член и бьёт им по её телу. Девушки снимали. Смеялись. Комментировали: «Смотрите, какая шлюха», «Ей нравится», «Арден будет в восторге».

Я смотрел на экран, и мир вокруг переставал существовать.

- Арден, - позвал Эвен.

Я не слышал. На видео она не кричала. Не плакала. Просто лежала, уставившись в потолок, и смотрела в никуда. Живая кукла. Сломанная. Пустая. И я знал, что это я сломал её.

- Арден! - Эвен вырвал телефон из моих рук.

Я посмотрел на него. В глазах пульсировала красная пелена.

- Кто это сделал? - спросил я. Голос звучал спокойно - слишком спокойно.

- Лекс. Дэн. Крис. И две девушки - Бренда и Тара. - Эвен говорил быстро, будто боялся, что я его перебью. - Это было три дня назад, сразу после того, как уехала её мать. Они затащили её в пустую комнату на первом этаже. Держали почти час.

- Почему я узнаю об этом только сейчас?

- Видео выложили сегодня утром. До этого хранили у себя. Думаю, ждали, когда она оправится, чтобы ударить больнее.

Я отвернулся к окну. Мои пальцы сжимали подоконник так, что костяшки побелели. Она лежала голая. Чужой член бил её по груди. Чужие пальцы трогали её там, куда я не позволял себе заходить, даже когда целовал её во сне.

- Только я имею право, - прошептал я.

- Что? - переспросил Эвен.

- Только я. - Я повернулся. - Только я могу делать с ней что хочу. Только я могу унижать её. Только я могу трогать её. Потому что она - моя.

Эвен смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Испуг? Отвращение? Понимание?

- Арден, она не вещь.

- Она моя вещь. - Я шагнул к двери. - И они посмели тронуть моё.

- Что ты собираешься делать?

- Учить их уважать чужую собственность.

Эвен вздохнул. Я думал, он попытается меня остановить. Вместо этого он открыл ящик своего стола, достал бейсбольную биту - короткую, тяжёлую, обмотанную изолентой - и кивнул.

- Я с тобой.

Мы вышли в коридор. Ночь встретила нас холодом и сыростью. Луна пряталась за тучами - даже светила не хотели смотреть на то, что должно было случиться.

- Они в задании возле ресторана, - сказал Эвен, когда мы шли через парк. - У них тусовка по пятницам.

- Тем лучше. Меньше бегать.

В здание мы вошли через чёрный ход. Я знал код - все знали, кто я такой. Двери открывались передо мной, лица отворачивались. Никто не хотел связываться с сыном директора.

Даже когда сын директора шёл убивать.

Лифт мы не стали ждать. Четыре пролёта - и мы на третьем этаже. Коридор гудел музыкой - где-то играли попсу, где-то смеялись. Из-за двери Лекса доносился тяжёлый бас.

Я постучал. Вежливо. Три удара.

Дверь открыл Дэн - высокий, тощий, с вечно испуганными глазами. Увидел меня - и побледнел.

- Арден? Мы не ждали...

Я вошёл, не дожидаясь приглашения. Эвен за мной. Комната была завалена одеждой и пустыми банками. В углу на кровати сидел Крис, в руках - джойстик от приставки. На диване развалился Лекс - рыжий, самодовольный, с банкой пива в руке.

Увидел меня - и ухмыльнулся.

- О, сам пожаловал. Хочешь отснять продолжение? У нас есть ещё пара идей.

Я не ответил. Подошёл к нему медленно, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. Он не двигался. Думал, что я улыбнусь, похлопаю по плечу, скажу «хорошая работа».

Я схватил его за горло.

- Ты тронул моё.

Лекс захрипел, роняя банку. Пиво разлилось по дивану, но никто не смотрел. Все смотрели на меня.

- Арден, - начал Дэн, делая шаг назад. - Мы не знали...

- Заткнись. - Эвен преградил ему путь, поигрывая битой. - Сядь и не рыпайся.

Дэн сел. Крис отложил джойстик, поднял руки.

- Я только держал, - быстро сказал он. - Я ничего не делал. Честно. Только держал.

Я отпустил горло Лекса. Тот закашлялся, схватился за шею, но ухмылка не сползала с его лица.

- А что такого? - прохрипел он. - Ты сам сказал, что она шлюха. Мы просто воспользовались. Какая разница, кто её трахает?

- Ты её не трахал, - сказал я тихо. - Ты трогал её. Грязными руками. Своим грязным членом бил по её телу. Ты прикасался к тому, что принадлежит мне.

Лекс усмехнулся.

- О, так теперь она твоя? А я думал, она - общая. Все в кампусе уже посмотрели видео, кстати. Отличный контент. Твоя девственница - звезда порно.

Я ударил первым.

Кулак вошёл в его лицо - прямо в переносицу. Хруст кости был таким громким, что я услышал его даже сквозь гул в ушах. Кровь брызнула - на меня, на диван, на стену. Лекс откинулся назад, но я схватил его за волосы и притянул обратно.

- Открой рот, - сказал я.

Он не успел. Я ударил снова - в челюсть. Потом в глаз. Потом в нос - в ту же переносицу, в ту же хрупкую кость, которая теперь хрустела под моими костяшками как сухая ветка.

Лекс заорал. Но я не остановился.

Из-за спины донеслись звуки ударов - Эвен работал битой. Дэн и Крис визжали как поросята, но мне было плевать. Я видел только рыжего.

- Ты трогал её там, - сказал я, нанося удар за ударом. - Ты трогал её грудь. Ты трогал её киску. Ты достал свой грязный член и бил им по ней.

- Арден, хватит! - закричал Лекс, закрывая лицо руками. Кровь текла сквозь пальцы, заливала глаза, рот, уши. - Хватит!

- Ты снимал её голой. Ты выложил это на всю академию. - Я схватил его за руку, оторвал от лица, нашёл взглядом его заплывший глаз. - Ты знаешь, что теперь будет?

- Что? - прошептал Лекс.

Я ударил его. В скулу. В висок. В челюсть, которую уже сломал минуту назад.

- Теперь каждый будет знать, что нельзя трогать то, что принадлежит Ардену Риверсу.

Лекс сполз на пол. Я навис над ним, тяжело дыша. Кровь капала с моих пальцев на его лицо - красное, опухшее, неузнаваемое.

- Ты выложишь опровержение, - сказал я. - Скажешь, что видео постановочное. Что ты заплатил ей, а она согласилась. Что она не жертва. Ясно?

- Я... я не могу... - прохрипел Лекс.

Я ударил его ногой в живот.

- Ты можешь. И ты сделаешь это. Иначе я вернусь. И в следующий раз я не остановлюсь.

Я повернулся к остальным.

Дэн и Крис лежали на полу в лужах крови - Эвен поработал на славу. Бита была в тёмных разводах, сам Эвен тяжело дышал, но в глазах его горело что-то дикое.

- Они не будут говорить, - сказал он. - Правда, парни?

Дэн закивал, всхлипывая. Крис молчал - кажется, он был без сознания. Я вытер руки о штору - дорогую, шёлковую, которую Лекс, наверное, украл у родителей - и направился к выходу.

