Сломай меня первым

РЕМИ

Я стою у окна, пока мои пальцы не перестают чувствовать холод стекла. Телефон так и остается зажатым в кулаке - бесполезный кусок пластика и металла, который теперь годится разве что на то, чтобы смотреть на сохраненные фото Марши и мамы. Ни сети. Ни звонков. Ни способа сказать им, что я доехала. Что я жива. Что я, блядь, здесь. Я отталкиваюсь от подоконника и делаю шаг назад. Потом другой. Потом просто падаю на кровать - прямо в кедах, прямо в этой дешевой толстовке, которая уже кажется мне единственным родным предметом в этой стерильной роскоши. Подушки встречают меня облаком лаванды и свежего хлопка. Их так много, что я тону в них - светлые волосы разлетаются по белоснежному белью, как солнечные лучи по снегу. Я смотрю в потолок. Там лепнина - завитки, розетки, какая-то сложная композиция в центре, которая стоит, наверное, как моя месячная зарплата.

Ни трещин. Ни пятен. Ни напоминаний о том, что я - не отсюда.

Я закрываю глаза и выдыхаю. Воздух пахнет деньгами. Буквально. Дорогой тканью, мебелью из темного дерева, чем-то цветочным, что сочится из невидимых диффузоров.

- Ладно, - шепчу я себе, заставляя сесть. - Сначала душ. Потом спать. А завтра разберемся.

Я встаю, стягиваю толстовку и уже делаю шаг в сторону ванной, когда взгляд падает на письменный стол. На нем - аккуратная стопка бумаг, конверт с моим именем и что-то еще. Расписание. Я хмурюсь. Беру в руки.

Печать академии. Герб. И таблица - дни, время, предметы, преподаватели. Я смотрю на первую строчку и не верю своим глазам.

«Современная литература. 23:00 - 01:00. Аудитория 204. Преподаватель: доктор Роун»

Ночь.
Одиннадцать часов ночи.

Я перевожу взгляд на часы на стене - старомодные, массивные, с римскими цифрами и маятником, который раскачивается с пугающей медлительностью. Сейчас девять.

- Это шутка, - говорю я вслух, но голос звучит неуверенно. - Это какая-то дурацкая шутка.

Листаю дальше.

«Математический анализ. 06:00 - 08.00. Лабораторный корпус, этаж 3»

Я выронила расписание на пол. Бумага падает бесшумно, планируя, как осенний лист, и останавливается у моих кед.

- Ночная академия, - шепчу я. - У них, блядь, ночная академия.

Я опускаюсь на край кровати, потому что ноги перестают меня слушать. В голове - каша из мыслей, страхов и какого-то липкого отчаяния. Я ехала сюда двенадцать часов. Я не спала нормально двое суток - сначала сборы, потом поезд, потом эта бесконечная дорога через лес. И теперь вместо того, чтобы провалиться в эту огромную кровать с ее дурацкими подушками, я должна идти на пару.

В час ночи.
А потом в три.
А потом, блядь, в четыре утра.

- Мама, - произношу я в пустоту, и в голосе слышится что-то жалкое, детское, то, что я прятала глубоко внутри последние годы. - Мама, зачем ты меня сюда отправила?

Ответа нет. Только тишина и тиканье часов, которые отсчитывают секунды до моего первого ночного урока. Я закрываю лицо руками и сижу так несколько минут. Дышу. Считаю до десяти. До двадцати. До ста. Потом поднимаю голову и вижу на столе еще кое-что. Папка. С надписью

«Документы: сдать в административный корпус до полуночи».

Я беру ее дрожащими руками. Открываю. Внутри - мое личное дело, копия какого-то договора, подписанного маминым нервным почерком, и бланк зачисления, где в графе «спонсор» стоит прочерк. Прочерк. Не имя. Не название организации. Не сумма. Просто пустота, которая кричит громче любых слов.

- До полуночи, - читаю я вслух. - То есть... - смотрю на часы. Половина десятого. - У меня есть полтора часа, чтобы найти этот гребаный административный корпус.

Я встаю. Ноги дрожат, голова гудит, глаза слипаются от усталости. Я отталкиваюсь от двери и иду к шкафу. Тому самому, встроенному, с зеркальными дверцами, в котором, как сказала Ви, меня ждет форма. Я берусь за ручку, делаю глубокий вдох - зачем? я и так знаю, что ничего хорошего меня там не ждет - и открываю.
Свет из комнаты падает на ткань, и я забываю, как дышать. Форма. Не та дешевая униформа, которую я видела в обычных школах. Не синтетические юбки, которые электризуются и липнут к ногам. Не рубашки из ткани, похожей на бумагу.

Это... искусство.

На вешалках, аккуратно развешанные, словно в дорогом бутике, висят несколько предметов. Я провожу пальцами по ткани, и она скользит под ними, как вода - прохладная, гладкая, тяжелая. Настоящий шелк. Или что-то очень похожее. Пиджак - темно-бордовый, почти черный, с золотыми пуговицами и тонкой алой окантовкой по воротнику. На левом кармане - вышитый герб академии, буква «R», переплетенная с дубовыми ветвями. Я трогаю вышивку пальцем - объемная, плотная, явно ручная работа. Такие вещи стоят тысяч десять. Или больше. Юбка - такая же темно-бордовая, в складку, длиной чуть выше колена. На поясе - маленькая золотая застежка. Я верчу юбку в руках и чувствую вес ткани - она не просвечивает, не мнется, не выглядит дешево. Она выглядит так, будто ее шили для принцесс. Рубашка - белая, с длинными рукавами и манжетами, на которых вышиты инициалы академии. Тонкий хлопок, почти прозрачный, но с подкладкой на груди, чтобы ничего не просвечивало. Пуговицы перламутровые, с гравировкой. Галстук - длинный, алый, с золотой полоской по центру. Жилет - тонкий, приталенный, из той же темно-бордовой ткани, что и пиджак. Он делает талию визуально уже, плечи - острее. Я примеряю его прямо поверх толстовки, и мое отражение в зеркале выглядит чужим. Как будто я играю роль в фильме про богатых детей.

Но самое удивительное - обувь.

На дне шкафа стоят две коробки. В первой - черные лодочки на небольшом каблуке, с золотыми пряжками. Классические, элегантные, как у тех девушек, которые никогда не бегали по лужам и не опаздывали на последний автобус.

А во второй...

Я открываю коробку и не сдерживаю удивленного вздоха.

Кроссовки.

Черные, из матовой кожи, с алой подошвой и золотыми шнурками. Легкие, мягкие, с анатомической стелькой, которая, кажется, создана для того, чтобы в них можно было бегать. И прыгать. И носиться по этой гребаной академии, когда опаздываешь на пару.

- Умно, - шепчу я. - Они знают, что студенты не живут на каблуках.

На дне коробки - колготки. Черные, плотные, с микрофиброй и анатомическим мыском. Дорогие. Те, которые не рвются после первой носки. Те, которые моя мама всегда хотела мне купить, но у нас никогда не было лишних денег. Я стою посреди комнаты, смотрю на все это великолепие, разложенное на кровати, и чувствую, как что-то сжимается у меня в груди. Это все - не мое. Эта форма, эти ткани, эти золотые пуговицы - они принадлежат кому-то другой. Той Реми, у которой есть спонсор, есть будущее, есть место в этом мире.

А я - я просто самозванка в чужом платье.
Но выбора нет.
Я начинаю раздеваться.

