сталь и универсам / турбо.

Турбо выписали через десять дней. За это время Алёна была в больнице ещё дважды — оба раза натыкалась на Лену, которая сидела у его постели, кормила с ложечки, поправляла подушку. Алёна быстро уходила, оставляя пакеты с фруктами у тумбочки. Турбо ловил её взгляд, но она отводила глаза.

— Ты чего боишься? — спросил он в последний раз, когда Лена вышла за кофе.

— Ничего. Я просто не хочу мешать.

— Ты не мешаешь.

— Мешаю. Себе.

Она ушла, не попрощавшись.

Через неделю после выписки Турбо уже ходил без палки, но Грек не нагружал — дал отлежаться дома. Алёна узнавала о нём через Лёху: «Нормально, швы сняли, ест за троих». Она кивала, не спрашивала больше.

Тимур в конце февраля уехал в командировку — его завод отправлял специалистов в Нижний Новгород на три недели. Он звонил каждый вечер, и Алёна отвечала коротко, но без прежней резкости.

— Скучаешь? — спросил он однажды.

— Я не умею скучать.

— Умеешь. Просто не признаёшься.

Она промолчала.

— Скоро вернусь, — сказал он. — Жди.

— Я всегда на месте.

Лена тоже уехала — в Москву, к своей матери, которая заболела. Турбо остался один в пустой квартире. Грек дал ему лёгкую работу: разобрать старые накладные в цехе. Для этого нужно было съездить на Тепличную, забрать коробки и привезти в ателье, где Алёна их сортировала.

В субботу, в конце февраля, Турбо приехал в ателье с двумя картонными коробками. Алёна открыла ему дверь, помогла затащить наверх. В ателье никого не было — суббота, Тамара взяла выходной, Галина и Люба тоже, Надя отпросилась на рынок.

— Одна? — спросил Турбо, оглядываясь.

— Одна. — Алёна указала на стол. — Ставь сюда.

Он поставил коробки, снял куртку. Остался в чёрной футболке — похудевший после больницы, но уже не бледный. Шрам над бровью стал заметнее, под глазами — тени. Он выглядел уставшим, но живым.

— Садись, — сказала Алёна. — Чай будешь?

— Буду.

Она пошла на кухню, поставила чайник. Турбо прошёл за ней, остановился в дверях.

— Апина, — сказал он. — Ты не спрашиваешь, как я.

— Вижу. Ходишь, говоришь.

— А чувствуешь?

— Не лезь.

Вернулась за стол, налила чай. Он сел напротив. Пили молча. За окном темнело, снег перестал, небо было низким, серым.

— Лена уехала, — сказал он. — На три недели.

— Я знаю.

— А тот твой... Тимур?

— В командировке.

— Значит, мы оба одни.

Алёна поставила кружку.

— Валера, не начинай.

— Что «не начинай»? — он встал, подошёл к ней. — Говорить правду? Я умею только так.

— Твоя правда никому не нужна.

— Тебе нужна. Ты просто боишься.

Она встала, хотела отойти, но он взял её за руку.

— Отпусти.

— Нет.

— Отпусти, я сказала!

— Апина, посмотри на меня.

Она подняла голову. В глаза — серые, колючие, но сейчас в них не было холода. Была боль. И что-то ещё, что она боялась назвать.

— Я не могу забыть тебя, — сказал он. — Как ты сидела рядом, когда мне было плохо. Как держала за руку. Как не бросила. Я не могу.

— А Лена? — спросила она хрипло.

— Лена — привычка. Ты — другое.

— Не надо.

— Надо.

Он притянул её к себе, обнял — жёстко, собственнически. Она упёрлась ладонями ему в грудь, но оттолкнуть не смогла.

— Валера... — прошептала она.

— Молчи.

Он поцеловал её.

Не так, как в прошлый раз — осторожно, почти робко. А по-другому. Страстно, жадно, как будто хотел наверстать всё, что упустил. Она ответила — сначала неуверенно, потом смелее. Пальцы его запутались в её волосах, растрепали пучок, рассыпали по плечам пшеничные пряди. Она чувствовала его запах — табак, больница, что-то чужое, такое родное.

Когда они отстранились, оба тяжело дышали.

— Что мы делаем? — спросила она.

— То, что должны были сделать давно.

— У нас есть другие. Мы предаём их.

— Мы предаём себя, когда молчим.

Она отступила, нашарила очки на столе, надела. Мир стал чётким. И его лицо — тоже.

— Никто не должен знать, — сказала она.

— Согласен.

— Это останется между нами.

— Между нами, — повторил он.

Она подошла к окну, встала спиной.

— Уходи, Валера. Пожалуйста.

— Я уйду. Но я вернусь.

— Знаю.

Он взял куртку, направился к двери. На пороге остановился, обернулся.

— Апина, — сказал он. — Тот поцелуй... он был не последний.

— Не зарекайся.

Он вышел.

Алёна стояла у окна, глядя на закрытую дверь. Губы горели. Внутри всё кипело — от стыда, от желания, от понимания, что она только что переступила черту.

Она сняла очки, провела пальцами по губам.

«Что я наделала? — думала она. — Я предала Тимура. Он предал Лену. Мы оба — предатели».

Но сердце билось часто и гулко. Не от страха. От того, что она наконец позволила себе то, что отрицала так долго.

Она села за стол, взяла ручку. Написала в амбарной книге: «не врать себе».

Зачеркнула.

Снова написала.

Оставила.

— Никто не узнает, — сказала она себе. — Только мы.

Она не знала, сможет ли жить с этим секретом. Но знала, что другой жизни у неё не будет.