- Арден, - позвал Лекс с пола.

Я обернулся.

- Она того стоила? - спросил он, улыбаясь разбитым ртом. - Такая шлюха? Трахалась с твоим папашей, а теперь ты за неё горло рвёшь?

Я подошёл к нему, наступил на его руку - ту, которой он трогал её. Надавил всем весом. Лекс закричал - тонко, по-звериному.

- Ещё одно слово, и я отрежу твои пальцы. По одному. И заставлю тебя их съесть.

Он замолчал.

Я вышел в коридор, и кровь на руках начала подсыхать, стягивая кожу липкой коркой. В груди всё ещё пульсировала ярость - глухая, злая, не находящая выхода. Я хотел вернуться. Хотел бить снова и снова, пока от Лекса не останется мокрое место. Но Эвен смотрел на меня так, будто я уже перешёл какую-то черту.

- Идём, - сказал я, и мы вышли на улицу.

Ночь ударила в лицо свежестью. Я сделал несколько шагов, доставая сигарету, когда в кармане завибрировал телефон.

Незнакомый номер.
Я нажал «принять».

- Риверс, - сказал голос на том конце. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. - Это Джейкоб Холл. Ты просил информацию. Я её нашёл.

Я замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще.

- Говори.

Эвен вопросительно посмотрел на меня. Я махнул рукой - иди, я позже. Он кивнул и исчез в темноте, оставляя меня одного. Я сел на скамейку у озера. Вода была чёрной, непроглядной, только луна отражалась в ней дрожащим пятном. Я закурил, выпустил дым в небо и приготовился слушать.

- Начну с главного, - сказал Джейкоб. - Твой отец, Аларик Риверс, имеет личную связь с матерью Реми Грейс - Элинор Грейс. Связь эта началась примерно восемь месяцев назад. Характер - интимный.

У меня дёрнулась рука. Сигарета выпала и покатилась по гравию.

- Твой отец и Элинор Грейс встречались как минимум шесть раз за последние полгода. В основном в городе, вдали от академии. Оплата обучения Реми Грейс в Риверсвуде - личная инициатива твоего отца. Договор заключён напрямую, без участия приёмной комиссии. Это нарушение устава академии. Документы о поступлении были подделаны.

Я смотрел на озеро и не видел ничего. Перед глазами стояла мать Реми - та женщина в коридоре, которую я встретил у кабинета отца.

- Если информация станет достоянием общественности, - продолжал Джейкоб, - Реми Грейс будет отчислена без права восстановления ни в одном учебном заведении подобного уровня. Её мать, Элинор Грейс, лишится работы - у неё есть действующий контракт с типографией, в котором есть пункт о моральном облике сотрудника. Расторжение контракта будет автоматическим.

- Дальше, - выдавил я.

- Что касается семейной истории. Отец Реми, Дэниел Грейс, покинул семью, когда Реми было три года. Причина - разногласия с женой. Элинор хотела продолжить образование, поступить на факультет журналистики. Дэниел настаивал, что её место дома с ребёнком. Он ушёл. Последние десять лет алименты не платит, участия в жизни дочери не принимает.

Я представил маленькую Реми, которая ждёт отца, который не придёт. Представил её мать - одну, с ребёнком на руках, без денег, без поддержки. Которая хотела учиться, а её назвали плохой матерью за то, что она не хотела сидеть в четырёх стенах.

- Элинор Грейс, - сказал Джейкоб, - работала на двух работах последние десять лет. Днём - в типографии, ночами - корректором в маленьком издательстве. Она откладывала каждую копейку на учёбу дочери. Но когда Реми поступила в Университет штата, денег всё равно не хватило бы на полное покрытие расходов. Тогда Элинор... обратилась к вашему отцу. Предложила сделку. Он согласился.

Сделку. Моя мать умерла пять лет назад. Отец не приводил женщин в дом - я думал, он вообще не смотрит на других, только трахает. А он всё это время спал с матерью Реми. Платил за обучение её дочери. Подделывал документы. А потом Реми приехала сюда, и отец, наверное, смотрел на неё и думал: «Какая красивая дочка у моей любовницы».

- Есть ещё кое-что, - сказал Джейкоб. - Твой отец планировал... как бы это мягче сформулировать... продолжить отношения с Элинор на постоянной основе. Он рассматривал вариант, при котором Реми останется в академии на все четыре года. А в перспективе - возможно, переезд Элинор в город поближе к кампусу.

- Спасибо, - сказал я. - Деньги будут на твоём счёте через час.

- Работа сделана. Все документы я перешлю тебе на почту. - Джейкоб помолчал. - И, Риверс. Если ты собираешься использовать эту информацию... будь осторожен. Она может уничтожить не только их.

Он отключился.

Я сидел на скамейке, глядя на чёрную воду, и не мог пошевелиться. Сигарета догорела на земле, оставив маленький тлеющий уголёк. Отец спит с её матерью. Платит за её учёбу. Подделывает документы. А она думала, что кто-то богатый просто так решил подарить ей будущее. Наивная. Глупая. Жалкая.

Я начал смеяться.

Тихо сначала, потом громче - так, что эхо разнеслось по озеру. Я смеялся до боли в рёбрах, до слёз, которые не были слезами. Потому что это было смешно. Потому что весь мир был одной большой грязной шуткой.

- Арден? - Голос Эвена донёсся откуда-то сбоку. - Ты в порядке?

Я не ответил. Не мог.

Отец спит с матерью Реми. Реми, возможно, спала с отцом. Или нет - теперь уже не важно. Важно было другое.

- Я победил, - сказал я в пустоту.

Эвен подошёл ближе, сел рядом.

- Что?

- У меня есть рычаг, - сказал я, всё ещё улыбаясь. - Она не будет слушаться меня ради себя. Она слишком гордая. Слишком дикая. Но ради матери - да. Ради матери она сделает всё, что я скажу.

Эвен молчал.

- Ты понимаешь? - Я повернулся к нему. - Я заставлю её делать то, что хочу. И она не посмеет отказаться. Потому что если откажется - её мать лишится работы. Её саму отчислят, и ни один вуз не примет её после такого скандала. Она останется никем. На всю жизнь.

- Арден, это...

- Это называется победа. - Я встал, прошёлся по берегу, чувствуя, как хрустит гравий под ногами. - Она думала, что сможет меня переиграть. Что у неё есть выбор. А выбора нет. Никогда не было.

Я представил её лицо - когда она узнает. Сначала непонимание. Потом ужас. Потом смирение. И, наконец, покорность. Она будет моей. Не потому, что захочет. Потому что ей придётся.

- Что ты собираешься делать? - спросил Эвен. В его голосе не было одобрения. Но я привык. Эвен всегда был слишком мягким.

- Сначала дам ей немного времени. Пусть думает, что всё закончилось. Пусть привыкнет к мысли, что она в безопасности. - Я закурил новую сигарету, глубоко затянулся. - А потом приду. И скажу правду. Не всю. Достаточно, чтобы она поняла: у неё нет выхода.

- И что ты от неё хочешь?