Стягиваю джинсы - они падают на пол, и я смотрю на них, на потертые колени, на выцветшую ткань, и чувствую себя предательницей. Эти джинсы прошли со мной через многое. Через первые смены в кофейне, через ночные прогулки с Марши, через тот день, когда я узнала, что поступила в университет. Они были со мной, когда я плакала. Когда я смеялась. Когда я думала, что моя жизнь имеет смысл. Сейчас они лежат на полу, выброшенные, как старая кожа. Я отворачиваюсь. Надеваю колготки. Ткань скользит по ногам, обтягивает, согревает - и это ощущение правильное, правильное, хотя я не хочу, чтобы оно было правильным. Юбка. Застегиваю на золотую пряжку - сидит идеально, будто шили на меня. Подол доходит до середины бедра, и я дергаю его вниз, чувствуя себя голой. Слишком коротко. Слишком откровенно. Но я смотрела на других девушек в коридоре - у них так же. Значит, так принято. Значит, я должна привыкнуть. Рубашка. Пуговицы. Манжеты. Она пахнет чем-то цветочным - лавандой, кажется, - и этот запах смешивается с моим собственным, с запахом дороги и усталости. Жилет. Он облегает торс, подчеркивает грудь, талию. Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Пиджак. Последний штрих. Темно-бордовая ткань ложится на плечи, и я чувствую себя... сильнее. Или это просто иллюзия, созданная дорогой одеждой и правильным кроем?

Я поворачиваюсь перед зеркалом, и ткань переливается - темно-красная, почти черная, с золотым отливом. Буква «R» на груди кажется мне клеймом. Или обещанием. Теперь - обувь. Я смотрю на лодочки, потом на кроссовки. Лодочки красивее. Они делают ногу длиннее, осанку прямее, они - часть этого образа принцессы из закрытой академии.

Я выбираю кроссовки.

Они легкие, удобные, и когда я делаю шаг, они не издают ни звука. Бесшумные. Как я. Как та Реми, которая всегда оставалась в тени, чтобы никто не заметил. Я смотрю на себя в зеркало. Светлые волосы - длинные, до бедер, - рассыпались по плечам, по спине, по груди. Они выбиваются из-под пиджака, падают на рубашку, на золотые пуговицы. Я выгляжу как фея, которую нарядили в форму для частной школы. Или как чужак, который слишком старается быть своим. Я беру волосы в руку. Они тяжелые, гладкие, пахнут моим шампунем - кокосом, самым дешевым в супермаркете. Этот запах сейчас - единственное, что связывает меня с домом.

- Что с ними делать? - шепчу я своему отражению. - Собрать? Или так идти?

Отражение молчит. Оно смотрит на меня зелеными глазами, в которых плещется страх и упрямство одновременно. Я вспоминаю, как мама всегда говорила: «Твои волосы - твое богатство, Реми. Никогда их не прячь». Но мама не знает, каково это - быть в комнате, полной хищников, с распущенными волосами, которые так легко схватить. Так легко дернуть. Так легко использовать против тебя. Но если я соберу их - я спрячусь. Стану незаметной. Растворюсь среди других девушек с такими же хвостами и пучками.

Я хочу спрятаться.

Я беру резинку с тумбочки - простую, черную, мою - и собираю волосы в высокий хвост. Они послушно ложатся, тяжелые и гладкие, и хвост падает на спину, почти до талии. Я смотрю на себя в зеркало. Теперь я похожа на студентку. На одну из них. На ту, кто не привлекает внимания.

- Отлично, - говорю я себе. - Теперь документы.

Я беру папку, проверяю, что ключ-карта в кармане пиджака, и выхожу в коридор. Кеды больше не стучат - кроссовки бесшумно ступают по мрамору. Я иду к лифту, но на полпути останавливаюсь. Вспоминаю, как в старых зданиях лифты пахнут смертью. Решаю идти пешком. Лестница. Перила из темного дерева, ступени из мрамора. Я спускаюсь, и каждый шаг дается мне легче, чем я ожидала. Кроссовки не скользят. Юбка не задирается. Пиджак сидит идеально. Я чувствую себя... по-другому. Не лучше. Не хуже. Просто по-другому. Как будто эта форма - не просто одежда. Как будто это доспехи. Которые защищают меня от этого места. Или, наоборот, привязывают к нему. Я выхожу из жилого корпуса, и холодный февральский воздух бьет в лицо. Озеро чернеет вдали, лес стоит стеной, а над всем этим - луна, огромная и бледная, как глаз, который следит за мной. Я сжимаю папку крепче и иду в сторону главного корпуса. У меня есть полтора часа, чтобы сдать документы, и чтобы подготовиться к тому, что моя первая пара начнется в одиннадцать ночи. Я выхожу из жилого корпуса, и ночь обнимает меня за плечи.

Воздух здесь другой. Не такой, как в городе - влажный, тяжелый от запаха хвои и озера, холодный, но не колючий. Он забирается под пиджак, под рубашку, под колготки, заставляет меня поежиться, но не убежать обратно в тепло. Потому что то, что я вижу, стоит того.

Академия светится.

Главный корпус возвышается передо мной, и в темноте он кажется еще больше, еще величественнее, чем днем. Огни горят в каждом окне - теплые, золотые, они льются наружу, разгоняя тьму, но не прогоняя ее полностью. Тени танцуют на стенах, на дорожках, на мраморных ступенях, ведущих к парадному входу. Шпили уходят в небо, черные силуэты на фоне бледной луны, и мне кажется, что если присмотреться, можно увидеть, как они покачиваются на ветру. Или дышат. Как будто академия - живая. Как будто она смотрит на меня, ждет, оценивает. Я медленно иду по вымощенной камнем дорожке. Кроссовки не издают ни звука, но я все равно стараюсь ступать тихо - из привычки, из желания остаться незамеченной. Мимо проходят студенты - в такой же форме, черно-красной, с буквой «R» на груди. Девушки с идеальными прическами, парни с расслабленными улыбками. Они смеются, переговариваются, и никто не смотрит на меня. Никто не замечает.

Здесь все заняты собой. Своими секретами. Своими ночными уроками.

Я поднимаюсь по ступеням главного входа. Их много - двадцать, тридцать, сорок. Мрамор холодный под подошвой, перила из кованого железа - с вензелями и завитками, которые в свете фонарей отбрасывают причудливые тени. На вершине лестницы меня встречают огромные дубовые двери с бронзовыми ручками в виде львиных голов. Я толкаю одну - тяжелую, массивную, но она открывается бесшумно, будто только и ждала моего прикосновения. Внутри - тишина. Другая, чем снаружи. Глубокая, почти осязаемая, как вода в озере. Мраморные полы отражают огни люстр, и кажется, что я иду по звездам. Где-то далеко играет музыка - тихая, классическая, она льется из невидимых колонок, и эхо шагов смешивается с ней, создавая странную, гипнотическую мелодию.

Я ищу таблички. «Административный корпус - направо», «Приемная комиссия - второй этаж, кабинет 207». Все тот же старомодный шрифт, все те же указатели, которые, кажется, ведут меня по лабиринту. Я сворачиваю направо, прохожу через галерею с картинами - они смотрят на меня из тяжелых рам, люди в старинных костюмах с лицами, которые кажутся слишком живыми для портретов. Я отвожу взгляд. Не нужно, чтобы они запомнили меня. Не нужно, чтобы кто-то здесь запомнил меня. Лестница на второй этаж. Ступени поскрипывают под моими кроссовками - жалобно, будто извиняясь за то, что потревожили их сон. Я поднимаюсь медленно, считая про себя. Семь, восемь, девять. На площадке между этажами - огромное окно, выходящее на озеро. Я останавливаюсь на секунду, смотрю на черную воду, на отражение луны, и чувствую, как что-то сжимается в груди. Там, за озером, есть другой мир. Мир, где моя мама пьет ромашковый чай на кухне, где Марши спит на моей подушке, где нет никакого Риверсвуда. Там темно. Здесь - тоже темно. Но здесь светятся огни. Слишком много огней. Слишком много жизней.

Я отворачиваюсь от окна и иду дальше.

Коридор на втором этаже длинный и узкий, с высокими потолками и редкими бра на стенах. Лампы мерцают - то ярче, то тусклее, - и тени прыгают по стенам, как испуганные звери. Я иду к концу коридора, туда, где табличка обещает мне кабинет 207. И нахожу его. Дверь тяжелая, дубовая, с уже знакомой табличкой: «Приемная комиссия. Круглосуточно». Я усмехаюсь. Круглосуточно. Потому что в Риверсвуде никто не спит. Никогда.

Я стучу.
Тишина.
Стучу еще раз.

