Сломай меня первым

«Добро пожаловать в Риверсвуд, дорогая. Надеюсь, ты не боишься темноты. Потому что здесь она никогда не бывает настоящей. Здесь темнота - это те, кто смотрит на тебя из каждого угла. И некоторые из них очень голодны».

РЕМИ

- Мама, нет.
Я говорю это так, что стекла в кухонных шкафчиках начинают мелко вибрировать. Мама замирает у раковины, губка выскальзывает из ее пальцев и с глухим шлепком падает в мыльную воду. Она смотрит на меня, и в ее глазах - эта дурацкая смесь вины и упрямства, которую я ненавижу больше всего на свете. Потому что эта смесь означает, что она уже все решила. Без меня. Как всегда.

- Реми, не начинай, - ее голос звучит устало, как у человека, который пробежал марафон и понял, что впереди еще круг. - Ты даже не дослушала.

- А что тут слушать? - я делаю шаг вперед, и она инстинктивно отступает к плите. Будто я могу ее ударить. Я никогда ее не била. Никогда. Даже когда в пятнадцать застала ее на кухне с папиным лучшим другом, пока папа уехал в командировку. Даже когда она плакала в ванной, потому что очередной мужчина ее мечты ушел к двадцатидвухлетней, а она осталась с пустым кошельком и кучей его кредиток, которые надо было как-то погашать.

Но сейчас во мне столько ярости, что я сама себя боюсь.

- Ты всю жизнь прыгала от мужика к мужику, потому что не могла сама оплатить счета, - слова вылетают горячими, как угли. Я вижу, как меняется ее лицо, но меня уже не остановить. - Ты зависела от папы, потом от дяди Сэма, потом от того кудрявого с татуировками, имя которого я даже запоминать перестала. Марк? Майк? Ему было под пятьдесят, мам, а он ходил в футболке с черепом, и ты говорила мне, что это временные трудности. А теперь ты решила, что я пойду по тем же граблям?

- Я решила, что у тебя будет выбор, которого не было у меня.

Мама не кричит. Она почти никогда не кричит. Даже когда папа собрал чемодан посреди ночи и сказал ей, что она просто слишком много хочет - тогда она стояла в прихожей босиком, сжимала халат у горла и молчала. А потом закурила на балконе и курила до утра. Сейчас ее голос звенит, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Она делает шаг ко мне, и уличный свет из окна падает на ее руки - такие же тонкие, как у меня, только старше, с первыми морщинами у запястий.

- После Риверсвуда ты сможешь сама себя обеспечить, - говорит она, и в каждом слоге дрожит что-то, похожее на мольбу. - Ты не будешь просить у мужчин ни копейки. Ты не будешь терпеть их только потому, что боишься остаться без крыши над головой. Ты не повторишь мою жизнь, Реми.

Я смеюсь. Горько, жестко, так, что светлые пряди падают на лицо, и я смахиваю их дрожащей рукой.

- Повторю твою жизнь? Мам, ты серьезно? Ты хочешь запереть меня в какой-то частной академии, название которой я слышу впервые в жизни, потому что... почему? Кто заплатил?

Она отводит взгляд. И вот тут мое сердце пропускает удар.

- Кто заплатил? - повторяю я, медленнее, тяжелее, как будто вынимаю каждое слово из собственной груди. - Опять какой-то мужик? Новый? Ты поэтому ничего не рассказываешь? Поэтому не говоришь, как вообще собираешься оплачивать частную академию, когда мы еле сводим концы с концами?

- Это неважно.

- Это важно, - я бью ладонью по столешнице, и пустая кружка падает с глухим стуком. Разбивается? Не смотрю. Я смотрю только на нее. На женщину, которая меня родила. Которая в одиночку тащила меня на своих плечах после того, как отец ушел, хлопнув дверью так, что с полки упала наша единственная семейная фотография. Которая приходила на родительские собрания с синяками под глазами и все равно улыбалась моим учителям. Которая каждое утро спрашивала «Как твои дела, детка?» - и это было единственное, что удерживало меня на плаву, когда весь мир казался серым. У нас хорошие отношения. Странно звучит, да? После всех этих слов про мужчин, про деньги, про папин уход. Но это правда. Мы с ней - команда, которая постоянно играет против ветра. Мы ругаемся до хрипоты, а потом через час пьем чай на одном диване, и она гладит меня по голове, и я чувствую себя маленькой, хотя мне уже восемнадцать и я достаю ей до плеча. Я ее защищала от всех этих козлов, которые приходили и уходили. Я научилась готовить в двенадцать, потому что она могла сутками не вылезать из депрессии после очередного расставания. Я оплатила свои пробные экзамены сама - работала в кофейне с шестнадцати, забивала на выпускные вечеринки, потому что кому-то надо было приносить деньги в дом.

И я поступила. Сама. В тот университет, который выбрала. Сама.

- Я подала документы в Университет штата, - говорю я, и в голосе слышу эту хрупкую гордость, которую она же во мне и воспитала. - У меня есть место, мам. Проходной балл. Я прошла. Мне не нужна никакая академия.

Она поджимает губы. И я знаю этот жест - сейчас начнется.

- Университет штата - это пять лет долгов, Реми. Ты будешь работать на двух работах, спать по три часа и в итоге возненавидишь свою жизнь.

- А Риверсвуд? - я складываю руки на груди, чувствуя, как длинные волосы щекочут локти. В солнечном свете из окна они выглядят почти белыми - папина порода. Единственное, что он мне оставил, кроме привычки кусать губы, когда злюсь. - Что это за место? Престижная шарага для богатеньких деток, которые не знают, куда девать папины кредитки? И как ты собралась туда меня запихнуть, мам? Расскажи. Давай.

Она молчит. И в этом молчании - все ответы, которых я так боюсь.

- Новый мужчина, да? - мой голос становится тихим и опасным, как лезвие, которое только что достали из ножа. - Кто на этот раз? Богатый? Старый? У него есть дом, машина, сбережения, и он решил проявить щедрость к дочери своей новой пассии?

- Реми, прекрати.

- А что? Я угадала? - я делаю еще шаг, и теперь мы стоим так близко, что я вижу, как бьется жилка у нее на шее. - Ты поэтому скрываешь? Потому что знаешь, как я отреагирую? Потому что знаешь, что я скажу нет? Опять ставить свою жизнь на паузу ради очередного придурка, который через полгода испарится, прихватив с собой обещания и деньги?

- Он не испарится.

- О, боже, - я запрокидываю голову и смеюсь в потолок, потому что иначе закричу. - Он не испарится. Мама, ты серьезно? Ты говорила то же самое про каждого из них. Про папу говорила. Про дядю Сэма. Про того, кто украл твои сбережения и уехал в Таиланд с двадцатилетней стриптизершей.

- Это другое.

- Чем?

- Тем, что он хочет помочь. Тем, что он предложил оплатить твое обучение полностью. Тем, что в Риверсвуде лучшие преподаватели, лучшие связи, и после него ты будешь выбирать работодателей, а не умолять их взять тебя на стажировку, - в ее голосе прорезается что-то острое, отчаянное. - Я не хочу, чтобы ты повторила мою жизнь, Реми. Я не хочу смотреть, как моя дочь выматывается на трех работах, когда есть другой путь.

- Какой путь? Путь, на котором я должна быть благодарной какому-то чужому мужику за то, что он купил мне будущее? Путь, на котором я всегда буду ему должна?

- Нет. Путь, на котором у тебя будет свобода.

- Свобода от чего, мам? От собственного выбора?

Она молчит. Губы у нее дрожат - так же, как в ту ночь, когда папа ушел. Я вижу это и чувствую, как внутри что-то сжимается, сворачивается в тугой узел. Потому что я люблю ее. Потому что, черт возьми, как бы сильно мы ни ругались, как бы громко я ни хлопала дверью, она - единственное, что у меня есть. И я - единственное, что есть у нее.

- Ты поступишь в Риверсвуд, - произносит она тихо, почти беззвучно.

- Я не буду туда поступать.

- У тебя нет выбора.

- Всегда есть выбор, - я отступаю на шаг, потом на второй. Мне хочется выбежать из кухни, выбежать из дома, бежать так быстро, чтобы ветер выдул эту тяжесть из легких. - Это моя жизнь. Не твоя. Не его - того, кто там, с деньгами и великими планами на мою судьбу. Моя. И я сама решу, где мне учиться.