Я посмотрел на женское общежитие. Окно Реми было тёмным, как всегда. Но теперь я знал, что за этой темнотой - не победа. Не отдых. Это она лежит там, раздавленная, и думает, что хуже уже не будет.

- Всё, - сказал я. - Я хочу всё. Её тело. Её подчинение. Её страх. Её благодарность за то, что я не разрушил её жизнь до конца.

- Это не любовь, Арден.

- А кто говорил про любовь? - Я усмехнулся, выдыхая дым. - Это власть. Разницу чувствуешь?

Эвен промолчал. Я стоял на берегу, смотрел на тёмное окно и улыбался. Потому что впервые за долгое время я точно знал, чем закончится эта история. Она будет моей. А если нет - я уничтожу её. И её мать. И всё, что ей дорого.

Выбор за ней. Но выбор этот был иллюзией.

- Ты чудовище, - тихо сказал Эвен.

Я повернулся к нему. Посмотрел в глаза - в них была боль. Не моя. Его.

- Знаю, - ответил я. - Но чудовища выигрывают. Добряки - нет. Ты это знаешь лучше всех.

Эвен встал и ушёл, не попрощавшись. А я остался у озера, докурил сигарету и смотрел на луну, которая отражалась в чёрной воде. В кармане завибрировал телефон - Джейкоб прислал документы. Я открыл папку, просмотрел первые страницы. Поддельные подписи. Фальшивые печати. Ложные рекомендации.

Всё, что нужно, чтобы разрушить две жизни.

Я спрятал телефон и пошёл в общежитие. Внутри всё пело. Я чувствовал себя охотником, который наконец загнал добычу в угол. Оставалось только нажать на спусковой крючок. Я шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим торжеством. В руке я сжимал распечатанные листы - ещё тёплые после принтера, пахнущие тонером и победой. Десять страниц. Десять страниц, которые перевернут её мир. В моей комнате я принял душ - смыл чужую кровь, чужую боль. Стоял под горячей водой, смотрел, как розовые ручейки утекают в слив, и улыбался. Лекс будет ходить с расплющенным носом и помнить, чьё трогал. Дэн и Крис неделю не смогут сидеть ровно. А Реми...

Реми узнает, что её мать - шлюха. Такая же, как она.

Я выключил воду, вытерся, надел чистую футболку и джинсы. Документы лежали на тумбочке - я взял их, перечитал последнюю страницу. Поддельные подписи. Фальшивые печати. Всё, чтобы прижать её к ногтю.

- Пора, - сказал я своему отражению.

Глаза в зеркале блестели холодно и пусто.

Женское общежитие спало. Часы показывали начало второго, коридоры были пусты, даже дежурная на ресепшене куда-то ушла. Я прошёл на третий этаж, остановился у её двери. Приложил ключ-карту. Замок щёлкнул - но дверь открылась только на пару сантиметров. Уперлась во что-то тяжёлое.

- Глупая девочка, - прошептал я.

Она приставила к двери стул? Или шкаф? Не важно. Я отошёл на шаг, размахнулся и ударил ногой в районе замка. Раз. Второй. С третьего удара дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену. Изнутри что-то упало - тяжёлое, деревянное. Стул.

- Какого чёрта? - раздался её голос из темноты. Хриплый, испуганный, чужой.

Я вошёл и включил свет.

Она сидела на кровати, вжавшись в изголовье. На ней была огромная футболка. Волосы спутаны колтунами, лицо бледное, под глазами - чёрные круги. Она выглядела как призрак. Как труп, который забыл умереть. Я подошёл к кровати, и каждый шаг давался мне с наслаждением. Скрип половиц под моими ботинками. Её дыхание - частое, поверхностное, паническое. Я чувствовал запах её страха - кисловатый, сладковатый, пьянящий.

- Что тебе нужно? - спросила она, и голос дрожал. - Убирайся. Убирайся вон!

- Не кричи, - сказал я спокойно, садясь на край кровати. Матрас прогнулся под моим весом, и она отшатнулась, вжалась в стену. Куда бежать? Некуда. - Всё равно никто не услышит. А если и услышат - никто не придёт.

Я положил папку на одеяло между нами. Провёл пальцами по гладкому картону, с наслаждением наблюдая, как её глаза следят за каждым моим движением.

- Что это? - прошептала она.

- Твоя жизнь, - ответил я. - В бумажном виде.

Я достал первый лист. Письмо. От её матери к моему отцу.

- «Дорогой Аларик, - начал я читать вслух, и мой голос сочился ядом. - Спасибо тебе за щедрость. Ты даже не представляешь, как много это значит для меня и для Реми. Я буду вечно благодарна за всё, что ты для нас делаешь»... Сладко, правда? Как в дешёвом романе. Только вот «благодарность» твоей мамы выражалась не в письмах.

- Замолчи, - сказала она. - Замолчи, ты ничего не знаешь.

- Я знаю достаточно. - Я отбросил письмо в сторону, достал следующее. Акт приёмной комиссии. - Поддельные документы. Фальшивые рекомендации. Твой диплом средней школы был изменён - твои оценки завышены. Знаешь, что бывает за подделку документов? Тюрьма. Не для тебя - для того, кто подписал. Для твоей матери.

- Она не подписывала.

- А кто подписал? - Я наклонился ближе. - Твой отец, которого нет? Или ты сама? Или, может быть, мой отец? Милый Аларик, который так любит помогать бедным девочкам?

Она сжала одеяло в кулаках - побелевшие костяшки, дрожащие пальцы.

- Ты лжёшь.

- Хочешь проверить? - Я достал телефон, нашёл контакт прокурора округа - мы вместе играли в гольф прошлым летом. - Один звонок, Реми. Один звонок, и твоя мать потеряет работу. Типография с ней попрощается - у них есть пункт о моральном облике сотрудника. Знаешь, что это значит? Она останется без пенсии. Без рекомендаций. Она никогда больше не найдёт работу в этой сфере.

Она смотрела на мой телефон, и в её глазах гас свет.

- И это не всё, - продолжил я, убирая телефон обратно. - Ты будешь отчислена. С такой репутацией - ни один вуз тебя не примет. Ни один колледж. Ни одна даже самая дешёвая школа-контора. Ты останешься с ярлыком «шлюха и аферистка» на всю жизнь.

- Зачем ты это делаешь? - спросила она. Голос сломался, превратился в шёпот. - Зачем тебе это? Что я тебе сделала?

- Ты существуешь, - сказал я. - Ты существуешь, и ты думаешь, что имеешь право на что-то. На уважение. На любовь. На нормальную жизнь. А у тебя нет никаких прав. Ты - никто. Дочь шлюхи, которая раздвинула ноги ради денег.

Она ударила меня.

Вспышка боли в скуле - неожиданная, резкая. Её кулак влетел в кость, и я почувствовал вкус крови. Своей. Сладковатый, медный.

- Не смей говорить так о ней, - закричала она. - Не смей! Она лучше тебя. Она лучше всех вас! Она отдала мне всё, а ты... ты чудовище!

