сталь и универсам / турбо.

Тридцать первого декабря Казань замерла в предпраздничной суете. Магазины работали до обеда, люди сновали с сумками, полными продуктов и подарков, и даже воздух, казалось, пах иначе — мандаринами, хвоей, чем-то сладким и обещающим. Алёна не любила Новый год. С детства он ассоциировался у неё с одиночеством — мать работала в ночную смену, отец ушёл, и она встречала праздник одна, с книгой в руках, под бой курантов по телевизору. Потом, в общаге, стало легче — соседки звали за общий стол, но Алёна чаще отказывалась. Ей было спокойнее одной.

В этом году Рита уехала к родителям в Чебоксары, и комната опустела. Алёна планировала провести вечер за отчётами — декабрьские обороты нужно было свести до пятого января. Грек требовал чёткости, а она не любила откладывать.

Но Тимур решил иначе.

Он появился в ателье около четырёх, когда швеи уже разошлись, а Надя, сославшись на дела, ушла часом раньше. Алёна сидела за столом, перебирала бумаги, когда в дверь постучали — знакомые два удара.

— Войдите, — сказала она, не поднимая головы.

Тимур вошёл. На нём был тёмно-синий пуховик, шапка-ушанка, на щеках — румянец от мороза. В руках — большой пакет, из которого торчала зелень.

— Закрывай ателье, — сказал он. — Ты едешь ко мне.

Алёна подняла голову.

— С чего ты взял?

— Я решил. Мы встретим Новый год вместе. У меня есть ёлка, мандарины, шампанское и даже оливье. Мама рецепт дала.

— Я не поеду.

— Поедешь. Ты уже три года встречаешь праздник одна. Рита рассказала.

Алёна сняла очки, положила на стол. Её близорукие глаза смотрели на него растерянно — она не привыкла, чтобы кто-то так настойчиво вторгался в её планы.

— Тимур, — сказала она. — Я не умею праздновать. Я испорчу тебе вечер.

— Не испортишь. Ты вообще ничего не можешь испортить. Ты даже злишься красиво.

Она усмехнулась — невольно.

— Это не аргумент.

— А я и не спорю. Я утверждаю.

Он подошёл к ней, взял со стола очки, подал.

— Надевай. Поехали.

Алёна посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно надела очки, встала, закрыла амбарную книгу.

— Я только возьму сумку.

Он улыбнулся — победоносно, но мягко.

— Я подожду.

---

Квартира Тимура находилась в спальном районе, в девятиэтажке, на пятом этаже. Маленькая однушка, но уютная — с плюшевым ковром на стене, старой «Весной» в углу и пушистой ёлкой в центре комнаты. Запах хвои смешивался с запахом апельсинов и какой-то выпечки.

— Мама напекла пирожков с капустой, — сказал Тимур, снимая пуховик. — Разогреть?

— Не надо. Я не голодна.

— А я голодный. Так что будем есть вместе.

Он хлопотал на кухне, а Алёна стояла у окна, глядя на темнеющий двор. Снег падал крупными хлопьями, укрывая машины и скамейки. Фонари уже зажглись, и их жёлтый свет делал снег золотистым.

— Садись, — позвал Тимур, выставляя на стол тарелки с оливье, селёдкой под шубой, бутербродами с икрой (красной, из банки). — Я не умею готовить, но мама постаралась.

— Твоя мама знает, что ты пригласил девушку?

— Знает. И очень хочет познакомиться. В следующий раз.

Алёна села. Тимур разлил шампанское по бокалам — обычным, гранёным, без украшений.

— За что пьём? — спросил он.

— За новый год, — ответила Алёна. — И чтобы старый не повторился.

Он чокнулся, но не стал спрашивать, что именно она хочет забыть. Пили молча, под звуки старого телевизора, где показывали «Голубой огонёк». На часах было без пятнадцати двенадцать.

— У тебя есть желание? — спросил Тимур, когда куранты начали бить.

— Нет.

— А у меня есть. Я загадал, чтобы ты улыбнулась. Прямо сейчас.

Она не улыбнулась. Смотрела на него серьёзно, даже строго.

— Тимур, — сказала она. — Ты не должен тратить на меня время. Я сложный человек.

— Я люблю сложные задачи, — ответил он.

— Я не задача.

— Знаю. Ты — человек. Самый интересный из всех, кого я встречал.

Куранты пробили двенадцать. Где-то за окном хлопнула петарда, залаяла собака. Тимур встал, подошёл к ней, взял за руки.

— С новым годом, Алёна.

— С новым годом.

Он не целовал. Просто стоял, держа её ладони в своих — тёплых, сухих. Потом отпустил, вернулся к столу.

— Ешь, — сказал он. — А то оливье испортится.

Она ела. И почему-то было вкусно. Не от еды — от того, что рядом кто-то есть. Кто не требует, не давит, не ждёт. Просто есть.

Под утро они сидели на полу у ёлки, пили тёплый чай и смотрели на игрушки. Тимур рассказывал о детстве, о том, как они с мамой ездили в Москву на поезде и он впервые увидел Кремль. Алёна слушала, и её губы сами собой складывались в улыбку — не широкую, но настоящую.

— Ты улыбнулась, — заметил он.

— Неправда.

— Правда. Я видел.

— Тебе показалось.

— Нет. Моё желание сбылось.

Она отвернулась, чтобы он не видел её лица. Потому что внутри что-то таяло — ледяная корка, за которой она пряталась так долго.

— Тимур, — сказала она. — Спасибо.

— За что?

— За то, что не спрашиваешь.

— Я подожду, пока ты сама расскажешь.

Он не обнял её. Просто сидел рядом и смотрел на огоньки гирлянды.

Алёна чувствовала его плечо — тёплое, надёжное.

И впервые за долгое время ей не хотелось бежать.

---

Первого января они проснулись на одном диване — он на одном конце, она на другом, накрытые пледом. Алёна открыла глаза, увидела его спящее лицо — беззащитное, почти детское. Не стала будить. Встала, сложила посуду, вымыла чашки.

Когда он проснулся, она уже заваривала чай.

— Ты хозяйственная, — сказал он сонно.

— Я привыкла.

— Оставайся сегодня. До вечера. Потом я провожу.

Она хотела отказаться — по привычке. Но кивнула.

Весь день они ходили по городу — по заснеженным улицам, по набережной, по парку. Тимур держал её под руку, не навязчиво, а так, будто это было естественно. Алёна не возражала.

Вечером он провёл её до общаги.

— Завтра я приду, — сказал он.

— Я работаю.

— Я знаю. Я посижу в углу, не буду мешать.

— Ты будешь мешать.

— Постараюсь не очень.

Она смотрела на него — на молодого, упрямого, тёплого — и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не переворачивается, нет. Но сдвигается. Как лед на реке весной.

— Тимур, — сказала она.

— М?

— Можно, я поцелую тебя сама?

Он удивился. Но кивнул.

Она встала на цыпочки (он был выше на полголовы), прижалась губами к его щеке — быстро, почти по-сестрински. И отстранилась.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи, Алёна.

Она ушла, не оборачиваясь. Он стоял под фонарём, касаясь щеки, и улыбался.

В комнате Алёна сняла пальто, села на кровать. Снегирь на игрушке смотрел на неё красной грудкой.

Она улыбнулась — уже не прячась.

— Мелькнуло, — сказала она себе. — Мелькнуло.

Она не знала, что это было — начало или конец. Но решила не гасить.

Хотя бы до завтра.