- Реми, пожалуйста, - она протягивает руку, и этот жест - такой знакомый, такой родной - почти ломает меня пополам. - Не уходи. Давай просто...

- Что? Поговорим? Ты не хочешь говорить. Ты хочешь, чтобы я согласилась. Но я не соглашусь, мам. Не на этот раз.

Я разворачиваюсь и иду к двери. Длинные волосы хлещут по спине, и я слышу, как она переводит дыхание. Слышу, как комкает паузу, подбирает слова, которые знает - не помогут.

- Ты хотя бы узнай, что это за место, - бросает она мне в спину, когда я уже берусь за ручку. - Просто посмотри. Не для меня. Для себя.

Я замираю. Не оборачиваюсь.

- Академия Риверсвуд, - произносит она, и в голосе вдруг появляется что-то, чего я раньше не слышала. Что-то похожее на... надежду? Или страх? - Просто погугли, когда успокоишься. Всю информацию.

- Ты не ответила на мой вопрос.

- На какой?

- Как я туда попала? - я все еще смотрю на дверь. На белой краске отпечатки моих пальцев, покрытые слоями - от детских до сегодняшних. - Кто он, мам? И что ты ему обещала?

Тишина. Такая густая, что можно резать ножом.

- Ты обещала не врать мне больше, - говорю я тихо. - Помнишь? После Марка? После того, как он сказал мне, что твоя мама очень гибкая в постели, когда я пришла домой с тренировки? Ты обещала, что больше не будет секретов.

- Это не секрет.

- Тогда назови его имя.

Она молчит. И в этом молчании - все, что мне нужно знать. Я не дожидаюсь, пока она придумает очередную ложь, обернутую в красивую упаковку заботы. Дверь в мою комнату летит с такой силой, что старая фоторамка на стене соседа жалобно звякает. Мне плевать. Пусть жалуется. Пусть вызывает полицию. Пусть весь этот треклятый дом рухнет к чертям собачьим - сейчас меня волнует только одно. Я падаю на кровать, и старые пружины скрипят под моим весом, как будто жалуются на жизнь. Ноутбук - мое единственное сокровище, купленное на чаевые за два летних месяца в забегаловке, где кофе пахнет жженым, а клиенты думают, что щелбан вместо чаевых - это смешно - тяжело плюхается на одеяло. Экран загорается, и я вбиваю в поисковик эти три слова.

Академия Риверсвуд.

Сайт загружается слишком долго. Или мне просто кажется, потому что пальцы дрожат, а в груди бушует такая буря, что я слышу собственное сердцебиение где-то в ушах. А потом страница открывается, и воздух из моих легких вышибает так, будто кто-то провел ребром ладони по солнечному сплетению. Чертово местечко выглядит как кадр из фильма, где снимают про жизнь, недоступную простым смертным. Главная страница встречает меня видео - панорамой, от которой у меня перехватывает горло. Кампус утопает в лесу, но не в каком-то жалком парке с чахлыми деревьями, а в настоящем чертовом лесу, раскинувшемся на сколько хватает взгляда. Высокие сосны уходят в небо, их кроны почти касаются облаков, и между стволов струится туман - утренний, молочный, как в тех фэнтези-книгах, которые я воровала из библиотеки в тринадцать лет, потому что у нас не было денег на подписку. Академия стоит посреди этого великолепия, как средневековый замок, который обменяли старое на новое, но оставили душу. Серый камень, высокие окна, шпили, уходящие в небо, - и при этом везде стекло и металл, хай-тек, встроенный в готику так органично, что я даже не могу сказать, где заканчивается одно и начинается другое.

Я щелкаю на вкладку «Кампус», и у меня отвисает челюсть.

Бассейн. Спорткомплекс. Торговый центр - мать его, торговый центр внутри территории академии. Не ларек с чипсами и газировкой, а настоящий, с бутиками, кафе и, блядь, кинотеатром. Пять ресторанов. Студия звукозаписи. Художественная галерея.

- Это пиздец, - шепчу я в пустоту комнаты, и голос звучит чужеродно, будто его обладательница случайно забрела в чужую жизнь.

Листаю дальше.

Жилой корпус - отдельные апартаменты для каждого студента. Не комнаты. Апартаменты. С душевой, кухонным уголком и панорамными окнами, выходящими либо на лес, либо на озеро. У них там есть озеро. У нас во дворе - вечно залитая бетонная площадка, где местные алкаши распивают дешевое пиво и называют тебя «милашкой», когда ты возвращаешься с ночной смены.

Промотала вниз. Требования к поступающим.

И чуть не засмеялась в голос, когда увидела пункт про вступительный взнос. Сумма была такой, что я мысленно перебрала все свои сбережения - деньги с кофейни, деньги с подработок, деньги, которые я копила годами, отказывая себе в новой одежде, нормальной еде, в проклятых походах в кино с одноклассниками, которые уже перестали меня звать, потому что «Реми никогда никуда не идет, у нее вечно нет денег». И поняла, что этого не хватит даже на подушку в этом месте.

Один семестр в Риверсвуде стоит как три года жизни моей семьи.
Три года, мам.

Я перехожу на страницу «О нас», и там - сплошная конфетка для мамочек из высшего общества. «Атмосфера взаимоуважения», «Эксклюзивные образовательные программы», «Индивидуальный подход к каждому учащемуся». Я читаю между строк и вижу только одно: деньги, деньги, деньги, мы берем только тех, за чьими семьями стоит влияние и нули на счетах, а остальным - до свидания, добро пожаловать в реальный мир, где вас никто не ждет. Члены королевской семьи. Дети олигархов. Наследники состояний, которые я не заработаю за десять жизней. И моя мама каким-то образом хочет засунуть меня в этот муравейник с золотыми унитазами. Я захлопываю ноутбук так резко, что крышка с глухим стуком встречается с клавиатурой, и откидываюсь на подушку. Волосы разлетаются по выцветшему покрывалу веером - светлым, почти белым, как те сосны на видео. Я смотрю в потолок, на котором с прошлого года не заклеили трещину, и чувствую, как что-то горячее подступает к горлу.

Я не буду плакать. Я не буду.

Потому что, если я сейчас заплачу, значит, эта хренова академия что-то для меня значит. Значит, она достаточно важна, чтобы проливать по ней слезы.

А она не важна.
Правда?

Где-то в глубине - там, где таится та самая дура, которая в двенадцать лет плакала над книжкой про девочку, отправившуюся в школу магии, - шевелится что-то похожее на отчаяние. Или надежду. Я не умею их различать. Я закрываю глаза и вижу это чертово озеро. Сосны. Туман между стволами. Стеклянные стены академии, отражающие небо, такое чистое, что в него хочется войти. Потом открываю глаза и вижу свою комнату. Дешевые обои в цветочек, которые мама клеила сама, когда папа только ушел и ей хотелось «начать новую жизнь». Дырка от гвоздя там, где висело зеркало, пока я не разбила его в четырнадцать - в тот день, когда ненавидела свое отражение больше обычного. Ноутбук с поцарапанной крышкой. Пыль на подоконнике, которую я не вытирала уже неделю.

В этой комнате нет места для академии Риверсвуд.

Но вопрос, который сверлит мозг, не дает мне покоя. Он скребется изнутри, как мышь в стене, противно, настырно, обещая не замолчать, пока я не найду ответ.

Как?

Как мама, которая еле тянет ипотеку и заканчивает месяц на макаронах без сыра, смогла договориться с местом, где один учебник стоит как моя месячная зарплата? Какой-то мужик, да. Это очевидно. Но какой мужик настолько богат, чтобы оплатить обучение в Риверсвуде? И, главное, почему? Что он с этого получит? Что ему нужно от мамы? Что ему нужно от меня? Я сажусь на кровати, обхватываю колени руками и утыкаюсь в них носом. Пахнет старым пледом и моим шампунем - кокосом, самый дешевый в супермаркете, зато хоть на что-то приятное. В коридоре раздаются шаги. Мамины. Она ходит взад-вперед перед моей дверью - я знаю эту походку, она всегда так делает, когда хочет войти, но боится. Я замираю. Сердце колотится где-то в горле.

Она стучит. Тихо. Один раз. Два.

- Реми, - ее голос приглушен деревянной дверью, которая так же стара, как и весь этот дом. - Пожалуйста. Давай просто поговорим. Без криков.

Я молчу, вжимаясь коленями в грудь сильнее. Плед сползает с плеча, и по коже бегут мурашки - то ли от холода, то ли от того, как беспомощно звучит ее голос.