Я схватил её за запястья - тонкие, хрупкие, кости выступают - и толкнул на кровать. Навис сверху, прижимая её руки к матрасу.

- Чудовище? - Я засмеялся ей в лицо. - Да, я чудовище. Но ты - моя. И ты сделаешь то, что я скажу. Потому что если нет - я уничтожу твою мать. Не сразу. По частям. Сначала работа. Потом дом - он ведь в ипотеке, да? Потом репутация. А потом я доберусь до твоей собаки.

- Нет, - выдохнула она. - Только не Марши.

- Тогда слушайся, - прошептал я. - Делай то, что я скажу. Когда я скажу. Где я скажу. И я оставлю их в покое. Твою маму. Твою собаку. Твою никчёмную жизнь.

Она смотрела на меня снизу вверх - ненависть и страх смешались в её глазах в ядовитый коктейль. Но я видел тот момент, когда она сломалась. Когда что-то внутри неё щёлкнуло и сдалось.

- Поцелуй меня, - сказал я.

- Что?

- Ты слышала. Поцелуй меня. Докажи, что будешь слушаться.

Она замерла. Я видел, как борется внутри неё - желание плюнуть мне в лицо и желание защитить мать. Мать победила. Она приподнялась и коснулась моих губ своими - сухими, потрескавшимися, солёными от слёз. Это не было поцелуем. Это было прикосновение мёртвого к живому.

- Не так, - сказал я, сжимая её запястья сильнее. - Ты можешь лучше. Я знаю. Ты целовала меня тогда, в беседке. Ты хотела меня. Хочешь до сих пор.

- Нет, - прошептала она, но губы дрожали.

- Лжёшь, - повторил я, и в голосе не осталось ни насмешки, ни холода. Только голод. Только то, что я держал в клетке четыре дня, пока она не выходила из комнаты, пока не ел, пока не спал, потому что перед глазами стояла она - голая, сломленная, чужая. - Ты хочешь меня. Всегда хотела. С первой минуты.

- Нет, - прошептала она, но тело говорило иначе. Я чувствовал, как бьётся её пульс под моими пальцами - быстрее, быстрее, быстрее. Как расширяются зрачки, заливая зелень радужки чёрной бездной. Как её дыхание сбивается, становится поверхностным, прерывистым.

- Скажи ещё раз, - сказал я, наклоняясь к её шее. - Скажи «нет». Я хочу слышать, как ты врёшь.

- Нет, - выдохнула она, и в этом звуке уже не было уверенности. Отрицание превращалось в вопрос, вопрос - в мольбу.

Я впился зубами в её шею.

Не нежно. Не осторожно. Так, как кусают, когда хотят оставить след навсегда - чтобы под кожей, под шрамами, под новыми слоями клеток осталась память о том, кому ты принадлежишь. Мои зубы сомкнулись на том месте, где пульс бился сильнее всего - там, где я уже кусал раньше, где старый укус ещё не зажил до конца. Свежая боль наложилась на старую, и она вскрикнула - резко, надрывно, не в силах сдержаться.

- Арден, - вырвалось из её горла, и это не было мольбой о пощаде. Это было имя. Просто имя. Но она произнесла его так, будто я был единственным человеком в мире.

Я почувствовал, как её бёдра поднимаются мне навстречу.

Неосознанно. Рефлекторно. Так, как тело реагирует на боль, смешанную с чем-то ещё - с тем, чему она отказывалась давать имя. Её таз прижался к моему, и сквозь ткань джинсов я ощутил жар - живой, пульсирующий, невозможный. Она сама не понимала, что делает. Я видел это по её глазам - распахнутым, испуганным, диким. Она хотела оттолкнуть меня, но руки вцепились в мою футболку. Хотела закричать, но из горла вырывалось только хриплое дыхание и моё имя - снова, снова, снова.

- Арден.

Я замер. Не дышал. Смотрел на неё сверху вниз - растрёпанную, с красными пятнами на щеках, со следами моих зубов на шее, с бёдрами, которые всё ещё прижимались к моим, даже когда я перестал двигаться.

- Что ты делаешь, Реми? - спросил я шёпотом.

- Я не знаю, - ответила она. В голосе не было лжи. Только паника. Только растерянность девушки, которая ненавидела меня всем сердцем, но тело которой говорило на другом языке. - Я не знаю, что ты со мной делаешь.

Я провёл языком по свежему укусу - медленно, смакуя, чувствуя вкус её крови и соли. Она вздрогнула, выгнулась, и её бёдра снова прижались к моим - сильнее, требовательнее.

- Ты хочешь меня, - сказал я в её шею.

- Ненавижу тебя, - выдохнула она, и в этом выдохе было столько страсти, что я едва не застонал сам.

- Я знаю.

Я отстранился - всего на несколько сантиметров, чтобы видеть её лицо. Глаза мокрые, но не от слёз. Губы припухшие, искусанные - она кусала их, когда я впивался в её шею. Щёки пылают, дыхание сбитое, грудь вздымается под огромной футболкой.

- Посмотри на себя, - сказал я. - Ты лежишь подо мной, прижимаешься бёдрами, стонешь моё имя. И говоришь, что ненавидишь.

Она закрыла глаза.

- Ты сломал меня, - прошептала она. - Ты сломал меня, Арден.

- Нет, - ответил я, убирая прядь волос с её лица. - Я просто показал тебе, кто ты есть на самом деле.

Я мог бы пойти дальше. Сорвать с неё эту дурацкую кофту. Стянуть трусики, которых я не видел, но знал, что они есть. Войти в неё - прямо сейчас, пока она слаба, пока сломлена, пока не может сопротивляться. Я имел право. Я всегда имел право. Она моя. Моя вещь. Моя собственность.

Но я не сделал этого.

Потому что если бы я сделал это сейчас - это было бы изнасилованием. Не игрой во власть. Не борьбой, в которой мы оба знаем правила. А настоящим, грязным, необратимым насилием.

А я, может быть, и был чудовищем. Но не таким.

Я оттолкнулся от кровати, встал. Ноги держали плохо - колени дрожали, в паху пульсировало так, что хотелось застонать. Но я не мог позволить ей это увидеть. Не сейчас. Не когда она смотрела на меня с такой ненавистью, за которой пряталось что-то другое - то, что она отказывалась в себе признавать.

Я сделал шаг к двери. Остановился.

На полу, у стены, валялся телефон. Экран разбит вдребезги - паутина трещин, в центре тёмное пятно. Тот самый, который она разбила в ту ночь. Или его разбили ей об стену. Я не знал. И знать не хотел. Я наклонился, поднял аппарат. Повертел в руках. Корпус треснул, батарея выпала - телефон был мёртв. Бесполезная груда пластика и стекла.

Она молчала. Смотрела на мои руки, на телефон, на что угодно, кроме моего лица.

- Через полчаса, - сказал я, выпрямляясь. - В моей комнате. Ты знаешь, где это.

Она подняла голову. Глаза - красные, опухшие, но сухие. Слёзы кончились. Осталась только пустота и что-то твёрдое, колючее, что проснулось в ней за эти дни. Или только сейчас.

- А если я не приду?

