сталь и универсам / турбо.

После той субботы они не виделись четыре дня. Турбо звонил, но Алёна не отвечала — сбрасывала, выключала телефон, включала снова. Она работала, встречалась с Тимуром, который вернулся из командировки раньше, на несколько дней. Он приехал уставший, с подарками — шалью для неё, тёплой, пушистой, серой. Алёна поблагодарила, улыбнулась, поцеловала в щёку. Тимур смотрел на неё своими карими глазами, и она чувствовала, как внутри что-то сжимается — от стыда, от нежности, от понимания, что не заслуживает его доверия.

— Ты какая-то отстранённая, — заметил он.

— Устала. Много работы.

— Ты всегда много работаешь.

Он не давил, не допрашивал. Просто был рядом. И это было хуже всего.

В четверг Тимур уехал снова — теперь в командировку на неделю, в другой город. Алёна проводила его на вокзал, поцеловала на прощание — быстро, почти не глядя. Он сел в поезд, помахал из окна. Она стояла на перроне, пока состав не скрылся за поворотом.

Вечером того же дня у неё зазвонил телефон. Турбо.

— Выходи, — сказал он.

— Устала.

— Выходи, Апина. Я хочу тебя видеть.

Она помолчала. Потом оделась, вышла.

Он ждал у подъезда в той же «шестёрке». Молча завёл машину, поехал. Они не говорили всю дорогу. Алёна смотрела в окно на заснеженные улицы, на редких прохожих, на витрины магазинов.

Они приехали к нему. Квартира была маленькой, однокомнатной, с дешёвой мебелью и запахом табака. На стенах — старые обои, на подоконнике — засохший цветок. Алёна подумала: «Здесь она живёт с ним. Лена. Здесь они спят, едят, ссорятся, мирятся». Внутри кольнуло.

— Раздевайся, — сказал Турбо. — В пальто жарко.

Она сняла пальто, повесила на спинку стула. Осталась в серой водолазке и юбке. Турбо смотрел на неё — и в его глазах горело.

— Ты красивая, — сказал он.

— Не надо.

— Надо. Я не говорил тебе этого раньше. Надо.

Он подошёл, взял её за руку, повёл к дивану. Она не сопротивлялась.

— Мы не должны этого делать, — сказала она.

— Знаю.

— Нас никто не заставляет.

— Знаю.

— Тогда почему?

Он остановился, посмотрел ей в глаза.

— Потому что я хочу. И ты хочешь. Остальное — не важно.

Она не ответила. Он поцеловал её — долго, глубоко, с той же жадностью, что и в прошлый раз. Она ответила. Где-то на заднем плане играло радио, старая песня, неразборчиво. Снег за окном падал белыми хлопьями.

Он нёс её на руках — лёгкую, почти невесомую. Уложил на кровать, сам лёг рядом. Свет горел — маленькая лампочка на тумбочке, жёлтая, уютная. Алёна сняла очки, положила рядом. Без них он был размытым, почти призрачным. Но прикосновения — горячие, шершавые — были настоящими.

— Не бойся, — шепнул он.

— Я не боюсь.

— Ты дрожишь.

— Это не страх.

Он улыбнулся — впервые за долгое время, настоящей, тёплой улыбкой. Поцеловал её в закрытые веки, в щёку, в уголок губ. Потом ниже — шею, ключицу, плечо. Она выдохнула, зарылась пальцами в его волосы.

— Валера...

— Молчи.

Он не дал ей договорить.

Потом они лежали, укрывшись одним одеялом. За окном всё так же падал снег. Алёна чувствовала его дыхание на своей шее — ровное, спокойное. Он уснул, прижав её к себе, как будто боялся, что она исчезнет.

Она не спала. Смотрела в потолок, слушала его дыхание, думала.

«Что я делаю? Зачем? Это неправильно. Этого не должно было случиться».

Но внутри было тепло — не обжигающе, не больно. Тихо, ровно, как будто наконец наступил покой.

Она повернула голову, посмотрела на его лицо — во сне он казался моложе, почти мальчишкой. Шрам над бровью, тёмные ресницы, чуть приоткрытые губы.

— Ты не такой, как кажешься, — прошептала она.

Он не ответил. Только сжал её крепче во сне.

Под утро она тихо встала, оделась, нашла очки на тумбочке. Турбо не проснулся — может, притворялся. Она написала на клочке бумаги: «Прости. Не ищи». Положила на подушку и ушла.

На улице было темно и холодно. Алёна шла к остановке, снег скрипел под ногами. В голове было пусто — только одна мысль: «Я люблю его. Но это ничего не меняет».

Она села в троллейбус, прижалась к холодному стеклу. Глаза закрылись.

Она не знала, что делать дальше. Но знала, что обратной дороги нет.