- Я принесла чай, - добавляет она после паузы. - С ромашкой. Твой любимый.

В горле встает ком. Она помнит. Конечно, помнит. Она вообще единственный человек на этой планете, который помнит, что я люблю ромашку, а не мятный, что я не выношу корицу в выпечке и что лучшее печенье - с шоколадной крошкой, даже если оно из самого дешевого супермаркета. Я смотрю на ручку двери. Потом на свои пальцы, вцепившиеся в колени. Потом снова на дверь.

- Заходи, - выдавливаю я, и голос звучит так, будто я только что пробежала марафон или проплакала час, хотя не делала ни того, ни другого.

Дверь открывается медленно, как будто она боится, что я передумаю и запульну в нее чем-нибудь тяжелым. Но в руках у меня только подушка, и мама это знает, потому что она видит меня насквозь всегда - даже когда я делаю вид, что меня не существует. Она заходит с подносом в руках. Старый поднос, который достался нам от бабушки, с отколотым краем и выцветшими розами по бокам. На нем две кружки - одна с ромашкой для меня, другая с чем-то черным, явно покрепче чая, потому что от маминого дыхания всегда пахнет мятой, когда она пьет просто чай. Тарелка с печеньем - да, с шоколадной крошкой, черт бы ее побрал. И маленький кусочек домашнего пирога, который она испекла вчера, когда думала, что я сплю. Она садится на край моей кровати, и пружины скрипят под ее весом, таким же усталым, как и она сама. Я смотрю на ее профиль - свет от уличного фонаря падает на скулы, подчеркивая тени под глазами. Ей всего тридцать девять, но выглядит она на все пятьдесят. Особенно сегодня.

- Держи, - она протягивает мне кружку, и я беру, потому что не взять - значит сделать ей больно, а я не хочу делать ей больно. Я хочу орать. Но не хочу делать больно. Это тонкая грань, и я хожу по ней с тех пор, как научилась говорить.

Ромашка пахнет детством. Беззаботным, коротким, таким далеким, что кажется, будто это случилось не со мной, а с какой-то другой девочкой - той, у которой папа не ушел посреди ночи, а мама не плакала в ванной, включив воду, чтобы никто не слышал. Мы молчим несколько минут. Пьем чай. Жуем печенье. Смотрим в разные стороны - она на окно, я на свои пальцы.

- Ты права, - говорит она наконец, и я поднимаю голову так резко, что хрустят позвонки. - Насчет всего.

Я не перебиваю. Жду.

- Я бегала за мужиками, - продолжает она, и в ее голосе нет оправдания. Только усталая, горькая правда, которую она, кажется, впервые произносит вслух. - Не потому, что я такая... нимфоманка, как думают соседи. А потому, что боялась. Боялась остаться одна с грудой счетов, которые не могу оплатить. Боялась, что ты вырастешь голодной. Боялась, что если я не приведу в дом мужчину, то мы просто не выживем.

Я сжимаю кружку так, что костяшки белеют.

- И каждый раз я думала: этот другой. Этот останется. Этот не уйдет, когда узнает, что у меня нет денег даже на новые джинсы для дочери, а кредитная карта висит на последнем вздохе. И каждый раз я ошибалось, - она делает глоток, и я вижу, как дрожит ее рука. - Кроме одного.

Мое сердце пропускает удар.

- Кроме?

- Отца, - она произносит это слово так тихо, что я едва различаю его в шуме старого холодильника за стеной. - Твоего отца. Я любила его. По-настоящему. Не за деньги, не за крышу над головой, а просто... любила. Он ушел не потому, что я «бегала по мужикам», Реми. Он ушел, потому что я хотела учиться.

Я замираю.

- Что?

- Я поступила в университет, когда тебе было три года, - говорит она, и ее голос ломается на последнем слове, как старая ветка под снегом. - На журфак. Мечтала стать репортером, писать о людях, о несправедливости, о том, что важно. И он сказал: «Ты мать. Твое место дома. Кто будет сидеть с ребенком, пока ты будешь бегать по своим репортажам?»

Я не дышу. Я вообще забыла, как это делается.

- Он сказал, что я эгоистка, - мама смотрит в кружку, на темную поверхность, в которой отражается ее лицо - уставшее, старое, чужое. - Что я хочу больше, чем заслуживаю. Что место женщины - заботиться о семье, а не строить карьеру. И когда я все равно подала документы, он собрал чемодан и ушел.

Печенье крошится у меня в пальцах, но я не чувствую. Вообще ничего не чувствую, кроме этой огромной, удушающей пустоты, которая разверзлась у меня в груди.

- Я не рассказывала тебе, потому что не хотела, чтобы ты ненавидела его, - продолжает она. - Но сейчас... сейчас ты должна понять. Я не хочу, чтобы ты повторила мою жизнь. Не только в том, что касается мужчин. Я хочу, чтобы у тебя был выбор. Настоящий. Такой, которого не было у меня.

Она ставит кружку на поднос, поворачивается ко мне всем телом, и я вижу ее глаза - такие же зеленые, как у меня, только в них нет той злости, что кипит во мне. В них есть что-то другое. Смирение, смешанное с отчаянной надеждой.

- Я хотела на исторический, - говорит она, и я понимаю, что сейчас она расскажет что-то, чего не знает никто. - В другой университет. Подальше. Я даже собрала документы, сдала экзамены. Прошла. А потом пришла домой, а твой отец стоял на пороге с чемоданом и сказал: «Или я, или твоя учеба». И я выбрала его, Реми. Глупая, влюбленная девчонка, которая думала, что любви достаточно.

Она сглатывает, и я вижу, как ходит кадык на ее тонкой шее.

- А через три года он все равно ушел. К своей секретарше. Которая сидела дома и варила ему борщи, пока я мыла посуду после его друзей и гадала, хватит ли нашей зарплаты на твою школу.

Тишина. Такая густая, что можно намазать на хлеб.

- Поэтому сейчас, - мама берет меня за руку, и ее пальцы холодные и сухие, - Когда появился этот шанс, я сказала да. Не спрашивая тебя. Потому что знала - ты начнешь спорить. Ты начнешь говорить, что справишься сама, что не нуждаешься в чужой помощи, что ты сильная. А я знаю, какой бывает эта сила, Реми. Она высасывает из тебя все соки. Она оставляет пустоту, которую ничто не заполнит.

- Но академия... - начинаю я, и голос предательски дрожит.

- Риверсвуд - это шанс, - перебивает она. - Шанс, которого у меня не было. Я не знаю, надолго ли это, не знаю, что будет через год, но прямо сейчас - у тебя есть возможность попасть в место, где твой талант увидят. Где тебя заметят. Где ты сможешь стать кем-то, кем захочешь, а не кем-то, кто до конца жизни будет разливать кофе и считать каждую копейку.

Я смотрю на наше отражение в темном окне. Две женщины - одна старая и уставшая, другая молодая и злая, и обе так похожи, что это почти больно.

- Я не прошу тебя радоваться, - говорит мама. - Я даже не прошу тебя меня понять. Но я прошу тебя - просто попробуй. Посмотри на это не как на мою измену, а как на возможность. Единственную, которая у тебя, возможно, когда-либо будет.

Я закрываю глаза. И снова вижу сосны. Туман. Озеро. Вижу себя там - среди этих стеклянных стен и богатых детей, которые будут смотреть на меня сверху вниз. А потом вижу себя здесь - в этой комнате, с этими обоями, с этой пылью на подоконнике, с бесконечными сменами в кофейне и мечтой, которая не становится реальностью, как бы сильно я ни в нее верила.

- Кто он? - спрашиваю я, не открывая глаз. - Тот человек, который оплатит мое обучение?

Мама молчит. Я чувствую, как ее пальцы сжимают мои сильнее.

- Я не могу сказать.

- Или не хочешь?

- И то, и другое, - шепчет она. - Пока что. Просто поверь мне, Реми. Один раз. Поверь, что я делаю это не ради себя.

Я открываю глаза и смотрю на нее. На женщину, которая растила меня одна. Которая спала на кухне, когда у меня была температура, потому что я закатывала истерики, если не чувствовала ее запаха рядом. Которая отдавала мне последний кусок пиццы, а сама пила воду, чтобы казалось, что она сыта.