Я усмехнулся. Подошёл к ней, взял за подбородок, заставил смотреть на меня.

- Тогда твоя мама завтра узнает, что её дочь - шлюха, которая спит с сыном директора. И что сама она - шлюха, которая спит с директором. Как тебе такое? Материнско-дочерний бизнес на одном мужчине. Пикантно.

Она дёрнулась, но я держал крепко.

- Не смей.

- Не буду, если ты придёшь. - Я отпустил её подбородок, провёл пальцем по щеке - влажной, холодной. - Полчаса, Реми. Я буду ждать. И пожалуйста, приведи себя в порядок. Ты выглядишь как смерть.

Я развернулся и вышел, не оглядываясь.

Коридор встретил меня тишиной и запахом цветов - в вазе на тумбочке стояли лилии, белые, свежие. Кто-то их поставил сегодня. Может быть, администрация. Может быть, одна из девушек, которые снимали её голой.

Я сжал кулаки, почувствовал, как ногти впиваются в ладони.

Не сейчас. Сначала она. Потом остальные.

Лифт спускался медленно, и я смотрел на своё отражение в зеркальных дверях. Растрёпанный, на шее - следы её ногтей, на губах - её кровь. Я выглядел так, будто меня только что трахнули.

- Чудовище, - повторил я слова Эвена, пробуя их на вкус. Да. Чудовище. Но чудовища не чувствуют вины. Не чувствуют ничего.

Почему же тогда у меня болит в груди?

Я вышел на первом этаже. Прошёл через холл, кивнул охраннику, который смотрел на меня с уважением и страхом. Все смотрят на меня так. Все, кроме неё. Она смотрит с ненавистью. И это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым.

Полчаса.

Я сидел в кресле у окна, сжимая в пальцах холодный стакан с виски, и смотрел на дверь. За окном давно стемнело - даже луна спряталась за тучи, будто не хотела свидетельствовать тому, что должно было случиться. В комнате горел только торшер у кровати - тусклый, янтарный свет, который превращал тени в длинные чудовищ. Я не пил. Только держал стакан, чувствуя, как лед тает и вода стекает по запястью. Виски пах горечью и дубом - запах, который обычно успокаивал. Сегодня - нет.

Пятнадцать минут.

Я сменил позу, закинул ногу на ногу, потом опустил. Встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна - её окно всё ещё было тёмным. Шторы задёрнуты, света нет. Может, она уже вышла? Может, идёт по коридору прямо сейчас, босиком, в той дурацкой футболке?

Двадцать минут.

Я достал телефон. Разблокировал. Нашёл контакт прокурора - тот самый, который я показывал ей. Палец завис над кнопкой вызова.

Она не придёт.

Конечно, не придёт. Слишком гордая. Слишком дикая. Она скорее сдохнет, чем подчинится. Я знал это. Знал с первой минуты, когда она не отвела взгляд в коридоре, когда ответила дерзостью на мою угрозу.

- Дура, - прошептал я в пустоту.

Двадцать пять минут.

Я нажал на контакт. Палец дрожал - я видел это, но не мог остановить. Один звонок. Один звонок, и её мать потеряет всё. Работу. Квартиру. Собаку, в конце концов. А Реми будет смотреть на это и знать: она могла это остановить. Могла, но не захотела.

- Твою мать, - выдохнул я, убирая телефон.

Я не мог. Не потому, что боялся. Потому что если бы я сделал это сейчас - если бы нажал на кнопку и разрушил её жизнь, даже не дав шанса, - я стал бы тем, кого она называла чудовищем. По-настоящему. Не в игре во власть, не в борьбе характеров. А всерьёз.

Двадцать девять минут.

Я стоял у стены, прижавшись лбом к холодным обоям, и считал удары сердца. Слишком часто. Слишком громко. В груди разрасталась пустота - та самая, которую я не чувствовал годами, с тех пор как умерла мать.

Она не придёт.

Я уже открыл рот, чтобы выругаться вслух, когда услышал шаги. Тихие. Босые. Неуверенные - кто-то шёл медленно, останавливался, снова шёл. Сердце замерло на секунду, потом забилось с такой силой, что заломило в висках.

Шаги приближались.

Я выпрямился, одёрнул футболку, провёл рукой по волосам - и тут же мысленно плюнул на себя. Какого чёрта я прихорашиваюсь? Она - моя вещь. Я не должен волноваться, придёт она или нет.

Дверь открылась без стука.

Она вошла, и первым, что я увидел, были её глаза - зелёные, дикие, горящие такой ненавистью, что у меня перехватило дыхание. На ней были джинсы - те самые, в которых она приехала в академию, потрёпанные на коленях, и серая кофта на пуговицах. Та самая кофта, моя, осталась в её комнате - я заметил это и почему-то испытал разочарование.

- Ты опоздала, - сказал я, и голос прозвучал глухо. Слишком глухо для того, кто держит в руках чужие жизни.

Она не ответила. Просто стояла в дверях, смотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое - не страх, не смирение, а что-то колючее, живое, что я не видел с тех пор, как она убежала из моей комнаты в ту первую ночь.

- Я спросил, - повторил я, делая шаг вперёд. - Какого чёрта ты так долго?

Она не отступила.

Стояла, вжавшись в дверной косяк, но смотрела прямо - даже когда я подошёл вплотную, даже когда прижал её к стене, уперев ладони по обе стороны от её головы.

- Я ждал тебя полчаса, - сказал я, наклоняясь так, чтобы наши лица разделяли сантиметры. - Полчаса, Реми. Я уже собрался звонить прокурору. Ещё минута - и твоя мать осталась бы без работы.

- Так позвонил бы, - ответила она, и её голос не дрожал. Вообще. Ни капли. - Чего ждал?

Я моргнул. Не ожидал. Она должна была плакать. Просить прощения. Говорить, что больше не будет. А она смотрела на меня с вызовом - тем самым, который заставил меня хотеть её в первый раз.

- Ты... - начал я, но она перебила.

- Ты сам сказал привести себя в порядок. - Её голос стал громче, в нём появились металлические нотки. - Я мылась. Я не могла прийти к тебе вонючей после четырёх дней в постели. Думаешь, я хотела, чтобы ты нюхал мой запах?

- Что?

- Волосы, Арден! - Она почти кричала теперь, и в этом крике не было страха - только злость. Такая же, как у меня. Такая же дикая. - Волосы не высохли. Я сидела под феном десять минут, но у них там какая-то дрянь, которая дует холодным воздухом. Я не могла прийти с мокрой головой, потому что тогда ты бы сказал, что я не уважаю тебя или что-то такое!

Я смотрел на неё, открыв рот. Первый раз в жизни я не знал, что сказать.

А она всё говорила, говорила, и в её голосе прорывалось что-то настоящее - не игра, не манипуляция, а чистая, незамутнённая ярость человека, которого загнали в угол, но который не сдаётся.

- Ты хочешь, чтобы я была твоей вещью? - выкрикнула она. - Хорошо. Я буду твоей вещью. Но не смей указывать мне, как приводить себя в порядок. Я не твоя кукла, которую можно одевать и раздевать по расписанию. Ты понял?