Дверь открывается сама - медленно, со скрипом, будто приглашая войти. Внутри - небольшая комната, заваленная папками, бумагами и коробками с архивными надписями. За столом сидит Ви Стерлинг - та же, что встречала меня у входа. Она не спит. У нее на столе чашка кофе, очки на носу и стопка документов высотой с мою руку.

- Мисс Грейс, - говорит она, не поднимая головы. - Я ожидала вас раньше.

- Я заблудилась, - вру я.

Она поднимает глаза. В них - ни капли веры.

- Документы на стол, - кивает на край стола, где нет ни одной свободной поверхности.

Я кладу папку, и она тут же исчезает под кипой других бумаг.

- Все? - спрашиваю я.

- Все, - она возвращается к своим бумагам. - У вас есть час до первого занятия. Рекомендую провести его с пользой.

Я киваю, разворачиваюсь и выхожу в коридор. И стою там, прижавшись спиной к холодной стене, пока сердце не перестает колотиться как бешеное. У меня есть час. Час, чтобы подготовиться к первому ночному уроку в этой гребаной академии, где никто не спит, никто не отдыхает, никто не задает вопросов. Коридоры Риверсвуда - это лабиринт, созданный специально для того, чтобы новенькие терялись. Я блуждаю уже минут десять, сверяясь с указателями на стенах, но они врут. Или я не умею читать. Стрелки ведут меня то направо, то налево, то вверх по лестнице, то вниз, и каждый раз, когда мне кажется, что я у цели, я упираюсь в тупик или в дверь с табличкой «Только для персонала».

Академия живет своей ночной жизнью.

Студенты проходят мимо - некоторые спешат, некоторые идут не спеша, разговаривая в полголоса. Их голоса эхом отражаются от мраморных стен, смешиваются с тихой классической музыкой, которая льется отовсюду и ниоткуда одновременно. Я чувствую себя призраком в этом сияющем великолепии. Чужим. Ненужным. Но я иду дальше. Потому что у меня нет выбора. Потому что если я остановлюсь, то, возможно, уже не сдвинусь с места. Я сворачиваю в очередной коридор - длинный, с высокими потолками и редкими бра на стенах. Лампы мерцают, отбрасывая танцующие тени, и на секунду мне кажется, что я вижу чей-то силуэт в конце. Но я моргаю - и никого нет.

Это место сводит с ума.

Я прохожу мимо аудитории 112 - история искусств, табличка говорит, что занятия здесь начинаются в час ночи. Мимо библиотеки - двери открыты, и я вижу ряды стеллажей, уходящих в темноту, и несколько фигур, склонившихся над столами. Мимо лабораторного крыла - оттуда пахнет чем-то химическим и слышны приглушенные голоса.

И тут я слышу это.

Сначала я думаю, что мне показалось. Что это просто скрип половиц или ветер за окном. Но звук повторяется - тихий, протяжный, почти жалобный. И в нем есть что-то такое, от чего мои щеки вспыхивают, даже если я еще не понимаю, что это.

Я останавливаюсь.
Тишина.

А потом снова - стон. Громче, откровеннее, влажнее. Он эхом разносится по коридору, и теперь я узнаю его. Узнаю, потому что слышала в фильмах, которые тайком смотрела в наушниках, чтобы мама не услышала. Потому что слышала от соседей за стенкой в нашей старой квартире.

Это стон удовольствия.
Мое сердце пропускает удар. Я должна уйти. Я знаю, что должна уйти, что это не мое дело, что если меня увидят, я влечу в неприятности. Но ноги не слушаются. Они несут меня к двери, из-за которой доносятся звуки, медленно, почти крадучись, будто я охочусь. Дверь тяжелая, дубовая, с маленьким окошком на уровне глаз. Сквозь матовое стекло ничего не видно - только смутные тени, которые движутся в такт ритму, который я уже начинаю различать. Стук. Ритмичный, настойчивый, влажный. Я прижимаюсь ухом к холодному дереву. Стон. Теперь женский. Высокий, почти истеричный, срывающийся на хрип.

И мужское дыхание - низкое, тяжелое, как рык. Мои пальцы дрожат, когда я тянусь к ручке. Я не должна этого делать. Я знаю, что не должна. Но любопытство - та самая чертова собака, которую я никогда не умела держать на поводке, - толкает меня вперед. Дверь приоткрывается с тихим скрипом. Я впускаю в комнату только узкую полоску света - и этого достаточно, чтобы увидеть.

Преподавательская.
Стол. Тот самый - массивный, дубовый, с золотыми канделябрами по краям. На столе - девушка. Она сидит на краю, откинувшись назад, опираясь на локти, и ее голова запрокинута так, что я вижу только шею - длинную, красивую, покрытую бисеринками пота. Ее форма разбросана по полу - пиджак здесь, юбка там, рубашка белым пятном в углу. На ней только черный кружевной бюстгальтер и ничего больше - колготки порваны и свисают с одной ноги, вторая босиком упирается в край стола. Она красивая. Темные волосы рассыпаны по плечам, губы приоткрыты, глаза закрыты. И она стонет - громко, не стесняясь, будто в этой академии никто никогда не спит, и никто никогда не подслушивает у дверей.

Но я смотрю не на нее.
Я смотрю на него.

Он стоит между ее ног, все еще в форме - черная рубашка расстегнута, обнажая широкую грудь, покрытую татуировками. Рукава закатаны до локтей, открывая предплечья, исчерченные черными линиями. Я не вижу его лица - только спину, широкие плечи, темные кудри, которые падают на затылок и шевелятся в такт его движениям. Его пальцы сжимают ее бедра - сильно, собственнически, до белых следов. Он входит в нее резко, глубоко, и она выгибается навстречу, впиваясь ногтями в дерево стола.

- Да, - шепчет она. - Пожалуйста, не останавливайся.

Он не отвечает. Только ускоряется, и теперь я слышу не только стоны, но и влажный звук его толчков, и его дыхание - тяжелое, рваное, как у зверя. Мои колени дрожат. Я должна уйти. Я знаю, что должна уйти, что это неправильно, что если меня поймают, мне конец. Но я не могу отвести взгляд. Я смотрю на его татуированную руку, скользящую по животу девушки, на его пальцы, которые сжимают ее грудь поверх кружева. Я смотрю на то, как напряжены его мышцы, как перекатываются под кожей при каждом движении. Я смотрю - и чувствую, как внутри меня разгорается огонь.

Горячий, тягучий, стыдный.

Мои трусики намокают. Я чувствую это - влажность, которая растекается между ног, заставляя меня сжимать бедра. Я возбуждена. Возбуждена тем, что вижу, тем, что слышу, тем, что запрещено.

- Черт, - шепчу я себе, но звук выходит громче, чем я хочу.

Девушка стонет громче, и он склоняется над ней, шепча что-то на ухо. Его рука скользит вниз, между их телами, и она вскрикивает - пронзительно, почти болезненно, но в этом крике - удовольствие. Чистое, неприкрытое, животное.

И тут он оборачивается.
Я не успеваю отшатнуться.
Его взгляд врезается в меня, как удар током. Темные глаза - такие темные, что почти черные, с зелеными искрами, которые пляшут в свете лампы. В них нет удивления. Нет смущения. Нет даже злости, которую я ожидала увидеть.

В них - ненависть.

Чистая, первобытная, ледяная ненависть, которая обжигает, даже когда он смотрит на меня с другого конца комнаты. Он злой. Бешеный. Я разрушила его момент, ворвалась в его мир, где ему никто не нужен, кроме той девушки на столе. У него красивое лицо - слишком красивое, с острыми скулами, с тонкими губами, с пирсингом в нижней губе. Маленькое серебряное кольцо, которое блестит, когда он облизывает губы. Он делает это медленно, будто пробуя меня на вкус. Черные кудри падают на лоб, и он не убирает их. Татуировки поднимаются по шее, выползают из-под ворота рубашки, теряются где-то за тканью. Он выглядит опасно. Выглядит так, будто сбежал из какого-то другого мира, куда меня никогда не пустят.