- Я ненавижу тебя за это, - говорю я, и в голосе нет ненависти. Только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость восемнадцатилетней девочки, которая слишком долго была взрослой. - За то, что ты не спросила. За то, что ты решила за меня. За то, что я теперь буду думать, что все, чего я добилась сама, - недостаточно.

- Твоего достаточно, - качает она головой. - Всегда было достаточно. Но иногда, Реми, иногда достаточноь- это не то, что тебе нужно. Иногда нужно то, чего ты даже не можешь себе представить.

Я выдыхаю. Долго, медленно, как будто выпускаю из легких весь тот яд, что накопился за последний час.

- Дай мне время подумать, - говорю я.

Мама кивает, но не встает. Она смотрит на меня так, будто я - единственное ценное, что у нее есть в этом мире, и боится, что если сейчас отвернется, то я растворюсь, испарюсь, превращусь в ту самую девочку с фотографии, которая осталась в прошлом.

- Времени нет, - выдыхает она, и этот выдох больно режет по ушам.

Я замираю с кружкой на полпути к губам.

- В смысле - нет?

- Завтра вечером выезд, - ее голос становится тише с каждым словом, будто она пытается спрятать их в шуме старого холодильника, в скрипе половиц, в любом другом звуке, только бы не слышать их самой. - Я все уже оформила. Билеты. Документы. Место в общежитии.

Кружка выскальзывает из моих пальцев.

Ромашковый чай заливает покрывало - мое любимое покрывало с выцветшими розами, которое пахнет стиральным порошком и детством. Жидкость впитывается в ткань мгновенно, оставляя темные мокрые пятна, но я даже не пытаюсь ее поднять. Не пытаюсь вытереть. Не пытаюсь дышать.

- Завтра? - Мой голос звучит так, будто я не узнаю его сама. Тонкий, ломкий, почти детский. - Как завтра?

- Реми, я...

- Ты серьезно? - я вскакиваю с кровати, и пружины взвывают от резкого движения. Пятна от чая расползаются по покрывалу, как карта неизвестной страны, в которую меня отправляют насильно. - Завтра? Я не могу завтра! У меня работа, у меня экзамены через две недели, у меня... у меня даже сумки нет, мам!

- Я купила, - она тоже встает, и теперь мы стоим друг напротив друга, два одинаково растерянных человека в комнате, которая стала слишком маленькой для этого разговора. - Чемодан. Новый. В комиссионке нашла, почти не пользовались.

- Не в чемодане дело! - я хватаюсь за волосы, длинные светлые пряди скользят между пальцами, и я тяну их так сильно, что боль отрезвляет. - Ты не можешь просто так взять и решить за меня... завтра! Что за спешка? Почему не через неделю? Почему не через месяц? Почему я узнаю об этом только сейчас?

Потому что знала, что ты будешь сопротивляться. Потому что боялась сказать раньше. Потому что если дать тебе время, ты найдешь тысячу причин остаться, и все они будут правильными, и ни одна из них не сделает тебя счастливой.

Она не говорит этого вслух. Но я читаю все в ее глазах. В этих зеленых глазах, которые всегда были моим зеркалом.

- Там общежитие, - продолжает мама, и ее голос становится каким-то механическим, будто она зачитывает инструкцию. - Отдельная комната. Питание включено. Учебники - тоже. Тебе не нужно будет ничего, кроме...

- Кроме того, чтобы быть благодарной, - перебиваю я. - Все время. Каждый день. Этому твоему... благодетелю.

- Кроме того, чтобы учиться, - поправляет она твердо. - Остальное не твое дело.

Я смеюсь. Горько, надрывно, так, что где-то в груди что-то трещит.

- Не мое дело? Меня отправляют в закрытую академию посреди леса, которую оплачивает какой-то мужик, чьего имени я даже не знаю, и это не мое дело?

- Реми, - мама делает шаг ко мне, протягивает руки, и я отступаю. Потому что если она меня коснется сейчас, я сломаюсь. Я расплачусь, как маленькая, и соглашусь на все, и перестану задавать вопросы, которые меня медленно убивают.

- Ты не оставляешь мне выбора, - говорю я.

- Я оставляю тебе шанс, - она делает еще один шаг. Я - назад. Мои лопатки упираются в стену, обои в цветочек шуршат под моей спиной. Мне некуда отступать. - Шанс, которого у меня никогда не было. Да, это быстро. Да, это страшно. Да, ты ничего не знаешь об этом месте. Но знаешь что? Иногда лучше прыгнуть в неизвестность, чем всю жизнь сидеть на берегу и ждать, когда кто-то придет и спасет тебя.

- Я никого не жду.

- Знаю, - она наконец меня настигает. Ее руки ложатся на мои плечи, теплые, худые, пахнущие мятой и стиральным порошком. - Потому что ты слишком сильная для этого. Но даже сильным иногда нужен кто-то, кто толкнет их в спину.

Я смотрю в ее глаза. В этих глазах - все мои восемнадцать лет. Мои первые шаги, моя первая пятерка, мое первое разбитое сердце. Она была там всегда. Иногда спотыкаясь, иногда падая, иногда исчезая в череде новых мужчин и бесконечных «временных трудностей». Но она была.

- Я не успею собраться, - сдаюсь я, и голос звучит тихо, почти безжизненно.

- Я уже собрала.

- Мои вещи...

- В чемодане.

- Зубная щетка?

- В косметичке.

- Мои книги?

- В отдельном пакете.

Я закрываю глаза. Мне хочется провалиться сквозь землю, сквозь этот старый пол, сквозь фундамент, в какую-нибудь темноту, где не нужно принимать решений. Но мама держит меня за плечи. И я чувствую, как она дрожит.
Она боится сильнее, чем я. Осознание этой простой истины ударяет под дых.

- Ты все уже решила, - шепчу я. - За нас обеих.

- Да, - она не отрицает. - Потому что если бы я ждала, когда мы обе решим, мы бы никогда не сдвинулись с места.

Я открываю глаза. Она смотрит на меня, и на ее глазах блестят слезы - не те, которые текут ручьями, а те, которые сжигают изнутри, не выливаясь наружу.

- Я так боюсь, мам, - вырывается у меня помимо воли. Так честно, так откровенно, что саму меня передергивает от этой уязвимости. - Я не хочу быть среди них. Я не знаю их мира. У меня нет денег, нет связей, нет... ничего. У меня есть только я. И этого никогда не было достаточно.

- Для кого? - шепчет она. - Для них? А плевать на них, Реми. Ты идешь туда не для них. Ты идешь для себя. И если ты справилась здесь - в этом районе, с этой жизнью, с этим прошлым - ты справишься там. Потому что ты - моя дочь. А Грейс не сдаются.

Я всхлипываю. Один раз. Тихо, почти беззвучно. И бросаюсь к ней на шею.

Мама пахнет домом. Не тем, в котором мы живем с облупившимися стенами и вечно текущим краном, а тем, которого у меня никогда не было. Тем, где пахнет пирогами, и кто-то ждет тебя с работы, и никто не уходит посреди ночи. Она обнимает меня так, будто я все еще та маленькая девочка, которая просыпалась в три утра от кошмаров и бежала в ее кровать, чтобы спрятаться под одеялом от монстров. Только теперь монстры стали настоящими. И они не живут под кроватью. Они живут в вопросах, на которые у меня нет ответов.

- Я люблю тебя доченька, - бормочет она мне в макушку. - И я никогда бы не сделала ничего, что могло бы тебе навредить. Запомни это.

Я запоминаю. Даже если внутри все кипит от злости, даже если каждая клетка моего тела кричит нет, я запоминаю. Она отстраняется первой. Вытирает мои щеки - когда я успела заплакать? - поправляет мои волосы, заглядывает в глаза.

- Выезд завтра, в семь вечера, - говорит она. - Поезд. Двенадцать часов в пути, потом встречают, везут в кампус. Я все расписала, положила в чемодан.

- Ты едешь со мной?

Мама опускает взгляд. И в этой секунде я понимаю все.

- Не могу, - ее голос ломается. - Билет только на одного. И... они просили, чтобы я не... не вмешивалась.

- Кто? - шепчу я. - Кто просил?

Она молчит. Только гладит меня по плечу, и этот жест - такой родной, такой отчаянный - говорит больше слов.

- Я буду одна? - спрашиваю я, и мой голос звучит испуганно. По-настоящему испуганно. Так, как не звучал с пяти лет, когда я потерялась в супермаркете и думала, что мама ушла навсегда.

- Не совсем, - уклончиво отвечает она. - Там будут люди. Студенты. Преподаватели.