Она дышала тяжело, часто - в груди хрипело, будто после долгой пробежки. На щеках горел румянец - не тот, что от смущения, а тот, что от ярости. Губы сжаты в тонкую линию, глаза сверкают - зелёные, как у кошки в темноте.

А потом я заметил её волосы.

Светлые пряди падали на плечи мокрыми прядями - кое-где ещё висели капли, стекали по шее, исчезали за воротом кофты. Она правда мылась. Правда пыталась высушить их. Правда бесилась из-за того, что не успела. Я медленно поднял руку. Она замерла, но не отшатнулась - смотрела, как я тянусь к её голове, и в глазах читалась готовность ударить, если сделаю больно.

Я коснулся её волос.

Мокрые. Холодные. Но под пальцами - невероятно мягкие. Тонкие, как шёлк, скользкие от кондиционера. Я провёл ладонью по пряди - от виска до плеча, чувствуя, как капли стекают по моим пальцам, и внутри что-то перевернулось.

Неожиданно. Непрошено. Так сильно, что заломило в груди.

- Они мягкие, - сказал я, и голос прозвучал хрипло. Слишком хрипло.

Она моргнула. На секунду её лицо потеряло выражение злости - осталось только удивление. Потом она сжала губы и дёрнула головой, вырывая волосы из моих пальцев.

- Я не для того мылась, чтобы ты меня лапал.

- А для кого? - Я усмехнулся, возвращаясь в привычную роль. - Для себя?

- Для себя, - ответила она твёрдо. - Чтобы не вонять, когда ты будешь... делать то, что собрался.

Она не договорила, но я понял. Она думала, что я буду её трахать. Сегодня. Сразу. Что позвал затем, чтобы взять силой - или почти силой. И она пришла. Не потому, что хотела. Потому что у неё не было выбора. Но теперь я не был уверен, что хочу этого. Не сегодня. Не после того, как она стояла передо мной с мокрыми волосами и кричала в лицо, потому что фен плохо дует.

- Чертёнок, - выдохнул я.

- Что?

- Ничего, - сказал я, отступая на шаг. - Ты пришла. Этого достаточно. Садись.

Я кивнул на кровать. Она посмотрела туда, потом на меня, и в её глазах мелькнуло недоверие.

- Садись, - повторил я. - Не бойся.

- Я не боюсь, - сказала она, но села. На самый край, выпрямив спину, готовая вскочить в любую секунду.

Я сел в кресло напротив. Взял стакан с виски, который так и не выпил, и поставил обратно.

- Я ждал тебя полчаса, - сказал я. - И за это время понял одну вещь.

- Какую?

Я посмотрел ей в глаза - прямо, без насмешки, без игры.

- Что я не позвоню прокурору. Не потому, что не могу. Потому что не хочу.

Она замерла. Я видел, как её мозг лихорадочно переваривает информацию - ищет подвох, ловушку, второй смысл.

- Зачем ты это говоришь?

- Потому что если я сделаю это сейчас, ты будешь ненавидеть меня по-настоящему. Не так, как сейчас - когда ненависть перемешана с желанием. А так, что между нами ничего не останется. Ничего, кроме пустоты.

- Между нами ничего и нет, - сказала она тихо.

- Есть, - ответил я. - Ты просто не хочешь это признавать.

Она отвернулась к окну. За стеклом было темно - только отражение торшера, дрожащее на стекле, и две наши тени, сплетённые в странный узор.

- Что ты от меня хочешь, Арден? - спросила она, не глядя на меня.

Я не ответил. Вместо этого я встал.

Она почувствовала движение раньше, чем увидела - вся напряглась, плечи поднялись, пальцы вцепились в край кровати. Но не вскочила. Не убежала. Смотрела в окно, делая вид, что меня не существует.

- Посмотри на меня, - сказал я.

Она не пошевелилась.

- Реми.

Ничего.

Я шагнул к ней, наклонился, схватил за запястье - и рванул на себя. Она вскрикнула, когда её тело оторвалось от кровати, и в следующую секунду я уже швырнул её на матрас. Пружины жалобно скрипнули, она ударилась спиной, волосы разлетелись по подушке - всё ещё мокрые, оставляя тёмные разводы на белом шёлке. Я навис сверху, упёршись ладонями по обе стороны от её головы. Колено раздвинуло её бёдра, не спрашивая разрешения. Она дышала тяжело, часто - не от страха, нет, от адреналина. Глаза распахнуты, зелёные искры в янтарном свете торшера.

- Что ты делаешь? - выдохнула она.

- А ты как думаешь? - Я склонил голову набок, рассматривая её лицо. - Что я сделаю с тобой, чертёнок?

Она сжала губы. Я видел, как шестерёнки в её голове крутятся - она перебирает варианты, взвешивает, ищет правильный ответ.

- Трахнешь меня, - сказала она наконец. Голос почти ровный, только в конце чуть дрогнул. - Как и хотели другие. Как и ты сам хотел с первой минуты.

Я усмехнулся.

- Дальше.

Она моргнула.

- Что - дальше?

- Ты назвала одну причину. - Я опустился ниже, так, что наши носы почти коснулись. - Я хочу услышать все, которые ты успела придумать, пока сидела в своей комнате и сушила эти чёртовы волосы.

Её глаза сузились. Она не отвела взгляд - даже сейчас, когда я лежал на ней всем телом, когда каждое моё движение вжимало её в матрас. Она смотрела мне в глаза, и в этом взгляде было столько вызова, что у меня заныло в паху.

- Ты хочешь унизить меня, - сказала она. - Как тогда, в беседке. Ты хочешь, чтобы я умоляла. Чтобы я просила.

- Не угадала.

- Тогда... - Она закусила губу, и я проследил за этим движением. - Ты хочешь сделать больно. Ты хочешь, чтобы я кричала.

- Близко, но нет.

Её бровь дёрнулась. Я видел, как она злится - не на меня, на себя, потому что не может прочитать меня как открытую книгу. А она привыкла. Она всегда знала, чего ждать от людей. А от меня - нет.

- Ты хочешь... - Она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то странное. Не страх. Растерянность. - Ты хочешь, чтобы я была... твоей. По-настоящему. Не потому что ты заставил. А потому что...

Она не договорила.

Я улыбнулся. Широко, довольно, как волк, который наконец загнал добычу.

- Это уже интереснее, - сказал я. - Продолжай.

Она мотнула головой, сбрасывая волосы с лица. Мокрая прядь прилипла к щеке, и я с трудом удержался, чтобы не убрать её.

- Я не знаю, что у тебя в голове, Арден. - Её голос окреп, в нём снова появились металлические нотки. - Ты говоришь загадками, требуешь, чтобы я угадывала, а сам, наверное, даже не знаешь, чего хочешь.

- Знаю.

- Тогда скажи.

Я приблизился к её уху. Коснулся губами мочки - лёгкое, почти невесомое прикосновение. Она вздрогнула, и я почувствовал, как её бёдра дрогнули под моими.

- Я хочу, - прошептал я, - чтобы ты перестала врать себе.

Она замерла.

