сталь и универсам / турбо.

Последняя неделя перед Новым годом выдалась суматошной. Ателье работало на износ — клиенты забегали в последний момент: кому подшить юбку к празднику, кому забрать давно заказанное платье. Тамара, Галина и Люба шили, не поднимая головы, и Алёна сама вставала за машинку, когда не хватало рук. Она не была профессиональной швеёй, но Тамара научила её простым вещам — подрубить низ, пришить пуговицу. Пальцы слушались плохо, цифры давались ей легче, но она старалась. Надя в эти дни была тише воды, ниже травы — сидела в своей комнате, выходила редко, и Алёна почти забыла о её существовании.

Турбо после аварии она не видела и не искала встречи. Лёха приносил накладные от автомагазина — теперь их подписывал новый человек, какой-то Владимир. Алёна спросила как бы невзначай:

— А Туркин что, совсем отошёл от дел?

— Лечится, — буркнул Лёха. — Лена за ним ухаживает. Он, говорят, ходить уже может, но ещё хромает.

— Рада за него.

— Ага, — Лёха посмотрел на неё с недоверием, но промолчал.

Алёна не врала. Рада. Или делала вид, что рада. Какая разница.

Тимур появлялся почти каждый день. Приносил мандарины — целый ящик, поставил в коридоре, сказал: «Вам и швеям на Новый год». Тамара расцвела, Галина захлопала в ладоши, Люба улыбнулась. Алёна кивнула сухо, но на душе стало теплее. Мандарины пахли детством — Новым годом, ёлкой, чем-то забытым.

В среду, двадцать восьмого декабря, в ателье случился перерыв. Клиентов не было, швеи ушли обедать, Надя тоже куда-то исчезла. Алёна осталась одна. Сидела за столом, перебирала квитанции, когда в дверь постучали. Два коротких удара — по манере Тимура.

— Войдите.

Он вошёл — в тёмно-синем свитере, джинсах, ботинках. В руках — маленькая коробочка, обёрнутая в газету.

— С наступающим, — сказал он, кладя коробочку на стол. — Это не подарок. Так, мелочь.

Алёна посмотрела на коробку, потом на него.

— Я не беру подарков от клиентов.

— Я не клиент. Я — Тимур.

— Это не меняет правил.

Он усмехнулся — без обиды, скорее с удивлением.

— Ты всегда такая серьёзная?

— Я всегда такая.

— Тогда открой и посмотри. Если не понравится — выбросишь. Я не обижусь.

Алёна помедлила, потом развернула газету. В коробке лежала ёлочная игрушка — стеклянный шар с ручной росписью: снегирь на ветке рябины. Красивый, хрупкий, явно не рыночный.

— Зачем? — спросила она.

— У тебя в комнате нет ёлки. Я спросил у Риты. Но игрушка может висеть на стене, на гвоздике. Чтобы было хоть что-то праздничное.

Алёна держала шар в руках, поворачивала. Стекло блестело, снегирь смотрел на неё красной грудкой.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что.

Он сел на стул напротив, положил руки на стол. Алёна убрала игрушку в коробку, поставила на подоконник.

— Ты сегодня свободна вечером? — спросил он.

— Нет. У меня работа.

— Работа не волк.

— Для меня — волк.

Он смотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Не давил, не уговаривал. Просто смотрел.

— Алёна, — сказал он. — Я понимаю, что ты не ищешь отношений. Может, у тебя есть кто-то ещё, не знаю. Но мне не нужно от тебя ничего, кроме того, чтобы ты иногда улыбалась. Ты редко улыбаешься. А когда улыбаешься — светлее становится.

Она сняла очки — не оттого, что запотели, а чтобы не видеть его лица в резкости. Без очков он был размытым, почти нереальным.

— Тимур, — сказала она. — Ты не знаешь меня. Ты видишь только то, что я показываю.

— А ты показываешь мало. Но я вижу главное — ты не злая. Ты просто спряталась.

— От чего?

— От жизни. Или от кого-то.

Она надела очки обратно. Мир снова стал чётким, острым. Его лицо — тоже.

— Не лезь в мою голову, — сказала она. — Там грязно.

— А я не боюсь грязи.

Он встал, подошёл к окну, встал рядом. Смотрел на улицу, где падал снег.

— Завтра я уезжаю к маме в Альметьевск. На три дня. Вернусь второго января. Не скучай.

— Я не умею скучать.

— Научишься.

Он повернулся к ней. Они стояли близко — ближе, чем обычно. Алёна чувствовала его дыхание — тёплое, спокойное. Без табака. Он не пах табаком, в отличие от другого.

— Можно я обниму тебя на прощание? — спросил он.

— Зачем?

— Чтобы запомнить.

Она не ответила. И тогда он сам, осторожно, как будто боясь спугнуть птицу, обнял её — за плечи, притянул к себе. Алёна не сопротивлялась, не отстранялась. Стояла, чувствуя его тепло — ровное, ненавязчивое.

— Не бойся, — прошептал он ей в макушку.

— Я не боюсь.

— Боишься. Но не меня.

Он отпустил, сделал шаг назад. Улыбнулся — светло, по-доброму.

— Второго января я приду с подарком. Не отказывайся заранее.

Он вышел. Алёна осталась стоять у окна, глядя на закрытую дверь.

Внутри что-то шевельнулось — маленькое, слабое, похожее на надежду. Она задушила его на корню.

«Не смей, — сказала она себе. — Он молодой, хороший. Не порти ему жизнь».

Но тепло его рук всё ещё чувствовалось на плечах.

Она вернулась к столу, взяла ручку. Написала в амбарной книге дату: 28 декабря.

Рядом — на полях — машинально вывела: «Тимур».

Зачеркнула.

Снова написала.

Потом сняла очки, потерла переносицу.

— Что ты делаешь, Апина? — спросила она пустоту.

Пустота не ответила.

---

Вечером, когда ателье опустело, Алёна закрывала сейф. Надя, которая задержалась под каким-то предлогом, вышла в коридор.

— Алёна, — сказала она. — Этот парень, Тимур... Он ваш ухажёр?

— Это не ваше дело.

— Я просто спросила. Он симпатичный. Вы счастливая.

Алёна повернулась к ней. Взгляд холодный, колючий.

— Надя, вы здесь работаете, а не сплетничаете. Завтра сдаёте отчёт по заказам за декабрь. Не опаздывайте.

Надя улыбнулась — той же приторной улыбкой — и ушла.

Алёна заперла сейф, проверила замки.

Выходя, она заметила на подоконнике коробку с ёлочной игрушкой. Взяла, сунула в сумку.

Дома, в общаге, она достала шар, повесила его на гвоздь у кровати. Снегирь смотрел на неё красной грудкой, рябина горела алыми ягодами.

— Вот и праздник, — сказала она.

Рита, которая сидела на кровати и чистила мандарин, усмехнулась:

— Это тот парень подарил?

— Да.

— Он хороший. Не то что тот, про которого ты молчишь.

— Я ни про кого не молчу.

— Ага. Конечно.

Алёна легла, отвернулась к стене. Снегирь на игрушке отсвечивал в темноте.

Она закрыла глаза. Перед ними — не его лицо. А лицо того, кто ушёл. Но рядом — другое. Тёплое, молодое, упрямое.

«Мелькнуло, — подумала она. — Что-то мелькнуло».

Она не знала, что это было. Но решила не гасить.

Хотя бы до Нового года.