- Ты знаешь, о чем я.

Она не отвечает. Просто обнимает меня еще раз, крепко-крепко, так, что хрустят кости.

- Ты справишься, - шепчет она. - Ты всегда справлялась.

Я не плачу больше. Я просто стою, прижатая к ее груди, и слушаю, как бьется ее сердце - слишком быстро, слишком громко, как будто оно пытается сказать мне что-то, для чего у мамы нет слов. Потом она отстраняется, поднимает с пола чашку, вытирает пятно на покрывале старым полотенцем, которое почему-то оказалось под рукой. Хлопочет, суетится, делает вид, что все нормально. А я смотрю на чемодан, который стоит в углу ее спальни - я только сейчас заметила его, когда дверь открылась шире. Темно-синий, почти новый, с блестящими колесиками и выдвижной ручкой. Она купила его неделю назад. Может, две. Может, месяц.

И все это время носила в себе этот план, эту тайну, этот билет в неизвестность.

- Завтра в семь, - повторяю я, как будто пробую слова на вкус.

- Завтра в семь, - кивает мама.

Я смотрю на окно. За ним уже темнеет - февральское небо, низкое и тяжелое, наливается свинцом. Завтра. У меня есть сутки, чтобы попрощаться с этой жизнью. С этой комнатой. С этой пылью на подоконнике, которую я так и не вытерла.

- Тогда мне нужно собраться, - говорю я.

Мама кивает, выходит, оставляя дверь приоткрытой. Я падаю на колени перед чемоданом. Расстегиваю молнию.

Внутри - моя жизнь, аккуратно сложенная в стопки. Джинсы, свитера, нижнее белье - все постирано, поглажено, разложено по пакетам с подписями. «Теплое», «На каждый день», «Для сна». Даже носки припарены. На самом верху - конверт. Я открываю его дрожащими пальцами. Внутри - билет на поезд. Маршрут. Карта кампуса. И короткая записка маминым почерком, круглым, детским, таким непохожим на нее саму.

«Ты - лучшее, что у меня есть. Не возвращайся прежней. Вернись счастливой»

Я зажимаю записку в кулаке, прижимаю к груди, и слезы все-таки текут. Тихо. Беззвучно. Так, чтобы она не услышала за стеной.

Я даже не слышу, как открывается дверь.

Только чувствую знакомое теплое прикосновение к локтю - мокрый нос, холодный и любопытный, тычется в мою согнутую руку, требуя внимания. Я поднимаю голову и встречаюсь с парой карих глаз - таких внимательных, умных, что иногда мне кажется, будто Маршмеллоу понимает больше, чем большинство людей, которых я знаю.

- Привет, девочка, - шепчу я, и голос ломается на полуслове.

Марши тихо поскуливает, будто чувствует, что что-то не так. Будто уже знает - даже без слов, даже без объяснений - что в моем мире снова что-то сдвинулось с мертвой точки, и это что-то пахнет дорогой и расставанием. Она трется мордой о мое плечо, и я запускаю пальцы в ее густую шерсть - рыжую с белым, мягкую, такую родную. Я нашла ее три года назад за мусорными баками у супермаркета. Кто-то выкинул щенка, будто старую игрушку. Маленький, дрожащий, с огромными ушами и глазами, полными ужаса и надежды одновременно. Я принесла ее домой в рюкзаке. Мама сначала ругалась - «У нас нет денег на собаку, Реми, ты сама еле ешь, куда тебе еще одну пасть кормить». Но потом увидела, как я сжимаю этот дрожащий комок в объятиях и шепчу: «Я буду работать больше, я буду покупать ей самый дешевый корм, я буду гулять с ней пять раз в день, только не заставляй меня выбрасывать ее обратно». Мама сдалась через три дня. Как всегда, когда видела, что для меня это правда важно. Марши выросла в самое красивое существо, которое я когда-либо видела. Австралийская овчарка с невероятным окрасом - рыжие подпалины на белоснежной шерсти, будто кто-то пролил на нее осень. Длинные уши, пушистый хвост, который никогда не переставал вилять, и этот взгляд - преданный, открытый, полный такой чистой любви, что у меня сжималось сердце каждый раз, когда я смотрела в ее глаза. Она была моей спасительницей. В те ночи, когда я возвращалась с работы в два часа ночи и не знала, как заснуть от всех мыслей, роящихся в голове, Марши прыгала на кровать, ложилась рядом, клала голову мне на грудь и тихо сопела в ухо. И мир переставал быть таким чертовски тяжелым.

- Марши, - я беру ее морду в ладони, смотрю в эти карие глаза, чувствуя, как в горле встает новый ком. - Ты со мной, да? Ты всегда со мной?

Она лизнула меня в нос. Ответ достаточно ясный.

Я не знаю, что будет с ней, когда я уеду. Мама сказала, что присмотрит. Но мама целыми днями на работе, а Марши привыкла к долгим прогулкам, к парку, к тому, чтобы бегать за мячиком, пока я делаю домашку на скамейке. Кто будет с ней гулять, когда меня не станет? Кто будет шепотом рассказывать ей о своих страхах в три часа ночи? Кто будет кормить ее печеньем - тем самым, шоколадным, которое я делила с ней пополам, хотя знала, что собакам нельзя сладкое?

Не сейчас. Не думай об этом сейчас.

Я смахиваю слезы тыльной стороной ладони и встаю. Марши тут же подскакивает, виляя хвостом, и делает несколько радостных кругов по комнате, сметая хвостом пыль с низких полок.

- Гулять хочешь? - спрашиваю я, и она замирает, склонив голову набок, будто действительно понимает значение этого слова.

Слово «гулять» она знает точно. И слово «печенька». И слово «нельзя» - но его игнорирует.

- Ладно, - я вытираю лицо краем футболки, оставляя на ткани мокрые разводы. - Вещи подождут. У меня есть еще сутки, чтобы собраться. А у тебя есть час, чтобы выгулять меня и всю эту злость.

Марши срывается с места и бежит к выходу из комнаты, но на полпути останавливается, оборачивается и смотрит на меня с нетерпением. Топчет лапами пол, поскуливает. Мол, чего ты там встала, пошли уже.

Я усмехаюсь. Сквозь слезы, сквозь эту тяжесть в груди - усмехаюсь.

- Иду, иду.

Поводок висит на крючке в прихожей - старый, потрепанный, с погрызенным концом, который Марши устроила в свой первый год, когда еще не понимала, что поводок - это не игрушка. Я снимаю его, и она начинает прыгать вокруг меня, путаясь в собственных лапах, и на секунду мне кажется, что все нормально. Что я сейчас просто выйду на обычную вечернюю прогулку, как делала сотни раз до этого. Что завтра будет обычный день. Что никакого Риверсвуда не существует. Но потом я вижу отражение в темном окне - девушку со светлыми волосами, растрепанными после слез, в старой толстовке и растянутых трениках, с красными глазами и поводком в руке. И понимаю, что эта девушка завтра вечером сядет в поезд. И возможно, никогда уже не будет прежней.

- Пошли, - говорю я громче, чем нужно, и Марши радостно лает, вырывая меня из мыслей.

Надеваю поводок, открываю входную дверь, и нас встречает холодный февральский воздух - влажный, обещающий снег или дождь, колючий на губах. Мама стоит на кухне, смотрит на меня через проем, но ничего не говорит. Только кивает, как будто понимает, что мне нужно проветрить голову.

Я выхожу, не оглядываясь.

Марши тянет вперед, в сторону парка, где мы всегда гуляем, и я позволяю ей вести. Пусть хоть кто-то сегодня принимает решения за меня. Парк почти пустой в этот час. Фонари горят тускло, желтым светом разгоняя темноту, но не до конца. Где-то лает другая собака, и Марши прижимает уши, настораживается, но не останавливается. Она знает этот маршрут лучше, чем я. Каждый куст, каждую скамейку, каждую чертову лужу, в которую она любит прыгать, когда я не смотрю.

- Знаешь, - говорю я ей, пока она обнюхивает забор, у которого мы обычно поворачиваем обратно. - Я боюсь, Марши. По-настоящему боюсь. Не того, что я не справлюсь. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Я боюсь, что там... я потеряю себя. Что из меня сделают кого-то другого.

Марши поднимает голову, смотрит на меня, и я готова поклясться - в ее взгляде есть что-то человеческое. Понимающее.