- Ты хочешь меня, Реми. Ты хотела с первой минуты, когда увидела меня в преподавательской. Ты хотела, когда я прижал тебя к стене. Ты хотела в беседке, когда целовала меня и пробовала языком мой пирсинг. Ты хочешь меня сейчас - даже когда лежишь подо мной и делаешь вид, что ненавидишь.

- Я ненавижу тебя, - прошептала она.

- Значит, у нас обоих есть то, что мы хотим. - Я отстранился, посмотрел ей в глаза. - Ты хочешь меня ненавидеть. Я хочу, чтобы ты перестала врать. Честная сделка, тебе не кажется?

Она не ответила. Только смотрела - зелёные глаза блестели в полумраке, как у дикой кошки, готовой к прыжку. Зрачки расширены, дыхание сбитое. Я чувствовал, как её сердце колотится - сквозь рёбра, сквозь мою грудную клетку.

- Я не вру, - сказала она наконец. - Я действительно тебя ненавижу.

- Тогда докажи.

- Что?

- Докажи, что ненавидишь. - Я наклонился ещё ниже, опаляя её губы своим дыханием. - Ударь меня. Укуси. Плюнь в лицо. Сделай что-нибудь, кроме того, что ты хочешь сделать на самом деле.

Она замерла. Я видел, как её глаза метнулись к моим губам - на долю секунды, но я успел это заметить. Она хотела поцеловать меня. Так же сильно, как я хотел поцеловать её.

И это знание ударило в голову, как чистый спирт.

- Ты лжёшь себе каждую секунду, - прошептал я. - Каждую гребаную секунду, Реми. И я устал это слушать.

Я не дал ей ответить.

Я вцепился в её губы - резко, грубо, без предупреждения. Мои пальцы вжались в её подбородок, фиксируя голову, не давая отстраниться. Я целовал её так, будто хотел выпить её до дна - зло, жадно, с какой-то дикой, животной потребностью.

Она дёрнулась.

Попыталась оттолкнуть меня - ладони упёрлись в мою грудь, толкнули. Но я не сдвинулся ни на миллиметр. Я углубил поцелуй, впуская язык, врываясь в неё, как в захваченный город.

Она замычала - не то стон, не то протест - и попыталась отвернуть лицо. Я не пустил. Моя рука скользнула ей в волосы, пальцы сжали мокрые пряди, потянули - достаточно сильно, чтобы было больно. Она вскрикнула в мои губы, и я проглотил этот звук, чувствуя, как внутри разгорается пожар.

Она снова попыталась отстраниться - но не для того, чтобы ударить. Ей нужно было вдохнуть. Я чувствовал, как её грудь вздымается подо мной, как лёгкие горят от недостатка воздуха.

Я не дал.

Я целовал её, пока она не перестала сопротивляться. Пока её руки не ослабли, не упали на кровать. Пока её тело не обмякло под моим - не от подчинения, а от того, что силы кончились.

Только тогда я отстранился.
На сантиметр. Не больше.

Её губы припухли, покраснели, блестели от слюны. Глаза распахнуты - растерянные, тёмные, с расширенными зрачками. Она дышала ртом, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Между нами повисла нитка.

Тонкая, серебристая, прозрачная - тянулась от её нижней губы к моей, дрожала на свету, не желая рваться. Я смотрел на неё, и внутри поднималось что-то тёмное, первобытное - не желание даже, а что-то глубже, страшнее.

- Арден, - выдохнула она. Одно слово. Но в нём было всё - и страх, и злость, и то, чему она отказывалась давать имя.

Я посмотрел ей в глаза.

Медленно. Смакуя. Позволяя ей увидеть то, что я обычно прятал за насмешкой и холодом. То, что сжирало меня изнутри с той самой минуты, как она заглянула в преподавательскую.

- Я не закончил, - сказал я тихо.

И снова поцеловал её.
Но в этот раз - не закрывая глаз.

Я смотрел на неё в упор - в её расширенные зрачки, в отражение торшера на влажной радужке, в панику, которая сменялась чем-то другим, когда мои губы накрыли её губы. Она не закрыла глаза тоже - сначала от ужаса, потом потому что не могла отвести взгляд. Я целовал её медленно, в этот раз. Не грубо. Не жадно. А так, будто у нас была вечность - и будто вечность уже на исходе. Я чувствовал вкус её слёз - солёный, горький, настоящий. Она не плакала. Но слёзы были - на ресницах, на щеках, на губах. Она не сопротивлялась. Не отталкивала. Просто лежала подо мной, смотрела в мои глаза и позволяла целовать себя - не потому что я заставлял, а потому что впервые за долгое время не врала себе.

Когда я отстранился, нитка слюны оборвалась. Я провёл большим пальцем по её губе - опухшей, влажной, красной.

- Теперь скажи, что не хочешь меня, - прошептал я. - Посмотри мне в глаза и скажи.

Она молчала. Дышала. Смотрела.
И я видел правду.

Она хотела меня. Так же сильно, как я хотел её. Так же отчаянно, так же безнадёжно, так же неправильно.

- Так я и думал, - сказал я.

Она не ответила. Только смотрела - растерянная, злая, с горящими щеками и припухшими губами. Волосы уже начали подсыхать - светлые пряди вились у висков, падали на плечи, пахли яблоками и чем-то цветочным.

Я опустил взгляд ниже.

Мои пальцы, всё ещё лежавшие на её талии, скользнули вниз - медленно, почти лениво, давая ей время понять, что происходит, но не давая времени остановить. Нащупали край джинсов - тёплый от её тела, пуговица под тканью футболки.

Она замерла.

- Арден...

- Тсс. - Я прижал палец к её губам - тем, которые только что целовал. - Не порти момент.

Я наклонился к её шее. Вдохнул - глубоко, жадно, носом проводя по влажной коже от ключицы до мочки уха. Она пахла мылом - дешёвым, цветочным, тем самым, которое дают в общежитии, и под ним - собой. Тёплой, живой, желанной.

- Ты так хорошо пахнешь, - прошептал я в её шею, и она вздрогнула. - Даже после четырёх дней в постели. Даже после всего. Ты пахнешь как...

- Не надо, - перебила она, но голос дрогнул.

- Как ты, - закончил я, не слушая. - Ты пахнешь как ты. И это сводит меня с ума.

Мои пальцы расстегнули пуговицу на её джинсах. Молния поддалась с тихим шорохом - металлические зубья расходились один за другим, открывая полоску бледной кожи под пупком. Она не двигалась. Не отталкивала. Просто лежала и смотрела на меня - огромными зелёными глазами, в которых ненависть боролась с чем-то другим.

- Подними бёдра, - сказал я.

- Что?

- Ты слышала. Подними бёдра.

Она не пошевелилась секунду, другую. Я ждал, не торопил, просто смотрел ей в глаза и ждал. И она подчинилась. Медленно, словно против собственной воли, Реми приподняла таз. Я стянул джинсы - сначала одно бедро, потом другое, потом рывком сдёрнул их до колен. Они остались висеть на ногах - мешать, сковывать движения. Но мне не нужны были её движения. Мне нужно было то, что под ними.