Он выглядит сладко. Гребаная сладкая опасность, от которой у меня перехватывает дыхание.

Я не знаю, сколько мы так смотрим друг на друга. Секунду. Вечность. Его пальцы все еще сжимают бедра девушки, которая что-то бормочет, не понимая, что он уже не здесь. Что он уже смотрит на меня - нищую, перепуганную девчонку в форме, которая не должна была этого видеть.

Я делаю шаг назад.
Дверь закрывается с глухим стуком.
И я бегу.

Кроссовки бесшумно скользят по мраморному полу, и это единственное, что спасает меня - они не выдают моего панического бегства. Но я все равно лечу, как пуля, как зверь, за которым гонятся. Лестница, коридор, еще один коридор, стеклянная галерея - я не разбираю дороги, я просто бегу, пока легкие не начинают гореть. Влетаю в свою комнату, захлопываю дверь и падаю на кровать. Подушки принимают меня в свое лавандовое облако, и я зарываюсь лицом в них, чтобы не закричать. Мое сердце колотится так, что я слышу его в ушах. Между ног - пульсирует. Я влажная. Возбужденная. И стыд обжигает щеки, спускается по шее, по груди.

- Что со мной не так? - шепчу я в подушку.

Ответа нет. Только воспоминание - его взгляд, полный такой чистой, такой первобытной ненависти. Его пальцы, сжимающие бедра. Его губы с пирсингом, которые он облизывает, глядя на меня.

Я закрываю глаза и все еще вижу его. Темные кудри. Черные глаза. Татуировки на шее.

Кто он?
Черт бы побрал этот Риверсвуд. Черт бы побрал эти ночные коридоры. И черт бы побрал меня за то, что мне понравилось. Понравилось смотреть. Понравилось, что он поймал меня. Понравилось, что в его ненависти было что-то еще - что-то такое, от чего мое сердце до сих пор колотится как бешеное. Я лежу на кровати, уткнувшись лицом в подушки, и чувствую, как пульс постепенно замедляется - от бешеного галопа к тяжелой, усталой походке. Лавандовый запах оседает в легких, смешивается с кислородом, и я наконец-то начинаю дышать ровно.

- Это просто секс, - шепчу я в ткань. - Люди занимаются сексом. Это нормально. Ты не должна была подглядывать, но ты подглядела, и теперь просто забудь.

Не забывается. Его взгляд все еще стоит перед глазами - темные глаза, пирсинг в губе, татуировки на шее. И этот взгляд, полный ненависти и чего-то еще, чего я не умею называть. Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Лепнина. Золото. Богатство, которое никогда не будет моим.

- Хватит, - говорю я себе вслух. - Ты здесь не для того, чтобы пялиться на чужие сексуальные похождения. Ты здесь, чтобы учиться. Чтобы узнать, зачем тебя сюда притащили.

Я сажусь. Живот урчит - громко, требовательно, напоминая, что последний раз я ела утром, в поезде, тот дурацкий бутерброд с сыром, который стоил как две чашки кофе в моей кофейне.

- Еда, - вспоминаю я. - В расписании был ужин. В семь. Я пропустила.

Конечно, пропустила. Я была занята тем, что пялилась на чужой секс и носилась по коридорам, как угорелая. Я смотрю на часы. Без пятнадцати одиннадцать. До первой пары - пятнадцать минут.

- Черт, - выдыхаю я, вскакивая с кровати. - Черт, черт, черт.

Я смотрю на себя в зеркало. Хвост растрепался, из-под пиджака выбилась рубашка, на щеке - след от подушки. Я выгляжу так, будто меня только что переехал грузовик. Или будто я подглядывала за сексом, а потом валялась на кровати и жалела себя.

- Неважно, - говорю я своему отражению. - Ты идешь на пару. Ты не опоздаешь. Ты никому ничего не должна.

Поправляю пиджак, затягиваю хвост туже, одергиваю юбку. Выхожу в коридор - и бегу. Кроссовки несут меня по мраморному полу бесшумно, как призрака. Лестница, первый этаж, стеклянная галерея, главный корпус. Я лечу сквозь Риверсвуд, как пуля, и на этот раз мне плевать, кто на меня смотрит.

- Аудитория 204, - шепчу я, сверяясь с табличками. - Второй этаж, направо, потом налево, потом...

Я нахожу ее за три минуты до начала. Дверь тяжелая, дубовая, с табличкой «Современная литература. Преподаватель: доктор Роун». Я сглатываю, приглаживаю волосы и вхожу. В аудитории тихо. Студенты сидят за партами - дорогими, из темного дерева, с кожаными вставками. Я насчитываю двенадцать человек, может, тринадцать. Все в форме, черно-красной, с буквой «R» на груди. Все смотрят на меня.

- Извините, - говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. - Я новенькая. Заблудилась.

Преподаватель стоит у доски. Молодая женщина - может быть, тридцать, может быть, чуть больше. Темные волосы собраны в низкий пучок, на носу - очки в тонкой золотой оправе. Белая блузка застегнута на все пуговицы, черная юбка-карандаш доходит до колена, туфли-лодочки на шпильке.

Я узнаю ее.
Я узнаю ее сразу.
Та девушка. Та самая, которую я видела в преподавательской. На столе. Без одежды. Которая стонала, пока тот парень с темными кудрями трахал ее, сжимая бедра так, что оставались следы.

Мир останавливается.
Я не дышу.

Я смотрю на нее, и в моей голове проносятся образы - ее растрепанные волосы, ее обнаженная грудь в кружевном бюстгальтере, ее запрокинутая голова, ее стоны. И теперь эта же женщина стоит передо мной, в идеальном костюме, с идеальной прической, и смотрит на меня поверх очков с легким любопытством.

- Мисс... - говорит она, и голос у нее звонкий, но спокойный.

- Грейс, - выдыхаю я. - Реми Грейс.

- А, новенькая, - она улыбается. Улыбается так, будто ничего не произошло. Будто час назад ее не трахал студент на учительском столе. Будто я не стояла у двери и не смотрела на все это. - Мы вас ждали. Проходите, мисс Грейс. У нас мало времени, но я успею вас представить.

- Класс, - доктор Роун поворачивается к доске, но я вижу ее профиль - идеальный, без единой морщинки. - Позвольте представить вам новую студентку. Реми Грейс. Она будет учиться с вами. Я надеюсь, вы примете ее в нашу дружную семью.

Никто не аплодирует. Только несколько голов поворачиваются в мою сторону, сканируют, оценивают. Я чувствую себя мухой, которую случайно занесло в банку с пауками. Дверь распахивается с грохотом, от которого я вздрагиваю, а несколько студентов оборачиваются с выражением привычной усталости - будто такое здесь случается каждый день. В проеме появляются двое. Они смеются - громко, расслабленно, ничуть не смущаясь тем, что врываются посреди лекции. Их голоса эхом разлетаются по аудитории, и доктор Роун даже не поднимает головы. Не делает замечания. Только пальцы, сжимающие указку, чуть заметно белеют на костяшках.

Первый - высокий, со светлыми волосами, собранными в небрежный пучок, и голубыми глазами, которые смотрят на мир с ленивым превосходством. Он красив той открытой, почти мальчишеской красотой - широкая улыбка, ямочки на щеках, расслабленная походка. Форма сидит на нем как влитая, рукава рубашки закатаны до локтей, жилет расстегнут. Он что-то говорит второму, и тот отвечает коротким смешком - низким, хриплым, от которого у меня по позвоночнику пробегают мурашки.

А потом второй поднимает голову - и я перестаю дышать.

Темные кудри. Острые скулы. Татуировки, выползающие из-под ворота рубашки и обвивающие шею, как черные змеи. Пирсинг в нижней губе поблескивает при свете ламп, когда он облизывает губы - рассеянно, автоматически, будто пробует воздух на вкус. Я узнаю его. Узнаю сразу - по походке, по развороту плеч, по той опасной грации, которая не бывает у обычных людей.

Тот парень.
Тот, который трахал ее. На столе. В преподавательской.