- А еще я боюсь оставить тебя, - шепчу я, приседая на корточки, чтобы погладить ее за ухом. - Мама обещала заботиться, но ты знаешь маму. Она забудет покормить себя, что уж говорить о тебе.

Марши лизнула мою щеку, и на холодном воздухе слюна почти сразу заледенела на коже.

- Глупая, - усмехаюсь я. - Ты даже не понимаешь, что я говорю.

Но, кажется, понимает. Потому что она вдруг прижимается ко мне всем телом, кладет голову мне на колено и тихо вздыхает - так, как вздыхают уставшие люди, когда не могут найти нужных слов. Я обнимаю ее и утыкаюсь носом в теплую шерсть, пахнущую снегом и домом.

- Я придумаю что-нибудь, - обещаю я ей и себе. - Мы что-нибудь придумаем.

Потому что если я оставлю Марши здесь, у меня не будет ничего, ради чего стоило бы возвращаться.

А возвращаться ведь придется. Правда?

Я поднимаюсь, застегиваю поводок покрепче и тяну ее к выходу из парка.

- Пошли домой. Мне еще чемодан дособирать.

Марши не сопротивляется. Она трусит рядом, иногда забегая вперед, иногда отставая, но никогда не натягивает поводок так, чтобы мне было неудобно. Она чувствует мое настроение - всегда чувствовала. Мы возвращаемся, когда на часах уже почти одиннадцать. Мама оставила свет на кухне и ушла в свою комнату - я слышу, как скрипит кровать под ее весом, как она ворочается, не в силах заснуть. Я ставлю миску с водой для Марши, насыпаю корма и падаю на ковер рядом с ней, прямо посреди прихожей.

- Чемодан, - напоминаю я себе.

Но не двигаюсь. Марши ложится рядом, кладет голову мне на живот, и мы смотрим в потолок вдвоем. Тишина такая густая, что я слышу, как тикают часы на кухне - впервые за всю жизнь.

- Риверсвуд, - бормочу я, пробуя слово на вкус. Оно странное, чужое, с острыми краями. - Звучит как название тюрьмы для принцев и принцесс.

Марши чихает. Я принимаю это за согласие.

Завтра вечером я сяду в поезд. Одна. Без нее. Без мамы. Без всего, что составляло мою жизнь последние восемнадцать лет. Но сейчас - сейчас я просто лежу на полу, глажу свою собаку и смотрю, как дрожит тень от уличного фонаря на обоях в цветочек. И, кажется, впервые за долгое время я не знаю, что будет дальше.

Чемодан я дособираю только к трем часам ночи.

Не потому, что там много вещей. А потому, что каждую футболку, каждые джинсы, каждую дурацкую заколку для волос я верчу в руках и вспоминаю историю. Эту толстовку я купила на сэкономленные чаевые - первую вещь, которую выбрала сама, не мама, не кто-то из ее бывших, пытающихся задобрить меня подарками. Эти джинсы протерлись на коленках, но я их люблю, потому что в них я сдавала самый важный экзамен и чувствовала себя почти неуязвимой. Эти носки - смешные, с авокадо - подарила подруга, с которой мы перестали общаться после того, как она сказала, что «из-за твоей вечной бедности с тобой невозможно нормально тусоваться».

Я все равно их беру. Авокадо меня не предавали.

Марши спит на моей кровати, свернувшись калачиком, и иногда всхлипывает во сне - лапами дергает, будто за кем-то бежит. Я накрываю ее своим старым пледом, тем самым, который пахнет мной, оставляю рядом мою запасную подушку.

- Присмотри за ней, - шепчу я маме, когда захожу попрощаться перед сном.

Мама сидит на своей кровати, сгорбившись, и смотрит в стену. Она не спит - я знаю, потому что она так смотрит только когда думает о чем-то тяжелом. Обычно о прошлом.

- Присмотрю, - говорит она, и голос звучит хрипло, будто она не пила воду весь день. Или будто плакала. Скорее второе. - Она у нас девочка умная. Сама не пропадет.

- Я не о ней, - я киваю в сторону своей комнаты, где сопит Марши. - О тебе. Присмотри за собой.

Мама поднимает голову, и я вижу в ее глазах ту самую смесь - вину и упрямство. Любовь и страх. Она похожа на меня. Мы похожи. Иногда это пугает.

- Я всегда присматриваю, - отвечает она, и это неправда, и мы обе это знаем. Но сейчас не время для правды. Сейчас время для обещаний, которые мы, скорее всего, не сдержим.

Я подхожу, сажусь рядом с ней на кровать, и мы сидим молча, плечо к плечу. Как в старые добрые времена, когда я была маленькой и верила, что мама может все.

- Я напишу, - говорю я. - Как только приеду.

- Там не очень хорошая связь, - отвечает она уклончиво. Говорит так, будто знает это место лично. Будто была там. Это еще одна загадка, которую я засовываю в коробку с надписью «спросить потом».

- Тогда найду способ. Интернет. Письма. Голубиная почта. Я справлюсь.

Мама усмехается - грустно, но тепло.

- Справишься, - кивает. - Ты Грейс.

Я встаю, чмокаю ее в щеку - быстро, чтобы не расплакаться, - и ухожу в свою комнату. Марши просыпается от шума, поднимает голову, смотрит на меня сонными глазами, потом снова укладывается, вздыхая, как старушка. Я ложусь рядом, прижимаюсь к ее теплому боку, вдыхаю запах шерсти и дома, и думаю о том, что это моя последняя ночь здесь.

Утром я просыпаюсь от того, что Марши лижет мое лицо. Яркое солнце бьет в окно, и на секунду мне кажется, что все вчерашнее было сном. А потом я вижу чемодан. Он стоит посреди комнаты, раскрытый, набитый до отказа, и сверху лежит мамина записка.

«Не возвращайся прежней. Вернись счастливой».

Я сжимаю ее в кулаке и иду на кухню. Мама уже наготовила - оладьи, яичница, какой-то пирог, который она пекла ночью (я слышала, как гремит посудой в два часа, но не вышла - потому что если бы вышла, мы бы обе разрыдались). На столе три тарелки - для меня, для нее и для Марши, у которой тоже есть своя порция, потому что мама считает, что сегодня праздник.

Не обычный праздник. Прощальный.

- Садись ешь, - командует она, и я сажусь. Потому что спорить с мамой, когда она в режиме у тебя важный день, бесполезно.

Мы едим молча. Марши сидит под столом и ждет, когда я уроню кусочек оладьи. Я роняю. Специально. Время тянется как резина. Я проверяю сумку раз десять - документы, билет, телефон, зарядка, книга на случай, если в поезде будет скучно. Кошелек, в котором почти нет денег, но зато есть фотография мамы и Марши. Паспорт. Ноутбук. Зубная щетка - на случай, если та, что мама уже положила, потеряется в недрах чемодана.

К двум часам дня я уже готова.
К трем - перекладываю вещи местами, потому что не могу сидеть на месте.

В четыре звоню Алексу - единственному парню на работе, который относился ко мне по-человечески, не пытался залезть под футболку и не называл «малышкой».

- Ты че, реально уезжаешь? - его голос звучит удивленно. Мы вчера созванивались, и я сказала, что уезжаю учиться. Не сказала куда. Не сказала за чей счет. Просто - уезжаю. - И когда вернешься?

- Не знаю, - честно отвечаю я. - Может, никогда.

- Ну ты дурында, - он смеется, но в голосе грусть. - Смотри там, не дай себя сломать.

- Постараюсь.

- Напиши, как доедешь.

- Постараюсь.

Кладем трубку. Я смотрю на экран и вижу еще несколько сообщений - от бывших одноклассников, от соседей, от тети из другого города, которая, оказывается, в курсе и желает удачи. Мама обзвонила всех. Конечно.

Мы выходим из дома в шесть.

Ранний вечер, февральское небо уже темнеет, и фонари зажигаются один за другим, провожая нас желтым светом. Марши на поводке, мама с чемоданом, я с рюкзаком и сумкой. Выглядим как беженцы, но мне все равно. На остановке я сажусь на корточки, обнимаю Марши, прячу лицо в ее шерсти.

- Я вернусь, - шепчу я. - Обещаю. Или заберу тебя к себе. Мы что-нибудь придумаем, - она лижет мое ухо.

Мама молчит. Она всегда молчит, когда слова слишком тяжелые, чтобы произносить их вслух. Автобус подъезжает. Я забираю чемодан, целую маму в щеку последний раз, и захожу внутрь. Сажусь у окна. Марши скулит и рвется за мной, но мама держит поводок крепко.

