сталь и универсам / турбо.

Утро воскресенья выдалось серым, снежным и тихим. Алёна проснулась в своей комнате в общаге с тяжёлой головой и пустотой в груди. Ночью она почти не спала — прокручивала в голове вчерашний поцелуй, его губы, его руки, его слова: «Я не могу забыть тебя». Она понимала, что это неправильно, что за её спиной Тимур, который ждёт, верит, любит. Но понимание не помогало. Внутри, где-то глубоко, горело — нестерпимо, жарко, запретно.

Рита уехала к родителям на выходные, комната пустовала. Алёна сварила кофе, села на кровать, глядя на снегиря на стене. Снегирь смотрел на неё красной грудкой, и ей казалось, что он осуждает.

— Знаю, — сказала она вслух. — Я дура.

Она не поехала в ателье — взяла выходной, впервые за долгое время. Тамара удивилась, но не спорила. Алёна сказала, что плохо себя чувствует. Правда была хуже: она боялась, что если приедет на работу, то снова увидит Турбо. И не сможет сдержаться.

Он позвонил в полдень.

— Выходи, — сказал коротко.

— Зачем?

— Поговорить.

— Не о чем.

— Выходи, Апина. Я у твоего подъезда.

Она подошла к окну, выглянула. Внизу, у заснеженной скамейки, стояла знакомая тёмно-синяя «шестёрка». Турбо курил, прислонившись к капоту. Пар изо рта смешивался с дымом.

— Спускайся, — сказал он в трубку. — Не заставляй меня подниматься.

Она положила трубку, надела пальто, поправила очки. Волосы распустила — не специально, просто не стала собирать. Вышла.

На улице было холодно. Снег хрустел под сапогами. Турбо затушил сигарету, посмотрел на неё. В глазах — усталость и что-то ещё, от чего у неё перехватило дыхание.

— Садись в машину, — сказал он. — Замёрзнешь.

— Куда поедем?

— Поговорим.

Она села на пассажирское сиденье. Он сел за руль, завёл двигатель. Машина тронулась.

Ехали молча. Город за окном был серым, заснеженным, чужим. Турбо остановился у набережной, где никого не было. Выключил двигатель. Повернулся к ней.

— Апина, — сказал он. — Я не спал всю ночь. Думал о тебе.

— Не надо.

— Надо. Я не могу делать вид, что ничего не было. Я не могу притворяться, что ты мне безразлична.

— А Лена?

— Я поговорю с Леной. Когда вернётся.

— Ты её бросишь?

— Не знаю. Но я не хочу тебя терять.

Она сняла очки, чтобы не видеть его лица в резкости.

— Валера, это неправильно. У нас есть другие. Мы не имеем права.

— А иметь право на счастье мы имеем?

— Счастье за чужой счёт — не счастье.

Он взял её за руку. Пальцы горячие, шершавые.

— Алёна, посмотри на меня.

Она подняла глаза. Без очков он был размытым, почти нереальным — как видение.

— Я не знаю, что будет завтра, — сказал он. — Но сегодня я хочу быть с тобой.

— А если Лена узнает?

— Не узнает.

— А Тимур?

— Ты ему скажешь? — спросил он.

Она молчала. Не могла ответить.

Он наклонился и поцеловал её — не так, как вчера. Медленнее, глубже, с такой нежностью, от которой у неё задрожали колени. Она ответила, забыв обо всём — о Тимуре, о Лене, о правильности и неправильности. Только он, только его губы, только его руки, которые скользнули под её пальто, сжали талию.

Она не отстранилась. Позволила себе утонуть.

— Валера, — прошептала она в перерыве между поцелуями. — Мы сходим с ума.

— Уже сошли.

Он откинул её сиденье назад — плавно, без рывков. Алёна не сопротивлялась. Внутри горело — нестерпимо, сладко, страшно.

Они не говорили больше ни слова. Только дыхание, только прикосновения, только звуки снега за окном и удары сердца — её, его, сплетённые в один ритм.

Это было больше, чем поцелуй. Больше, чем она могла себе позволить. И это было непоправимо.

Они лежали на откинутых сиденьях, укрывшись её пальто, смотрели в потолок машины. Турбо курил — одну за одной. Алёна молчала.

— Теперь ты моя, — сказал он.

— Я ничья.

— Моя, — повторил он. — И я твой.

Она не спорила. Не было сил.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь — жить дальше. Вместе. Или нет.

— Я не могу бросить Тимура.

— А я не могу бросить Лену? — он усмехнулся. — Мы оба трусы.

— Мы оба дураки, — ответила она.

Он поцеловал её в макушку, завёл машину.

— Я отвезу тебя домой.

— Не надо. Высади у остановки.

Он высадил. Она вышла, не оглядываясь. Снег падал на её распущенные волосы, на очки, которые она надела уже на улице.

Турбо смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Алёна шла, и снег скрипел под ногами. Внутри было пусто и горячо одновременно.

Она предала. Он предал. Они предали тех, кто им верил.

Но она не чувствовала раскаяния. Только тоску и странное, болезненное счастье.