Он не замечает меня сначала - смотрит на своего друга, усмехается чему-то, и в этой усмешке столько расслабленной жестокости, что становится страшно. Но потом его взгляд скользит по аудитории - лениво, почти скучающе - и останавливается на мне. Я стою у доски. Одна. Рядом с доктором Роун. Мои волосы рассыпались из хвоста, щеки горят, руки дрожат. Я выгляжу как испуганный кролик, которого выпустили на арену с голодными волками. Он смотрит на меня. Сначала - равнодушно. Потом - с любопытством. А потом его глаза сужаются, и я вижу, как в них вспыхивает узнавание. Он знает. Он понимает, что это я стояла за дверью. Что это я смотрела, как он трахает учительницу. Что это я смотрела - и не могла отвести взгляд.

Его губы кривятся в усмешке. Не доброй. Не злой. Просто - такой, от которой у меня пересыхает во рту.

- А это еще кто? - спрашивает светловолосый, тоже заметив меня. Он окидывает меня взглядом с головы до ног - медленно, нагло, будто оценивает. - Новенькая?

- Реми Грейс, - доктор Роун наконец поднимает голову, и ее голос звучит ровно, без единой эмоции. - Грейс, это Эвен Коллинз.

Светловолосый кивает мне, и в его улыбке проскальзывает что-то вроде одобрения.

- И Арден Риверс, - продолжает она, и это имя падает в тишину, как камень в воду.

Арден.
Арден Риверс.

Он не кивает. Не улыбается. Просто смотрит - тяжело, пристально, не отрываясь. И в этом взгляде - все. И ненависть за то, что я подглядывала. И любопытство. И что-то еще, чего я не умею называть.

- Располагайтесь, - доктор Роун жестом указывает на свободные места, и ее пальцы чуть заметно дрожат, когда она возвращается к доске.

Арден проходит мимо меня - так близко, что я чувствую его запах. Табак, кожа, что-то древесное, от чего кружится голова. Он не смотрит на меня, но я чувствую - его внимание приковано ко мне, как у хищника к добыче. Они с Эвеном занимают места в последнем ряду. Арден садится у окна, откидывается на спинку стула, кладет ноги на соседнее сиденье. Скрещивает руки на груди - и татуировки на его предплечьях кажутся черными реками, текущими по коже. Я наконец сажусь. Далеко от них - в первый ряд, почти у двери, чтобы можно было быстро сбежать. Мои пальцы дрожат, когда я достаю тетрадь и ручку.

- Мисс Грейс, - голос доктора Роун звучит мягко, почти заботливо. - Не хотите пересесть поближе? Здесь лучше видно доску.

- Нет, - отвечаю я слишком быстро. - Спасибо. Мне и здесь хорошо.

Вранье. Мне здесь не хорошо. Мне здесь страшно. Потому что я чувствую его взгляд на своей спине - тяжелый, требовательный, прожигающий ткань пиджака, рубашки, кожи. Я не оборачиваюсь. Я смотрю прямо перед собой, на доску, на доктора Роун, которая что-то пишет мелом, но не вижу ничего. Перед глазами - только его лицо. Темные кудри, пирсинг в губе, этот взгляд, полный ненависти и любопытства одновременно. Лекция начинается. Доктор Роун рассказывает про постмодернизм и деконструкцию текста, ее голос течет ровно и монотонно, как река. Я делаю вид, что слушаю, вожу ручкой по бумаге, но мысли далеко. Он здесь. Он будет учиться со мной. Мы будем сидеть в одной аудитории, дышать одним воздухом, смотреть на одну доску.

И он знает, что я видела.
Он знает мой секрет. А я - его. Мы связаны теперь. Узами подглядывания и стыда. И я понятия не имею, что с этим делать.

- Мисс Грейс, - голос доктора Роун, возвращает меня в реальность. - Вы не могли бы ответить на вопрос?

Я поднимаю глаза. Все смотрят на меня. Даже он. Я чувствую его взгляд - тяжелый, насмешливый.

- Простите, - говорю я. - Я не расслышала.

Кто-то усмехается. Кажется, Эвен.

Доктор Роун смотрит на меня долго, так долго, что я начинаю нервничать. Потом переводит взгляд на Ардена - и в этом взгляде мелькает что-то, чего я не могу разобрать. Боль? Страх? Или что-то другое?

- Ничего страшного, - говорит она. - Первый день. Привыкайте.

Она продолжает лекцию, а я сижу, сжимая ручку, и понимаю одну простую, до жути очевидную вещь.

Я влипла. По уши.
Пара тянется бесконечно.

Доктор Роун рассказывает про постмодернизм, про деконструкцию текста, про то, как слова могут быть опаснее любого оружия. Ее голос течет ровно, как вода, и иногда мне кажется, что она специально говорит медленнее, чем нужно. Чтобы я запомнила. Чтобы я поняла. Я не запоминаю. Я не понимаю. Я сижу в первом ряду, сжимая ручку, и пытаюсь не оборачиваться. Не смотреть на него. Не думать о том, что он сидит в двух шагах от меня и, наверное, смотрит на мою спину.

Мой живот урчит.

Сначала тихо - я почти не слышу из-за голоса доктора Роун. Но потом громче, требовательнее, будто мой желудок решил, что его игнорирование - это личное оскорбление. Я прижимаю руку к животу, втягиваю его, надеясь, что никто не заметит.

Никто не замечает.
Кроме него.

Я чувствую, как его взгляд смещается с моих волос на спину, со спины на живот. Он слышит. Конечно, слышит. У этого парня, наверное, слух как у волка - он улавливает даже то, что я пытаюсь спрятать.

Я сжимаю зубы и смотрю на доску.

Доктор Роун что-то говорит про метафоры и символизм. Я пишу под диктовку, но буквы расплываются, и вместо слов на бумаге получаются черные кляксы. Мои глаза слипаются. Я не спала нормально уже почти двое суток - сначала сборы, потом поезд, потом эта бесконечная дорога через лес, потом академия, потом этот кошмар в преподавательской. Я чувствую, как тяжесть наваливается на плечи, как веки становятся свинцовыми, как голова начинает клониться к парте.

- Не спать, - шепчу я себе. - Ты не можешь спать. Ты на первой паре.

Но организм не слушается. Он хочет есть. Он хочет спать. Он хочет, чтобы этот день закончился и никогда не повторялся. Когда доктор Роун наконец произносит «все свободны», я вскакиваю так быстро, что стул с грохотом отъезжает назад. Не извиняюсь. Не смотрю по сторонам. Я просто хватаю сумку и лечу к выходу, расталкивая локтями других студентов, которым тоже, наверное, нужна свобода. В коридоре я останавливаюсь. Прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза и выдыхаю.

- Ты справилась, - шепчу я себе. - Ты выжила. Теперь можно поесть и поспать.

Мой живот урчит в знак согласия. Я делаю шаг к выходу из главного корпуса. Потом второй. Потом третий.

А потом кто-то хватает меня за плечо и с силой толкает к стене. Моя голова ударяется о мраморную поверхность, и звездочки вспыхивают перед глазами. Я вскрикиваю - коротко, испуганно, - но крик застревает в горле, когда я понимаю, кто это.

Арден Риверс.

Он стоит передо мной, загораживая свет. Его кудри падают на лицо, и он не убирает их. Пирсинг в губе поблескивает в тусклом свете бра. Его рука - татуированная, с черными линиями, обвивающими каждый сустав, - сжимает мой подбородок, заставляя смотреть вверх, в его глаза.

- Ты, - говорит он, и в этом одном слове - столько всего. Презрение. Злость. Что-то еще, чего я не могу разобрать.

- Отпусти, - выдыхаю я, и голос звучит жалко, испуганно. Я ненавижу себя за это, но ничего не могу поделать. Он сильнее. Он выше.

- Ты видела, - он не спрашивает. Он утверждает. - Ты стояла за дверью и смотрела.

Я молчу. Что я могу сказать? «Нет, я случайно забрела в преподавательскую, потому что любовалась архитектурой»? Он не поверит. Он вообще ничему не верит, этот парень.