- Пиши! - кричит она, когда автобус трогается.

Я машу рукой. Смотрю, как они становятся все меньше - мама и моя собака, две моих самые большие любви, тающие в вечерней темноте.

А потом отворачиваюсь и смотрю вперед.

На вокзале многолюдно. Я иду к нужной платформе, сжимая билет так, что он мнется. Поезд - длинный, синий, с блестящими окнами, в которых отражается мое лицо - бледное, с красными глазами, но с поджатыми губами. Я не плачу. Я обещала себе не плакать. Нахожу свое место. Купе на двоих - мама сказала, что так спокойнее. Моя соседка - девушка примерно моего возраста с темными волосами и наушниками в ушах. Она кивает мне, не вынимая одного, и возвращается к телефону. Я ставлю чемодан, сажусь у окна и смотрю, как платформа начинает медленно уплывать.

Все. Старт дан. Обратного пути нет.

Поезд набирает ход, и город за окном сменяется полями, лесами, редкими огоньками деревень. Февральская земля - черная, голая, спящая. Я смотрю на нее и думаю о том, что весной здесь, наверное, красиво. Что где-то там, впереди, есть лес, в котором спрятана академия. Что меня там кто-то встретит.

«Кто?» - спрашивает внутренний голос.

«Узнаю», - отвечаю я.

Достаю наушники, включаю плейлист - тот самый, под который я обычно убегаю от реальности. Закрываю глаза. Поезд мерно стучит колесами, убаюкивая, унося меня от всего, что я знала, в неизвестность.

Риверсвуд.
Я почти не боюсь.
Почти.

Поезд мерно стучит колесами, и этот звук въедается в мои кости быстрее, чем я успеваю моргнуть. Моя соседка по купе - та самая темноволосая девушка в наушниках - уже спит, свернувшись калачиком на своей полке, и тихо посапывает где-то под подушкой. Я смотрю на нее и завидую этой способности - выключаться, когда вокруг все меняется. У меня так никогда не получалось. Мой мозг - как белка в колесе: чем быстрее бежит, тем активнее крутится.

Я смотрю в окно.

За стеклом - ночь, такая черная, что кажется, будто поезд движется сквозь вязкую смолу. Изредка проскакивают одинокие огоньки - деревни, полустанки, чьи-то дома, в которых люди спят и не знают, что где-то там, в этом стучащем на рельсах гробу, сидит девушка со светлыми волосами и понятия не имеет, куда ее несет. Где-то в районе полуночи я решаю, что пора бы и мне попытаться уснуть. Стягиваю толстовку, оставшись в тонкой футболке, и забираюсь на свою полку. Подушка пахнет чем-то химическим - дезинфекцией, которой обрабатывают постельное белье в поездах дальнего следования. Этот запах смешивается с моим шампунем, с остатками маминых оладий на пальцах (я так и не помыла руки перед выходом), с чем-то еще - страхом? предвкушением? - и превращается в коктейль, от которого тошнит. Я закрываю глаза и вижу Марши. Она стоит на задних лапах у входной двери и скулит, потому что я ушла и не вернулась. В моем воображении она скулит всегда - как только я перестаю контролировать свои мысли, в голове включается этот дурацкий кинотеатр, где моя собака страдает, мама плачет, а я стою посреди всего этого и не могу ничего сделать.

- Хватит, - шепчу я в пустоту. - Ты ничего не можешь изменить сейчас. Успокойся.

Легче сказать, чем сделать.

Засыпаю я под утро. Последнее, что помню - звук колес и чей-то храп из соседнего купе. Будит меня не будильник. Голос.

- Реми Грейс?

Я открываю глаза и понимаю, что солнце уже высоко - яркие лучи пробиваются сквозь грязное окно и ложатся на мои веки золотыми полосами. Поезд стоит. Не движется. Тишина такая непривычная после ночного стука, что у меня закладывает уши.

- Реми Грейс? - повторяет голос, и я приподнимаюсь на локтях, пытаясь сфокусировать взгляд.

В дверях купе стоит проводница - женщина лет пятидесяти с уставшим лицом и идеально накрашенными губами (кто красится в поезде? серьезно?). В руках у нее планшет, и она смотрит на меня поверх очков с таким выражением, будто я - проблемный пассажир, который забыл оплатить проезд.

- Я Реми, - хриплю я, и голос звучит так, будто я не пила лет сто.

- Ваша станция, - она кивает куда-то за окно. - Прибыли.

Я выглядываю и вижу перрон. Маленький, почти пустой, с одной скамейкой и козырьком, под которым курит мужчина в длинном пальто. Никаких вывесок с названием города. Никаких указателей. Только лес на горизонте - черный, густой, подступающий к самым рельсам, будто хочет проглотить эту крошечную станцию целиком.

- Это... Риверсайд? - спрашиваю я, пытаясь вспомнить название, которое мама написала на маршруте.

- Ривервуд, - поправляет проводница и добавляет с легким недоумением: - Станция для академии. Дальше только лес, мисс.

Я сглатываю. Спрыгиваю с полки, хватаю чемодан, рюкзак, сумку. Моя соседка по купе даже не просыпается - только переворачивается на другой бок и натягивает одеяло на голову. Ей плевать. Она едет дальше, в нормальную жизнь, где никто не высаживает тебя посреди чертового леса в восемнадцать лет без единого объяснения.

Выхожу на перрон, и холод бьет в лицо.

Ветер срывается с деревьев и хлещет по щекам невидимыми плетьми, пробирается под футболку, забирается под джинсы, леденит ступни через кеды. Я застегиваю куртку - старую, штопаную на локтях, которую мама купила на распродаже три года назад, - и она кажется такой жалкой на фоне этого леса. На фоне этого места.

Мужчина у козырька тушит сигарету и смотрит на меня.

Он высокий - очень высокий, под метр девяносто наверное. На нем черное пальто из дорогой ткани - я узнаю эту материю, потому что однажды заходила в бутик с мамой, когда та искала подарок очередному ухажеру, и случайно потрогала рукав пиджака за пять тысяч долларов. Охранник тогда посмотрел на меня так, будто я собиралась его украсть. Теперь я знаю - это была не паранойя. Просто в таких местах люди вроде меня не трогают вещи. У мужчины короткие темные волосы, седина на висках, и глаза - серые, холодные, как февральское небо. Он смотрит на меня так, будто оценивает. Будто я - лошадь на ярмарке, и он решает, стоит ли на меня ставить.

- Реми Грейс? - спрашивает он, и голос у него низкий, ровный, без интонаций.

- Допустим, - говорю я, вскидывая подбородок. Я не собираюсь показывать ему, как мне страшно. Не этому человеку в пальто за пять тысяч. Не этому лесу. Не этой гребаной академии, которой я даже не видела.

- Меня зовут Элиан Вэнс, - он делает шаг ко мне, и я инстинктивно сжимаю ручку чемодана. - Я помощник директора академии Риверсвуд. Меня отправили, чтобы сопроводить вас в кампус.

- Далеко? - спрашиваю я, оглядываясь на лес. За деревьями ничего не видно - только темнота, даже в середине дня.

- Пятнадцать минут на машине, - он кивает в сторону парковки, где стоит черный внедорожник - такой же дорогой и мрачный, как он сам. - Ваш багаж?

- Здесь, - я киваю на чемодан, рюкзак и сумку, чувствуя себя цыганкой на вокзале.

Вэнс берет чемодан без единого слова, и я замечаю, что он даже не напрягается, когда поднимает его. Видимо, привык к тяжестям. Или привык к девушкам с чемоданами, полными дешевых вещей. Мы идем к машине, и мои кеды хрустят по гравию. Я смотрю на внедорожник и думаю, что за всю жизнь не сидела в машине дороже, чем древний универсал дяди Сэма, у которого вечно воняло бензином и старыми сигаретами. Вэнс открывает заднюю дверь, загружает чемодан и жестом приглашает меня на переднее сиденье. Я сажусь, и кожаное кресло встречает меня холодом. В машине пахнет - чем? Дорогим кондиционером? Кожей? Деньгами? У всего этого есть запах, оказывается. И он тошнотворно сладкий. Вэнс садится за руль, заводит двигатель, и мы выезжаем с парковки. Дорога идет через лес. Сосны здесь такие высокие, что их верхушки теряются где-то в облаках - или в тумане, который висит над землей белой пеленой. Стволы покрыты мхом, и я замечаю, что под колесами не асфальт, а какая-то серая крошка - будто кто-то размолол камни и выстелил ими путь. Машина едет почти бесшумно, только шины шуршат, и я слышу, как тикают часы на приборной панели.