Трусики - хлопковые, простые, бледно-розовые - были влажными.

Я провёл пальцем по ткани - от лобка до того места, где под ней уже всё горело. Полоска влаги осталась на моей подушечке - липкая, горячая.

- Мокрая, - сказал я, не скрывая усмешки. - Мокрая, Реми. Ты лежишь подо мной, говоришь, что ненавидишь меня, а трусики мокрые. Объясни мне эту логику.

Она сжала губы так, что они побелели. Отвернулась к стене.

- Не объясню, - сказала она глухо. - И не надо.

- Я знаю. - Я убрал палец от её трусиков, провёл им по её губе - она дёрнулась, но не увернулась. - Я знаю, почему. Потому что ты хочешь меня. Твоя киска хочет меня. А ты врёшь себе, что это не так.

Её глаза метнулись к моим. В них полыхнуло - бешенство, стыд, желание ударить.

- Ты отвратителен, - выплюнула она.

- А ты мокрая. - Я наклонился и поцеловал её в уголок губ - мягко, почти нежно. - Мы оба знаем, кто из нас говорит правду.

Я отстранился, сел на колени между её раздвинутых бёдер. Джинсы мешали ей, сковывали колени, но я не стал их снимать - пусть чувствует себя пойманной. Пусть знает, что сбежать не получится. Мои пальцы снова легли на её трусики. Я надавил - почувствовал жар, влажность, биение пульса под тканью. Она ахнула - коротко, сдавленно, прикусив губу, чтобы не издать больше ни звука.

- Знаешь, - сказал я, медленно водя пальцем по мокрой полоске, очерчивая её контуры, нажимая чуть сильнее там, где она вздрагивала, - я мог бы просто войти в тебя. Прямо сейчас. Ты настолько мокрая, что я войду без проблем. Даже если ты будешь кричать «нет».

Её дыхание сбилось.

- Но я не сделаю этого. - Я убрал руку. - Знаешь почему?

Она мотнула головой - отказываясь отвечать, отказываясь играть по моим правилам.

- Потому что я хочу, чтобы ты помнила этот момент. - Я наклонился, прижался губами к её животу - прямо над краем трусиков. - Чтобы когда ты будешь кончать - а ты будешь кончать, Реми, это не вопрос - ты знала, что это я сделал с тобой. Не кто-то другой. Я. Она не ответила. Только дышала - часто, поверхностно, раздувая ноздри. Глаза блестели - то ли от слёз, то ли от ярости.

Я не стал ждать больше.

Мои пальцы скользнули под резинку трусиков - медленно, дразняще, давая ей возможность передумать, остановить меня, сказать «нет» так, чтобы я поверил. Она не сказала ничего. Только замерла - вся, от дыхания до сердцебиения, - когда я потянул ткань вниз. Трусики сползли по бёдрам, запутались в джинсах там же, у колен. Я отбросил их в сторону - розовый комок хлопка упал на пол, остался лежать на тёмном паркете, как маленькое пятно света. Она лежала передо мной - беззащитная, открытая, с раздвинутыми джинсами, которые сковывали ноги, и без трусиков. Светлые волосы разметались по подушке, щёки горели красным, губы припухли от моих поцелуев.

Я не торопился.
Я смотрел.

Сначала на её лицо - растерянное, злое, смущённое. Она не знала, куда деть глаза - то смотрела в потолок, то в стену, то на меня, и каждый раз взгляд её метался, будто от моих глаз было больно физически.

- Ты красная, - сказал я. - Вся. Шея красная. Грудь красная. Щёки - как помидор.

- Заткнись, - прошептала она.

- Не хочу. - Я усмехнулся. - Ты красивая, когда краснеешь.

Её глаза метнулись ко мне - с ненавистью, которая уже не была такой чистой, как раньше. В ней появилось что-то ещё. Стыд. Или возбуждение. Или и то, и другое вместе, замешанное в коктейль, от которого у меня самого перехватывало дыхание.

Я опустил взгляд ниже.
Её киска была влажной.

Губы - розовые, набухшие, блестящие в свете торшера. Клитор спрятался под складочкой, но я знал, что он там - твёрдый, горячий, готовый. Влага стекала по внутренней стороне бедра, оставляя блестящие дорожки.

Я смотрел и не мог отвести глаз.

- Чёрт, - выдохнул я. - Ты даже не представляешь, как ты красива.

Она замерла.

Не отодвинулась. Не попыталась прикрыться. Просто смотрела на меня - с таким выражением, будто я сказал что-то на иностранном языке, которого она не понимала.

- Что? - спросила она тихо.

- Я говорю, - повторил я, не отрывая взгляда от её влажных губ, - что у тебя самая красивая киска, которую я когда-либо видел. Розовая. Мокрая. И вся моя.

Она шумно выдохнула.

- Ты больной.

- Наверное. - Я провёл пальцем по её бедру - от колена до паха, не касаясь самого сокровенного, просто очерчивая границу. - Но это не делает её менее красивой.

Она отвернулась к стене - резко, с силой, будто хотела вжаться в обои и исчезнуть. Но её тело осталось на месте. Бёдра не сжались. Ноги не закрылись. Она была открыта - для меня, для моих глаз, для того, что я собирался сделать.

- Реми, - позвал я.

Она не ответила.

- Посмотри на меня.

Ничего.

Я наклонился, взял её за подбородок - мягко, почти нежно - и повернул её лицо к себе. Глаза блестели - от стыда, от злости, от того, что она не могла контролировать.

- Готова? - спросил я.

Она моргнула.

- К чему? - Голос сорвался на полуслове, превратившись в шёпот.

Я не ответил. Вместо этого я опустил руки на её колени - туда, где джинсы всё ещё сковывали движения. Осторожно, не торопясь, я раздвинул её ноги шире. Ткань джинсов натянулась, но не порвалась - достаточно, чтобы я мог видеть всё. Всё, что пряталось между её бёдер. Всё, что блестело в полумраке. Всё, что принадлежало мне с той самой минуты, как она вошла в мою жизнь.

Она не сопротивлялась.

Просто смотрела на меня - огромными глазами, в которых отражался торшер, и её лицо было красным. Не от смущения даже - от чего-то большего. От осознания того, что она не может меня остановить. И что, возможно, не хочет.

- Твоё лицо, - сказал я, наклоняясь ниже. - Такое возбуждённое. Ты знаешь?

Она закусила губу.

- Ты знаешь, - повторил я, - какая ты сейчас? Красная. Мокрая. Дрожишь. И даже не пытаешься закрыться.

- Потому что ты не дашь, - прошептала она.

- Потому что ты не хочешь, - поправил я.

Она не ответила.

Я провёл пальцем по влажной дорожке на её бедре - собрал капельку, поднёс к губам, показал ей. Она смотрела, как я слизываю её вкус, и её дыхание сбилось окончательно.

- Ты готова? - спросил я снова.

Она смотрела на меня. Дышала. Молчала. А потом - едва слышно, почти беззвучно - выдохнула:

- Да.

Я улыбнулся.

- Так я и думал, чертёнок.

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась - не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская - можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