- Мне плевать, - он наклоняется ближе, и его дыхание касается моего лица - горячее, с мятным оттенком. - На то, что ты видела. Мне ничего не будет. Я - сын директора. Эта академия - моя.

Его пальцы сжимаются сильнее, и я чувствую, как кости подбородка ноют под давлением. Но внутри меня что-то щелкает. Что-то ломается - или, наоборот, встает на место.

Страх уходит.
Остается только злость. Чистая, белая, обжигающая.

- Ты можешь рассказать кому угодно, - продолжает он, не замечая перемены. - Отец узнает - ему плевать. Преподаватели узнают - они будут молчать. Студенты узнают - они уже знают. Им все равно. Я здесь главный.

- Главный? - перебиваю я, и мой голос звучит тверже, чем я чувствую себя на самом деле. - Ты? Мальчик, который трахает учительницу на столе, потому что ему скучно?

Его глаза сужаются.

- Ты ничего не знаешь.

- А ты думаешь, что знаешь меня, - отвечаю я, глядя ему прямо в глаза. И в этой темноте, в этих зеленых искрах, я не вижу ничего, что могло бы меня напугать. Только мальчишку в дорогой одежде, который привык, что все перед ним пресмыкаются. - И если ты думаешь, что можешь запугать меня, то ты ошибался. Меня пугали те, кто пострашнее сынка директора. Меня пугала жизнь. Нищета. Одиночество. А ты - ты просто мальчик с папиными деньгами, который думает, что весь мир вертится вокруг его члена.

Он замирает.

Его пальцы на моем подбородке расслабляются - всего на долю секунды, но я чувствую это. Колебание.

- Но есть кое-кто, кому будет не все равно, - говорит он, перехватывая инициативу. - У доктора Роун, есть муж и дети. И если кто-то узнает, ее жизнь разрушится.

Я смотрю на него. В его глазах - ни страха.

- Ты пришел сюда не потому, что боишься за себя, - продолжаю я. - Тебе плевать на себя. Ты пришел, потому что боишься за нее.

Он не отвечает. Но его рука опускается. Медленно, будто он сам не до конца понимает, что делает.

- Не смей, - говорит он тихо. Очень тихо. - Не смей говорить о ней.

- Я ничего о ней не говорю, - я растираю подбородок, на котором остались красные следы от его пальцев. - Я вообще не собираюсь никому ничего рассказывать. Мне плевать на твои секреты, Арден. Мне плевать на твою академию. Мне просто нужно поесть и поспать.

Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что я начинаю считать удары своего сердца. Один. Два. Три. Десять. В его глазах - не ненависть. Не злость. Что-то новое. Интерес. Настоящий, неприкрытый интерес хищника, который наткнулся на добычу, отказывающуюся бежать. Я думаю, что он уйдет. Что он скажет что-то колкое, развернется и исчезнет в темноте коридора, оставив меня наедине с моим колотящимся сердцем и урчащим животом.

Но он не уходит.

Вместо этого он делает шаг вперед. Один. Всего один. Но этого достаточно, чтобы между нами снова не осталось ничего - ни воздуха, ни времени, ни здравого смысла. Я вжимаюсь спиной в стену, но мне некуда отступать. Он возвышается надо мной - почти на голову выше, широкий, темный, опасный. Его тень накрывает меня, как крыло хищной птицы. Я чувствую жар его тела сквозь ткань пиджака. Чувствую запах - табак, кожа, что-то древесное, от чего кружится голова.

- Ты думаешь, что победила, да? - его голос становится тише, но от этого только тяжелее. Он звучит где-то надо мной, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. - Думаешь, что сказала мне правду в глаза, и теперь я отступлю?

Его руки упираются в стену по обе стороны от моей головы. Я в ловушке - между его телом и холодным мрамором. Между его дыханием и своим страхом, который я пытаюсь спрятать, но он, кажется, чувствует его. Он чувствует все.

- Я не думаю, - выдавливаю я, и голос звучит хрипло. - Я просто сказала, что думаю.

- Смелая, - он наклоняется ближе, и его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Я вижу каждую ресницу. Вижу родинку на скуле. Вижу, как пирсинг в губе поблескивает, когда он облизывает губы. - Очень смелая для девочки, которая приехала из ниоткуда и у которой нет здесь ничего.

Его правое колено упирается в стену между моих ног, и я чувствую, как мое дыхание сбивается. Это не угроза. Это не насилие. Это что-то другое. Что-то, от чего внутри разгорается огонь - горячий, тягучий, стыдный.

- У меня есть я, - говорю я, и мой голос дрожит. Я ненавижу эту дрожь. Ненавижу, что он ее слышит. - И этого достаточно.

- Недостаточно, - его губы почти касаются моего уха. Я чувствую его дыхание - горячее, с мятным оттенком - на своей шее, и мурашки бегут по всему телу. - В этом мире, Реми, ты не выживешь одна. Здесь волки. И я - самый голодный из них.

Он сын директора. Он главный.

- Знаешь, что я подумал, когда ты стояла за дверью? - шепчет он, и его губы скользят по краю моего уха - Случайно? Намеренно? Я не знаю. Я подумал, что ты смотрела на меня, как завороженная. Не отводила глаз. Не моргала. Просто смотрела.

Я сглатываю. Мои пальцы впиваются в рюкзак так, что костяшки белеют.

- Я смотрела, потому что не могла поверить своим глазам, - отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - А не потому, что мне это нравилось.

- Не ври, - он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его взгляд - темный, глубокий, с этими зелеными искрами - впивается в меня, как нож. - Я видел твои глаза, Реми. Ты была возбуждена. Я видел, как твои зрачки расширились. Как ты облизнула губы. Как твои пальцы вцепились в дверь, будто ты хотела войти.

Мои щеки вспыхивают. Я чувствую, как жар поднимается от шеи к лицу, заливая все вокруг алым. Он замечает это, конечно. Он замечает все.

- Это ничего не значит, - шепчу я.

- Это значит все, - он снова наклоняется, и его губы оказываются у самого моего уха. Его голос становится таким тихим, что я слышу его только потому, что он говорит прямо в меня. - Я уверен, что когда ты смотрела на нас, ты представляла себя на ее месте. Представляла, как я держу тебя за бедра. Как вхожу в тебя. Как ты стонешь подо мной.

Я не дышу.

Мир перестает существовать - нет коридора, нет академии, нет доктора Роун с ее постмодернизмом. Есть только он. Его голос. Его слова, которые вонзаются в меня, как иглы, оставляя следы, которых не видно, но которые я буду чувствовать еще долго.

- Ты... - начинаю я, но голос срывается, превращается в хрип.

- Что? - он усмехается, и я чувствую его улыбку - жесткую, опасную, с пирсингом, который касается моей мочки. - Скажешь, что это не правда?

Я молчу. Потому что не могу врать. Потому что он прав - я смотрела. Я смотрела, и мне нравилось. Мое тело предало меня еще тогда, в преподавательской, и оно предает меня сейчас - между моих ног пульсирует, трусики намокают, и я надеюсь, что он не чувствует этого запаха. Не чувствует, как я хочу его. Как я хочу того, что он делал с ней.

- Вижу, - он отстраняется, и его лицо снова оказывается передо мной. В его глазах - торжество. И что-то еще. Что-то голодное. - Ты не такая невинная, как хочешь казаться, Реми Грейс.

Он отталкивается от стены и делает шаг назад. Другой. Третий. Теперь между нами снова есть расстояние, но я все еще чувствую его - на своей коже, в своих легких, в том месте между ног, которое пульсирует в такт сердцу.

- Будь осторожна, - говорит он, и в его голосе - предупреждение. Или обещание. - В следующий раз, когда ты будешь подглядывать, я сделаю так, чтобы ты не просто смотрела. Я сделаю так, чтобы ты участвовала.