- Вы знаете, зачем вас сюда пригласили? - спрашивает Вэнс, не глядя на меня.

- Нет, - отвечаю я честно. - Моя мать не сочла нужным объяснить.

- Это в ее стиле, - произносит он так, будто знаком с ней лично. Будто обсуждал с ней детали. Будто стоял в нашей кухне, пил чай из треснутой кружки и смотрел на обои в цветочек.

- Вы знаете мою мать? - в моем голосе сквозит удивление, смешанное с подозрением.

- В некотором роде, - уклончиво отвечает он и нажимает на газ.

Деревья начинают мелькать быстрее. Лес становится гуще, темнее, и я замечаю, что туман сгущается - он теперь не просто висит над землей, а стелется по ней, обволакивает колеса, тянется за машиной белым шлейфом.

- Вы можете сказать, что это за место? - спрашиваю я, и мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы.

Вэнс молчит несколько секунд. Потом поворачивает ко мне голову, и я вижу, что его серые глаза стали темнее - почти черные в свете, пробивающемся сквозь кроны.

- Академия Риверсвуд, - говорит он медленно, будто взвешивает каждое слово. - Это место, где дети самых влиятельных семей мира учатся быть... еще более влиятельными. Где связи решают больше, чем знания. Где каждый твой шаг будет под микроскопом. И где ты, Реми Грейс, - он делает паузу, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает холод, - ты будешь либо самой яркой звездой, либо сгоришь за первую неделю. Третьего не дано.

Я сжимаю ремень безопасности так, что костяшки белеют.

- И какова вероятность первого?

Вэнс смотрит на дорогу. На лес. На туман.

- Это зависит только от вас, - отвечает он, и в его голосе нет ободрения.

Внедорожник выезжает на открытое пространство, и я вижу их.
Ворота.

Огромные, кованые, черные, с вензелями и буквой «R» в центре, такой большой, что она занимает полствора. За ними - аллея, выложенная светлым камнем, и в конце аллеи - здание. Я думала, что подготовилась. Я смотрела видео на сайте, разглядывала фотографии, читала описания. Но ничто не могло подготовить меня к реальности.

Академия Риверсвуд возвышается передо мной, как живое существо.

Серый камень, из которого она сложена, кажется теплым на ощупь - я знаю это, хотя даже не прикасалась к нему. Огромные окна отражают небо, такое чистое и голубое, что больно смотреть. Шпили уходят вверх, вонзаясь в облака, и мне кажется, что если присмотреться, можно увидеть, как они покачиваются на ветру. Башни, арки, витражи - все это выглядит так, будто его построили не люди, а боги, которым вдруг захотелось поиграть в архитекторов. Вокруг здания - парк. Не тот жалкий газончик с двумя скамейками, который называют парком в моем городе. А настоящий, английский, с подстриженными кустами, фонтанами и мраморными статуями, изображающими кого-то в тогах. Я не знаю, кто эти люди, но они выглядят так, будто смотрят на меня сверху вниз.

- Добро пожаловать в Риверсвуд, - говорит Вэнс, и я слышу в его голосе что-то, чего не было раньше. Удовольствие? Или предвкушение?

Машина останавливается перед главным входом. Двери - дубовые, резные, с бронзовыми ручками в виде львиных голов - открываются, и оттуда выходит женщина. Она молода - лет тридцать, может быть, тридцать пять. Темные волосы собраны в строгий пучок, на ней идеально сидящий костюм, туфли на шпильках, и ни одной морщинки на лице - будто она никогда не улыбалась. Не улыбалась вообще. Ни разу в жизни.

- Мисс Грейс, - говорит она, и голос у нее звонкий, как колокольчик, но холодный, как эта февральская погода. - Меня зовут Ви Стерлинг. Я - декан факультета искусств и гуманитарных наук. Ваш куратор на время обучения.

- У меня еще нет обучения, - отвечаю я, выбираясь из машины. Ноги дрожат - то ли от холода, то ли от всего этого величия, которое давит на плечи, как бетонная плита. - Я даже не знаю, останусь ли я здесь.

Ви смотрит на меня - оценивающе, так же, как Вэнс. Но в ее взгляде есть что-то другое. Что-то, похожее на... жалость? Или презрение? Сложно сказать, они слишком похожи.

- Останетесь, - говорит она уверенно, будто читает мое будущее по ладони. - У вас нет других вариантов.

Она разворачивается и идет к дверям, не оглядываясь. Ждет, что я пойду за ней. Я смотрю на Вэнса. Он стоит у машины, засунув руки в карманы пальто, и его лицо ничего не выражает.

- Удачи, - произносит он, и это звучит не как пожелание. Это звучит как диагноз.

Я беру рюкзак, перекидываю его через плечо, хватаю сумку, и, оставляя чемодан Вэнсу (потому что он, кажется, знает, что с ним делать), иду за Ви.

Внутри академия еще более величественная, чем снаружи.

Высокие потолки, мраморные полы, люстры из хрусталя, которые свисают с такой высоты, что кажутся звездами. Стены украшены картинами - настоящими, в массивных рамах, с подписями, которые я не разбираю, но чувствую, что они стоят больше, чем весь наш дом. Где-то играет музыка - тихая, классическая, она льется из невидимых колонок, смешиваясь с эхом шагов. Я чувствую себя мухой, которая случайно залетела в королевский дворец, и сейчас ее хлопнут.

- Ваша комната, - Виктория останавливается перед дверью с табличкой «17-B». - Ваши вещи доставят в течение часа. Расписание занятий - на столе. Ужин в главной столовой в семь. Опоздания недопустимы.

Она открывает дверь и впускает меня внутрь.
И я замираю.

Комната - нет, это не комната. Это апартаменты. Моя собственная ванная, кухонный уголок (с холодильником! с микроволновкой! с раковиной, на которой нет трещин!), большая кровать с белоснежным постельным бельем, письменный стол у окна, и это окно - панорамное, от пола до потолка, выходящее на озеро.

То самое озеро. С сайта. С видео.
Оно реально существует. Оно здесь. Оно мое.

- Если понадобится что-то, - голос Виктории вырывает меня из транса, - внутренний телефон на тумбочке. Наберите «0», и вас соединят с администрацией.

Она уходит, закрывая дверь. Я слышу, как ее каблуки цокают по мраморному полу, становясь все тише и тише.

И я остаюсь одна.

Стою посреди комнаты, сжимая лямку рюкзака, и смотрю на это озеро. На лес, который обнимает его со всех сторон. На небо, которое уже начинает темнеть, окрашиваясь в розовые и фиолетовые оттенки. Я не знаю, сколько так стою. Минуту? Пять? Десять? Потом опускаю рюкзак на пол, подхожу к окну и прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

- Что ты наделала, мама? - шепчу я.

Стекло дрожит от моего дыхания, запотевает, и сквозь эту пелену озеро кажется еще более далеким и нереальным. Я достаю телефон. Нет сети. Вообще. Ни одной полоски. Вспоминаю слова мамы: Там не очень хорошая связь. Она знала. Знала, что я буду отрезана от мира. Знала, что не смогу позвонить. Знала, что буду здесь одна. Я сжимаю телефон в кулаке и смотрю на свое отражение в темнеющем стекле - бледное, испуганное, с растрепанными ветром волосами и красными глазами.

- Добро пожаловать в Риверсвуд, Реми, - говорю я себе. - Теперь ты одна из них.

Вру ли я себе?
Да. Еще как.
Потому что я никогда не стану одной из них.

Но, черт возьми, я хотя бы узнаю, зачем меня сюда притащили.

Надеюсь, вам понравилась первая глава. Честно, я переписывала её столько раз, что уже знала каждую строчку наизусть и успела понервничать за нас всех 🫠
Я очень волнуюсь, поэтому буду безумно благодарна за вашу поддержку. Комментарий, хотя бы один смайлик, звёздочка, любая реакция, для вас это пара секунд, а для меня огромная мотивация продолжать писать дальше 🤍
Когда я вижу, что вы читаете, реагируете и ждёте продолжения, у меня появляется ещё больше сил и вдохновения.
Люблю вас 🌙✨