сталь и универсам / турбо.

Первая неделя января выдалась снежной и ветреной. Казань утопала в сугробах, дворники не справлялись, и люди шли по тротуарам, проваливаясь в снег по колено. Алёна не любила такую погоду — она замедляла движение, мешала ходить на работу, заставляла мёрзнуть даже в новых сапогах. Но снег красил город, делал его нарядным, почти сказочным, и это немного радовало.

Тимур звонил каждый день. Иногда по два раза. Алёна отвечала коротко, сухо, но он, кажется, привык и не обижался.

— Ты когда-нибудь говоришь больше трёх слов? — спросил он однажды.

— Когда есть необходимость.

— А сейчас необходимости нет?

— Нет.

— Тогда я позвоню завтра.

Он звонил. Она отвечала. И странное дело — ей это нравилось. Не голос, не слова, а сам факт. Кто-то думает о ней. Кто-то помнит.

В пятницу, шестого января, Тимур предложил съездить за покупками.

— Мне нужно купить подарок маме, — сказал он. — А тебе, наверное, ткань для ателье или нитки. Поехали на рынок. Вместе.

— Я сама могу, — ответила Алёна.

— Можешь. Но хочешь ли?

Она промолчала. Это было его любимое «хочешь ли», которое выбивало её из колеи. Она привыкла думать «надо» или «не надо», «полезно» или «бесполезно». А «хочу» было для неё почти неприличным словом.

— Хорошо, — сказала она. — Во сколько?

— В двенадцать. Я заеду.

— Не надо. Встретимся у рынка.

— Упрямая.

— Привыкай.

Он засмеялся и положил трубку.

---

Утро было морозным — градусов пятнадцать, не меньше. Алёна надела свой лучший свитер — тёмно-синий, с высоким воротом, который выиграла в институтской лотерее и почти не носила. Волосы распустила, потому что Тимур однажды сказал: «Тебе идёт, когда они не в пучке». Очки, конечно, на месте. Без них она не видела даже своего отражения в зеркале.

Тимур ждал у входа на Центральный рынок — в тёмно-сером пуховике, с ярко-красным шарфом, который делал его похожим на школьника. Увидев Алёну, улыбнулся.

— Ты сегодня красивая.

— Я всегда одинаковая.

— Вот и я о том же: всегда красивая.

Она пропустила комплимент мимо ушей. Ей было неловко от них — непривычно.

Рынок гудел. Продавцы выкрикивали цены, покупатели торговались, пахло мясом, мандаринами и хвоей. Алёна шла по узкому проходу, Тимур — за ней, держась за локоть, чтобы не потеряться в толпе.

— Сначала маме, — сказал он. — Что дарить женщине сорока пяти лет, которая ничего не хочет?

— Тёплый платок, — ответила Алёна. — Или хороший чай в подарочной упаковке. Или книгу. Женщины в этом возрасте часто хотят покоя, а не вещей.

— Ты мудрая, — заметил он.

— Я прагматичная.

Они купили платок — павловопосадский, с яркими цветами, мягкий и тёплый. Тимур долго выбирал, советовался с Алёной, та кивнула на один, и он послушался. Продавщица упаковала платок в коробку, перевязала ленточкой.

— Теперь твоя очередь, — сказал Тимур. — Тебе что нужно?

— Нитки. И молнии для ателье.

— Веди.

Они пошли в другой ряд, где торговали фурнитурой. Алёна быстро нашла нужное — сто штук молний, несколько катушек ниток, пуговицы. Торговалась умело, сбила цену на треть. Тимур смотрел с уважением.

— Ты бы ещё скидку на мороз попросила, — усмехнулся он.

— Мороз не продавец.

Она сложила покупки в сумку, поправила очки. И в этот момент — услышала знакомый голос. Смех. Женский, звонкий.

Она подняла голову.

В десяти метрах, у лотка с тканями, стояла Лена. Тёмные волосы распущены, яркое пальто, на лице — улыбка. Рядом с ней — Турбо.

Алёна замерла. Внутри всё оборвалось — не от боли, а от неожиданности. Она не видела его почти месяц. Он был в чёрной куртке, с палкой — нет, с тростью, чёрной, металлической. Хромал, опираясь на неё. Лена поддерживала его под руку.

Турбо заметил Алёну первым. Его лицо не изменилось — осталось таким же холодным, как в последнюю их встречу. Но в глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, что-то ещё. Он быстро отвёл взгляд.