Он улыбается - медленно, опасно, с этим пирсингом, который блестит так, будто смеется надо мной. Разворачивается и уходит, не оглядываясь. Его шаги гулко отдаются в пустом коридоре, становятся тише, тише, пока не затихают совсем. А я остаюсь стоять у стены, прижимаясь к ней спиной, и пытаюсь вспомнить, как дышать. Мои колени дрожат. Мои руки дрожат. Все внутри дрожит - от страха, от злости, от того, что он сказал правду. Я хотела быть на ее месте. Я представляла. И он знает. Он видел это в моих глазах.

- Черт, - шепчу я.

Я провожу дрожащими пальцами по волосам, собираю их в хвост, но руки не слушаются. Я смотрю на свое отражение в темном окне в конце коридора - бледное, растрепанное, с горящими щеками и глазами, в которых плещется что-то, чего я не узнаю.

Возбуждение.
Чистое, неприкрытое, животное возбуждение. Он сделал это со мной. Одними словами. Одним шепотом. Одним прикосновением губ к моему уху.

Я ненавижу его.
И одновременно хочу, чтобы он вернулся. Мой живот урчит снова, напоминая о том, что я хотела есть и спать. Но теперь к этому добавилось еще кое-что. Что-то, что не утолить ни едой, ни сном.

Я отталкиваюсь от стены и иду.

Ноги несут меня по коридору автоматически, будто знают дорогу лучше, чем моя голова. Лестница, первый этаж, поворот направо. Где-то в глубине сознания всплывает карта, которую я видела в расписании, - столовая находится в восточном крыле главного корпуса, рядом с библиотекой. Я не думаю о нем. Я не думаю о его голосе, о его губах у моего уха, о том, как он сказал «ты представляла себя на ее месте». Я не думаю о том, что между моих ног все еще пульсирует, и что каждый шаг отдается там глухой, тянущей вибрацией.

Я думаю о еде.

О хлебе. О сыре. О чем угодно, что можно положить в рот и проглотить, чтобы заглушить этот голод - настоящий, физический, а не тот, который оставил во мне Арден Риверс. Столовая находится в конце длинной галереи с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на озеро. Сейчас, в час ночи, за стеклом - только чернота и отражение люстр, которые мерцают, как звезды, упавшие на землю.

Двери распахнуты.
Я вхожу и замираю на пороге.
Это не столовая.
Это дворец.

Мраморные полы, такие блестящие, что в них можно смотреться, как в зеркало. Хрустальные люстры, свисающие с высоты десяти метров, рассыпают тысячи золотых искр по белым стенам, украшенным лепниной. Колонны - настоящие, ионические, с капителями, которые, кажется, держат на себе небо.

И запах.
Боже, этот запах.

Свежая выпечка, жареное мясо, какие-то травы, корица, ваниль, шоколад - все смешивается в воздухе, создавая аромат, от которого у меня текут слюни. Мой живот урчит так громко, что я слышу это даже сквозь тишину. Столы - длинные, из темного дерева, накрытые белыми скатертями, которые спускаются до самого пола. На них - вазы с живыми цветами, серебряные подсвечники, хрустальные салатницы. Но главное - еда.

Она везде.

Я иду вдоль столов, и мои глаза разбегаются. Горы фруктов - виноград, киви, манго, ананасы, гранаты, которые рассыпаны по блюдам, как рубины. Тарелки с сырами - бри, камамбер, дорблю, какой-то голубой с плесенью, который я никогда не пробовала. Мясные нарезки - прошутто, салями, ветчина, запеченная с травами. Горячее стоит в огромных медных кастрюлях на специальных подогревателях. Я поднимаю крышку одной - и пар ударяет в лицо. Картофельное пюре с трюфельным маслом. В другой - тушеная говядина, которая тает во рту. В третьей - ризотто с грибами, ароматное, кремовое, как мечта. Десерты занимают целый отдельный стол. Пирожные, макаруны, чизкейки, тирамису, фондю с фруктами - все украшено ягодами, шоколадными стружками и сахарной пудрой.

Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Не от грусти. Не от страха. От счастья.

Я никогда не видела столько еды в одном месте. В нашей старой квартире холодильник всегда был полупустым, и мама растягивала продукты на неделю, чтобы хватило до зарплаты. Я привыкла есть макароны с кетчупом, хлеб с маслом, иногда рис с замороженными овощами. Фрукты были роскошью. Мясо - подарком на праздники. А здесь - все это. Для меня. Для студентов, у которых никогда не было проблем с едой, которые даже не представляют, каково это - ложиться спать голодной, потому что в холодильнике только вода и старая морковка.

Я беру тарелку.

Самую большую, из тех, что стоят в конце стопки. Фарфоровая, тяжелая, с золотым ободком и гербом академии в центре. Я не знаю, сколько она стоит - наверное, как неделя моей зарплаты в кофейне.

Я начинаю накладывать.

Немного ризотто. Кусочек говядины. Картофельное пюре. Овощи - запеченные, с розмарином, с чесноком. Я кладу все, что вижу, и тарелка наполняется, становится тяжелой, но я не останавливаюсь. Салат - с рукколой, с козьим сыром, с орехами и медовой заправкой. Я никогда не пробовала рукколу. Она горчит, но внутри - сладость. Виноград - зеленый, крупный, почти прозрачный на свету. Я беру целую гроздь, кладу на край тарелки. Хлеб - теплый, свежеиспеченный, с хрустящей корочкой. Я отламываю кусочек, не дожидаясь, пока сяду, и отправляю в рот.

Боже.
Это рай.

Хлеб тает на языке, мягкий, маслянистый, с нотками меда и соли. Я закрываю глаза и почти стону от удовольствия. Это лучше, чем тот парень в преподавательской. Лучше, чем Арден Риверс с его голосом и губами.

Почти.

Я нахожу свободный столик в углу, у окна. Ставлю тарелку, сажусь и смотрю на это изобилие. Мои руки дрожат - от голода, от усталости, от всего, что произошло за этот день. Я беру вилку - серебряную, тяжелую, с гравировкой - и начинаю есть. Сначала медленно, пробуя каждый кусочек, наслаждаясь вкусом. Потом быстрее, почти жадно, потому что организм требует, требует, требует. Говядина тает во рту, мягкая, пропитанная соком и травами. Ризотто нежное, кремовое, с каждым кусочком гриба, который лопается на языке. Картофельное пюре - не из порошка, а из настоящего картофеля, с маслом и сливками, - оно успокаивает, согревает, напоминает о доме. О маме.

Я ем и чувствую, как слезы текут по щекам.

Не могу их остановить. Они текут - по носу, по губам, падают на тарелку, смешиваясь с соусом. Я ем и плачу, ем и плачу, потому что устала. Потому что я хочу домой. Потому что я не знаю, зачем меня привезли сюда и чего от меня хотят. Потому что там, в коридоре, один парень с темными кудрями сказал мне, что я представляла себя на месте учительницы.

И он был прав.
Я вытираю лицо салфеткой - полотняной, с вышитым гербом - и делаю глубокий вдох.

- Ты справишься, - шепчу я себе. - Ты просто поешь. Потом поспишь. А завтра будет новый день.

Я беру кусочек винограда. Он взрывается сладостью, и я закрываю глаза, позволяя себе забыть обо всем. Об Ардене. Об учительнице. О том, что я видела. О том, что я чувствовала.

Только еда. Только сейчас. Только этот виноград и этот хлеб.

Никто не подходит ко мне. Никто не смотрит. Студенты, которые тоже пришли поесть после ночных занятий, сидят за своими столами, разговаривают в полголоса, смеются. Никто не замечает новенькую в углу, которая плачет в тарелку с ризотто.

И хорошо. Я не хочу внимания. Я хочу тишины.

Закончив с основным блюдом, я беру десерт. Тирамису - нежный, воздушный, с горьковатым вкусом кофе и сладостью маскарпоне. Я ем его маленькими кусочками, растягивая удовольствие. Потом пью чай - ромашковый, как дома. Из тонкой фарфоровой чашки с золотым ободком. Чай пахнет медом и травами, и этот запах успокаивает, обнимает, как мамины руки.

Когда я наконец отодвигаю пустую тарелку, часы на стене показывают два часа ночи.

У меня есть четыре часа до следующей пары - математический анализ начинается в шесть утра. Я смотрю на расписание и чувствую, как усталость наваливается с новой силой.

- Четыре часа, - шепчу я. - Четыре часа на сон.

Я встаю, сдаю грязную посуду (специальное окно, где дежурный студент принимает тарелки с вежливой улыбкой) и выхожу в коридор. Воздух здесь холоднее, чем в столовой, и я поеживаюсь. За окном - ночь, черная, глубокая, с луной, которая висит над озером, как огромный глаз.

Я иду в сторону жилого корпуса, и в голове - тишина.

Только усталость. Только желание упасть в ту огромную кровать и не просыпаться до следующего года. Коридоры пусты. Света здесь меньше, чем вечером, - только аварийные лампы под потолком отбрасывают тусклые желтые круги на мраморный пол. Мои кроссовки бесшумно ступают по камню, и тишина кажется почти осязаемой - ее можно резать ножом, можно пить, как воду. Я слишком уставшая, чтобы бояться. Слишком пустая внутри, чтобы чувствовать хоть что-то, кроме желания закрыть глаза и провалиться в темноту. Жилой корпус встречает меня запахами - лавандой из диффузоров в холле и чем-то сладким, что тянется из коридоров. Чьи-то двери закрыты, из-за некоторых слышна музыка - тихая, приглушенная. Кто-то еще не спит. Кто-то готовится к следующей паре или просто живет своей ночной жизнью, в которую я пока не вписана.

Дверь в комнату открывается с тихим щелчком.

Я вхожу, и первое, что делаю, - прижимаюсь спиной к закрытой двери. Закрываю глаза. Выдыхаю. Этот день наконец-то закончился. Двенадцать часов в поезде, лес, академия, преподавательская, стол, стоны, его глаза, его голос, его пальцы на моем подбородке - все это остается снаружи. За этой дверью. Я могу на время забыть.

- Душ, - говорю я себе вслух. - Сначала душ. Потом спать.

Я расстегиваю пиджак. Тяжелая ткань скользит с плеч, падает на пол - я даже не пытаюсь ее повесить. Снимаю галстук - алую полоску шелка, которая душила меня весь вечер. Рубашка летит следом. Жилет. Юбка. Все это падает в кучу у моих ног - дорогая, шикарная одежда, которая лежит на полу, как тряпка. Как моя старая толстовка. Как мои джинсы.

Мне плевать.

Я иду в ванную босиком, и мраморный пол холодный, колючий, он пробирает до костей, напоминает, что я жива. Включаю свет - яркий, белый, беспощадный. Он выхватывает мое отражение в огромном зеркале над раковиной. Бледное лицо, растрепанные волосы, красные глаза. Я выгляжу как привидение. Как девочка, которую изнасиловала жизнь.

Я отворачиваюсь от зеркала. Не хочу смотреть.

Душ здесь - как в спа-салоне. Стеклянные стенки, огромная лейка, несколько режимов, полочки с шампунями, которые пахнут дорого и сложно. Я включаю воду, и она течет сначала холодная, потом теплая, потом горячая - почти обжигающая. Я стою под ней, не заходя внутрь, и смотрю, как пар поднимается к потолку, затягивая стекло белой пеленой.

Потом захожу.

Горячая вода бьет по плечам, по спине, по голове. Я закрываю глаза и просто стою. Не моюсь. Не думаю. Не чувствую. Вода течет по лицу, смешиваясь со слезами - или это просто вода, я не знаю. Я уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается эта гребанная академия. Я беру шампунь. Он пахнет кокосом - как мой, дешевый, из супермаркета. Совпадение? Или кто-то знал? Я втираю пену в волосы, и они тяжелые, мокрые, скользят между пальцами. Длинные, светлые, почти до бедер. Мамина гордость.

Я смываю пену, беру гель для душа - тоже кокосовый - и провожу ладонями по телу. Плечи. Грудь. Живот. Бедра. Моя кожа гладкая после дорогих средств, и это ощущение - чужое. Я не привыкла к такой заботе. Не привыкла, чтобы мое тело пахло не дешевым мылом, а чем-то, что стоит как мой обед.

Я закрываю воду.

Выхожу, заворачиваюсь в пушистое полотенце - оно пахнет лавандой, как подушки, и я вдыхаю этот запах, пытаясь успокоиться.

И тут я вспоминаю.
Его слова.
Его голос.
«Ты представляла себя на ее месте».

Я замираю перед зеркалом. Полотенце сползает на грудь, открывая плечи, ключицы, шею. Мои волосы мокрые, темные от воды, прилипли к спине, к лицу. Я смотрю на себя - бледную, уставшую, с покрасневшими глазами. И чувствую. Между ног - тепло. Не то, которое от горячей воды. Другое. Глубокое, тянущее, живое. Оно было там весь вечер - с того момента, как я увидела их в преподавательской. Оно пульсировало, когда он держал меня за подбородок. Оно разгоралось, когда он шептал мне на ухо.

Оно не ушло.

Я провожу рукой по животу, ниже, к бедру. Полотенце падает на пол. Я остаюсь перед зеркалом совсем обнаженная - мокрая, растрепанная, с горящими щеками.

- Что ты делаешь? - шепчу я своему отражению.

Отражение не отвечает. Оно смотрит на меня знакомыми зелеными глазами, и в них - стыд. И желание. Мои пальцы скользят ниже, к мягкой ткани между ног. Я чувствую, что возбуждена - влажно, горячо, пульсирует в такт сердцу. Я провожу пальцами по клитору - легонько, почти невесомо - и вздрагиваю. Слишком чувствительно. Слишком хорошо.

- Прекрати, - говорю я себе, но рука не слушается.

Я вспоминаю его губы у своего уха. Его дыхание на шее. Его пальцы, сжимающие мой подбородок. Я вспоминаю, как он смотрел на меня - сверху вниз, с этим голодом в глазах, как будто я - добыча, которую он еще не решил, съесть или оставить на потом. Мои пальцы двигаются быстрее. Я рисую круги, маленькие, осторожные, и каждый круг отдается где-то глубоко внутри, заставляя меня прикусить губу, чтобы не застонать. Я смотрю на свое отражение в зеркале - розовая кожа, растрепанные волосы, приоткрытый рот, полузакрытые глаза. Я выгляжу как те девушки в фильмах, которые я тайком смотрела в наушниках. Я выгляжу как она - та, на столе.

- Черт, - шепчу я, и мое дыхание сбивается.

Я думаю о нем. О том, как он трахал учительницу. О том, как его пальцы сжимали ее бедра. О том, как он входил в нее - резко, глубоко, собственнически. Я представляю себя на ее месте. Представляю, как он держит меня. Как он шепчет мне на ухо те же слова. Как я стону под ним - громко, не стесняясь, потому что мне плевать, кто услышит. Я представляю его лицо. Темные кудри, пирсинг в губе, татуировки на шее. Представляю, как он смотрит на меня - не с ненавистью, а с чем-то другим. С жадностью. С голодом. Мои пальцы двигаются быстрее, и я чувствую, как внутри нарастает напряжение - тугое, горячее, неизбежное. Я закусываю губу так, что чувствую вкус крови. Не останавливаюсь.

Он прав. Он был прав.

Я хотела быть на ее месте. Я хотела, чтобы он трахал меня. Я хочу этого до сих пор - даже после того, как он прижал меня к стене, даже после того, как он угрожал, даже после того, как он сказал, что ему плевать на всех, кроме себя.

Я хочу его.
И это отвратительно.
Гребаный Арден Риверс.

РЕБЯТКИ, как вам глава?
Я так сильно СОСКУЧИЛАСЬ за это время 🥹Если понравилась - не забудьте поставить ЗВЁЗДОЧКУ и оставить КОММЕНТАРИЙ, я обожаю их читать! А ещё жду вас в своём телеграм-канале Кира Минаевская - можете найти его через поиск в тг или по ССЫЛКЕ в описании моего Профиля на Ватпаде.

Люблю вас 💛