Лена тоже увидела Алёну и Тимура. Её улыбка стала шире — но не доброй, а скорее победной.

— Алёна! Здравствуйте! — воскликнула она, подходя ближе. — А вы с молодым человеком? Познакомите?

— Это не мой молодой человек, — ответила Алёна холодно. — Это клиент.

Тимур посмотрел на неё с удивлением, но промолчал.

— Ах, клиент, — протянула Лена. — А я думала... Ну ладно. Валера, ты идёшь?

Турбо кивнул. Проходя мимо Алёны, он чуть замедлил шаг. На секунду их взгляды встретились. Он ничего не сказал. Она — тоже.

Они прошли мимо. Лена что-то щебетала, Турбо опирался на трость, чуть прихрамывая. Алёна смотрела им вслед, не двигаясь.

— Это он? — тихо спросил Тимур.

— Кто?

— Тот, из-за кого ты грустишь.

Алёна повернулась к нему. Её лицо было спокойным, почти безразличным.

— Я не грущу. Пойдём.

Она пошла к выходу, быстро, почти бегом. Тимур едва поспевал.

На улице было холодно. Снег скрипел под ногами. Алёна остановилась, прислонилась к стене, закрыла глаза.

— Ты белая, — сказал Тимур, подходя. — Давай посидим.

— Не надо. Я в порядке.

— Врёшь.

— Привыкай.

Она открыла глаза. Посмотрела на него — на встревоженное, молодое лицо. На красный шарф. На пар, вырывающийся изо рта.

— Это он, — сказала она наконец. — Валера. Туркин. Мы работали вместе. Потом он ушёл.

— К той девушке?

— Да.

— Ты его любила?

Алёна сняла очки, протёрла их. Без стёкол мир был мягким, нерезким. И это было легче.

— Не знаю, — ответила она. — Может быть. Но теперь не важно.

Она надела очки. Мир снова стал острым, колючим.

— Пойдём, — сказала она. — У меня ещё отчёты.

— Ты всегда уходишь в работу, когда больно?

— Я всегда работаю.

Они пошли к остановке. Тимур не задавал больше вопросов.

---

Вечером, когда Алёна сидела в бухгалтерской комнате и перебирала накладные, в дверь постучали. Два удара.

— Войдите, — сказала она, не поднимая головы.

Тимур вошёл. С пакетом, из которого торчала бутылка.

— Я принёс коньяк, — сказал он. — И мандарины. Будем пить и говорить о грустном. Или молчать.

— Я не пью.

— Сегодня выпьешь.

Он поставил пакет на стол, достал два стакана (откуда? — принёс с собой), разлил. Алёна посмотрела на него долгим взглядом, потом взяла стакан.

— За что?

— За то, чтобы прошлое оставалось прошлым.

Она чокнулась, выпила. Коньяк обжёг горло, но стало теплее.

— Ты сегодня видел меня, — сказала она. — Я стояла, смотрела на него, и он даже не кивнул. Как будто мы чужие.

— А вы чужие?

— Да. Теперь — да.

Тимур молчал. Налил ещё.

— Я не буду говорить, что он дурак, — сказал он. — Ты сама знаешь.

— Он не дурак. Он другой.

— А я какой?

Алёна посмотрела на него. Карие глаза, короткая стрижка, красный шарф, который он не снял даже в помещении.

— Ты — тёплый, — сказала она. — А он — холодный. Я думала, что мне нужен холод. Чтобы не расслабляться. Но, может быть, я ошибалась.

— Может быть.

Она допила коньяк, поставила стакан.

— Тимур, — сказала она. — Я не умею быть мягкой. Я не умею доверять. Я могу сделать тебе больно — не специально, просто потому что я такая.

— А я не боюсь боли, — ответил он. — Я боюсь, что ты исчезнешь. Как сегодня — побежала от него. Не исчезай.

— Я не исчезну.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он улыбнулся — светло, по-мальчишески.

— Тогда хватит грустить. Давай есть мандарины.

Она кивнула. Они чистили мандарины, ели, пили чай. Говорили о ерунде — о погоде, о планах на лето, о том, кто победит в хоккейном матче.

Алёна не забыла о встрече. Но боль стала приглушённой, далёкой.

«Пусть, — подумала она. — У него есть Лена. У меня есть...»

Она посмотрела на Тимура, который очищал мандарин и шутил про хоккей.

У неё есть кто-то, кто не боится её холода.

И это, наверное, что-то значит.